Библиотечка журнала «Советская милиция», 6(36), 1985 г.

Шатохин и не почувствовал, как старая охотница в своих лосиных ичигах, которые из-за больных ног носила и летом, приблизилась.

— Почему двое? — спросил он.

— Сапоги разные, поди-ка, — Мария пальцем указала ему под ноги.

Он отступил на полшага, опустился на колено и разглядел на глине слабые, полуразмытые оттиски подошв. Действительно, два. Первый, покрупнее, — в елочку, другой, поменьше размера на два-три, — волнистый.

Еще светило вечернее солнце, но глинистая полоска под береговым срезом уже ушла в тень. Мудрено было разглядеть старый след. Особенно тот, что с волнистой подошвой: волна больше угадывалась, нежели виделась.

Он одобрительно посмотрел на Марию, улыбнулся. Настроение поднялось. Хорошо, что Мария приехала сюда. Присутствие старой таежницы определенно кстати. Предощущение удачи быстро росло.

— Еще след искать будешь? — спросила Мария, заглядывая ему в глаза.

Он кивнул и продолжал изучать берег. Впереди, пройти шагов триста-четыреста по течению, река делала изгиб, и там, у самого берега, росла, клонилась к воде талина. Зелень ее густой кроны сливалась с зеленью деревьев, росших на соседнем берегу, и заштриховывала перспективу реки. При взгляде издали создавалось впечатление, будто реке нет дальше ходу. Те двое, которых видел молодой пожарный, заслышали вертолет и метнулись к берегу, видно, из боязни, что с воздуха заметят их моторку. Если приезжали во второй раз, ошибки не повторили, на открытом месте лодку не оставили, замаскировали. А кроме как у талины, негде спрятать, берег чистый.

Шатохин быстро направился к талине. Там должны остаться следы. Сердце учащенно билось от волнения. Он раздвинул ветки — след лодки виднелся на влажной глине. След был не похож на первый — здесь лодку чуточку вытягивали из воды, а потом сталкивали. Острый выступ по центру днища оставил глубокую борозду на глине. Около — часто-часто оттиснутые елочки подошв. Волнистых, поменьше размером, не было. Он наклонился, чтобы получше разглядеть, и услышал голос Марии.

— Иди сюда, Алексей, — звала она. Голос звучал негромко, но в нем угадывалось нетерпение. Шатохин осторожно попятился, вышел из веток.

Мария стояла над обрывчиком шагах в пяти.

— Гляди! — пальцем указывала она.

Трава по-над берегом была сильно примята. Кто-то долго-долго топтался на пятачке. «Скорее всего в ожидании. Нервничал, прохаживался», — отметил Шатохин.

Он походил нагнувшись по утоптанной площадке, глянул вниз с обрывчика. В воде, буквально в нескольких сантиметрах от берега, краснел кирпич. Он лежал ровно, на ребре, вода едва-едва прикрывала верхушку и часть взбугривалась над приподнятым уголком. В воде, подальше от берега на полуметровой глубине, был второй кирпич. Солнечный луч доставал его, и он красиво лучился в прозрачной текучей воде.

Шатохин хотел спрыгнуть вниз, вытащить из воды кирпичи, но Мария опять позвала его. В стороне от реки она сделала еще одну находку: след протектора на еловом корневище со сбитой корой. По ширине шины след мог принадлежать легкому мопеду. Шатохин присел на корточки, рассматривал. Да, мопеду.

Он достаточно четко мог теперь очертить путь, по которому ушли украденные меха. До Черданска добрались мопедом, спрятали его около поселка, а потом, уже с мехами, через тайгу укатили на Фроловку. Не укатили — укатил. Один был. Столько шкурок — это целый тюк. Вдвоем на мопеде с такой поклажей ехать невозможно. Тем паче при сильной тряске. На двух мопедах? Нет. Это уж слишком сложно. И ни к чему. Открыть склад, забрать меха — одному вполне под силу. В гонке по тайге тем более напарник не требуется.

Да. Другой скорее всего ждал с лодкой, по берегу прохаживался. Вот как трава потоптана. Погрузились в моторку — и в Нежму. До райцентра от Фроловки водой сотня километров: девяносто по Каргале и десять большой рекой. Стоит постараться, с хорошим мотором за три с небольшим часа до Нежмы добраться можно. Михеева последний обход делала около полуночи. Если вскоре после этого проникли в склад, к утру в райцентр прикатили.

Искать мопед поблизости — бессмысленно. От него, конечно, избавились, но не тут. По пути выбрали место поглубже и утопили. Имели мопед или купили специально, или украли у кого. У кого — выяснить трудно: мопеды не регистрируются, в каждом дворе, где пацан есть, стоит один, а то и два. Но попробовать поискать можно. А лодка своя. Одалживать дважды — привлекать лишнее внимание. Значит, искать, у кого есть лодка и мопед? Нет, пустое занятие. Потратит он неделю, выяснит, а ему скажут: украли. Сезонники со сплавного участка прошлым летом четыре мопеда украли, а заявление всего одно было. А вот поспрашивать в Нежме, какие лодки на плаву были, надо. Загвоздка в том, что внимания на них не обращают. Многие лодки имеют и пользуются ими, весь берег усыпан.

Ладно, это потом. А вот кирпичи для чего тут оказались? Может, просто путались под ногами в лодке, и выкинули их? А может, давно валяются?

Шатохин снова спустился к воде, достал ближний кирпич, об колено разломил пополам. В изломах половинки оказались сухими. Значит, кинут недавно.

Он выпустил половинки из рук, и они бултыхнулись, брызги окатили сапоги. Он долго молча глядел на эти половинки. Мария не докучала своим присутствием, курила трубочку с изогнутым коротким мундштуком. Слабый запах табака долетал до Шатохина.

— Поедем, Мария. — Он оторвал наконец взгляд от кирпичей, обернулся.

— В избы не пойдешь?

Шатохин отрицательно помотал головой.

— И есть не хочешь?

— Нет, — сказал он. — Корни пересчитаем колесами, тогда поедим.

ОБРАТНО ехали помедленнее. Через час самый трудный участок дороги остался позади. Они перекусили. Отдохнули перед новым броском, теперь уж до самого Черданска. Шатохин знал, они скоро расстанутся. По возможности он улетит в райцентр нынче. Мария всегда всем помогала, он пришел, и ему помогла. Хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Подумав, он спросил:

— Скажи, Мария, правду говорят, будто ты за войну шесть десятков медведей убила?

— Добыла, — быстро и сердито поправила Мария. — И привирают люди. Всех сорок пять, а в войну тридцать три, что ли.

— Сорок пять... — повторил Шатохин. — Смелая ты, Мария. Мне вот ни разу живой медведь не встречался.

— И не нужен тебе. У тебя свои медведи, — старая таежница вздохнула, поправила платок на голове. — Помогла поездка? Сказать мне можешь?

— Нужно было съездить. Обязательно. Расскажи-ка лучше, Мария, про медвежью охоту. Интересно.

— Что интересного. Медведю, поди, жить нужно. Не нужда бы, не стреляла...

— Тогда просто про медведей расскажи. Что хочешь.

— Ладно, не люблю рассказывать, тебе расскажу. После войны, еще молода была, попросили для зоопарка медведя поймать. Дело, поди, и не хитрое, если знаешь, как. Эвенки на медведя мало ходят, а отец мой ходил. И ловить умел. Вырубит чурбак, накрепко привяжет к нему короткую конопляную веревку, а на конце петлю завяжет. У медведя тропа своя, пойдет по ней, в петлю мордой и сунется. Мотать башкой станет, пуще петля затянется.

И я такую ловушку сделала. Поставила, два дня проверять ходила — пусто. А потом прихожу, издалека вижу, попался. И прямо перед моим приходом. Спряталась за соснами и слежу, что же косолапый делать будет. А он потоптался, потоптался, берет в лапы чурку и вперед кидает, от себя прочь как бы. Веревка-то на что — тянет. Опять он чурку в лапы — и уж об дерево ее. А чурка отскакивает да в лоб ему. Тут мишка не выдержал и давай колошматить чурку лапами что есть мочи. Я все слежу, что дальше. А он поостыл и землю рыть под собой принимается. Вырыл ямку, чурку туда помещает и закапывает лапами старательно. Медленно пятится и во все глаза глядит туда, где чурку закопал. А она из земли ползет. Он тогда снова закапывать, и опять чурка вылазит. Мне бы сетку на него накинуть да за подмогой бежать. А я сижу в укрытии, за ним слежу и смеюсь от души. Так несколько часов он с чуркой и маялся.

— А сообразить веревку перегрызть не мог? — смеясь, спросил Шатохин.

— Не догадался, — весело закивала Мария.

— Сильно. Еще расскажи, — попросил Шатохин.

— Ладно уж, — Мария воодушевилась. — Иду как-то по лесу. А гроза недавно была. И слышу, треск раздается. Сильнейший, будто из пушки молотят. Остановилась, понять не могу, кто бы мог так. Любопытство разбирает, направилась на треск...

Голос Марии звучал оживленно. Рассказчицей она была отменной, однако Шатохин не слушал. Невольно опять припомнилась утренняя встреча с профессором ботаники. Одна из его сотрудниц видела во Фроловке двоих неизвестных; видела, парень просто не захотел ее впутывать, соврал. Но не приди парень, улети на пожар, и она единственная для оперуполномоченного помощница. А профессор не дал поговорить... С каким бы удовольствием вызвал Шатохин к себе в кабинет повесткой и профессора, и юную любительницу старины, если бы не данное пожарному обещание, если бы не убедился воочию: обладательница керосиновой лампы не могла разглядеть лиц. Значит, и рассказать больше, чем парень, не могла...

Но профессора придется все-таки побеспокоить. Да-да, о поведении Антропянского надо обязательно сообщить руководству университета и, возможно, в обком партии. И дело тут не в личной обиде.

Ну, это сейчас не самое важное. А вот кирпичи. Светящиеся из воды, они явственно вспыхнули перед глазами. Черт знает, чайник, что ли, кипятили на них, голыми руками хватались, а после скинули, на всякий случай, чтобы отпечатков не было. Незаметно опять-таки, чтобы костер разводили.

— Ты не слушал. — Голос Ольджигиной, в котором была легкая обида и укор, вернул его к действительности.

— Нет, нет, — запротестовал Шатохин. — Косолапый щепу разбитого молнией дерева оттягивал, ты его мелкой дробью в зад несколько раз угостила, а он думал, что его щепа так, и сердился. Так?

— Так.

— Поедем, Мария. Только давай я поведу теперь, а ты пассажиркой. Договорились?

Старая таежница согласилась.

С ВЕРТОЛЕТОМ-НАБЛЮДАТЕЛЕМ Шатохин на другой день в половине восьмого утра возвратился в Нежму и, не заходя домой, отправился в райотдел. Несмотря на ранний час, Звонарев был уже у себя, и Шатохин пошел с докладом.

— Много и ничего, — выслушав, подытожил майор. — И у экспертов не густо. Определили, пол полит уайт-спиритом.

— Будем искать, — сказал Шатохин.

— Куда денемся, будем. Вчера из края, из управления звонили. Они посылают в помощь следователя. Первым рейсом прилетит.

Шатохина задело. Как не хотел изобразить невозмутимость, а, видимо, досада проступила на лице. Звонарев поспешил смягчить:

— Ты не обижайся, не обижайся, Алексей. Я помощи не запрашивал. Дело слишком серьезное, у нас сил мало, а время идет. Товарищ прилетит знающий. Глядишь, у него подучишься. Кстати, хорошо будет, если встретишь его. Как младший коллега старшего.

— Хорошо.

Первый самолет из крайцентра прилетал по расписанию около десяти, и Шатохин решил, чтобы не терять зря времени, зайти в редакцию районной газеты, справиться о заметке.

Корреспондента Рассохина не было на месте, он вчера уплыл с катером на дальнюю леспромхозовскую вахту, и Шатохин отправился к редактору. Редактор, пожилой низкорослый человек, всполошился, стоило Шатохину назваться и заговорить о заметке.

— Три года ни звука об охотниках, — редактор быстро прохаживался по кабинету и сыпал словами, — и вот надоумило упомянуть. И так неудачно! Я как услышал о происшествии, так к подшивке кинулся. И какая удачная информация! И что все село уедет, указано, и когда, и на сколько уезжает. Заметка виновата? — Редактор в ожидании ответа замер, глядел на Шатохина.

— Почему все же Черданск? — спросил Шатохин.

— Да не корреспондент придумал. Он стажер, третью неделю у нас. Меня винить нужно. Нас ругают за петитные равнины, крупные то есть материалы даем. Я и потребовал информационные подборки. Сам темы подсказал. Велел по рации с дальними уголками связываться.

— Может, писали, что меха долго не вывозятся, хранятся в тайге?

— Да вообще три года об охотниках не упоминали. Сами убедитесь. — Редактор подошел к застекленному шкафу, вытащил оттуда переплетенные подшивки. — Это упущение наше. Край таежный, а мы о таежниках в редкий праздник упоминаем. Текучка заедает. Собрания, отчеты.

Вместе они принялись листать подшивку. Проглядев газеты за два года, Шатохин убедился, что самокритичный редактор вправду предпочитает отчеты людям тайги.

Что ж, кажется, ошибся. Глянул на часы. Он уже опаздывал в аэропорт и заспешил.

— Так что заметка? Хоть косвенная вина редакции есть? — допытывался редактор.

— Не думаю.

— Спасибо, утешили. — Редактор облегченно улыбнулся. — Не хватало, чтобы районная пресса способствовала...

К единственному в Нежме трехэтажному зданию аэропорта Шатохин подкатил на попутном газике без пяти десять, с опозданием. Издали завидел на летном поле серебристое брюхо «Як-40» и поморщился: как нехорошо вышло, обещал же встретить, что теперь Звонарев подумает.

Оказалось, волновался он преждевременно: этот «Як» — пролетный, с севера, а из края запаздывает, через четверть часа ждут, не раньше. Он походил по скверику. Там было людно. В томительном ожидании пассажиры сидели на скамейках, лежали прямо на траве. Геологи, вахтовики, таежный коренной люд из дальней глубинки. Группами, по одному, семьями. С солидными узлами и чемоданами и с тощими портфеликами.

Четверть часа минуло, и объявили по радио новую отсрочку, теперь уже на полчаса. Шатохин вздохнул: ничего не попишешь, ждать надо.

В сквере бродить надоело, и он направился к высокой из частых металлических прутьев ограде, отделяющей сквер и здание порта от летного поля, посмотреть для разнообразия, как садятся и поднимаются самолеты.

Допотопные «аннушки» сновали часто.

Объявили посадку, и тотчас десятка два пассажиров прихлынули к ограде. Желающих улететь было куда больше, чем мест в «АН-2». Обычная в таких случаях суета и сутолока начались еще до подхода контролера. Шатохин стоял близко от дверцы выхода на посадку, ему пришлось передвинуться вдоль ограды шагов на восемь-десять, чтобы не мешать.

Подошел и встал неподалеку одетый в новую брезентовую робу и кирзовые сапоги мужчина. В руках — по портфелю. Он осторожно поставил портфели у ограды, покосился на Шатохина, закурил. С противоположной стороны ограды к нему приблизился рослый нескладный парень в замасленной форме техника, в сбитых ботинках без шнурков на босу ногу. Шатохин видел авиатехника минуты три назад лазавшим по хребту транспортной «аннушки». Техник изучающе глянул на Шатохина, кивнул мужчине. Тот выплюнул сигарету, наклонился за портфелями, высоко поднял их над головой. Техник через ограду подхватил один портфель, небрежно поставил себе под ноги.

— Полегче, в обоих сервизы, — не выдержал, приглушенно вскрикнул мужчина.

Словно в подтверждение правоты его слов в оставшемся в его руках портфеле звякнула посуда.

— Тяжелый, думал, породу везешь, — буркнул техник в оправдание. Второй портфель, однако, принял осторожно. Подхватил поклажу и пошел, лениво, по-хозяйски ступая, напрямик к самолету, который недавно осматривал.

Шатохин во все глаза глядел на портфель в руках удалявшегося, сильно косолапившего техника. Кажется, он вдруг нашел ответ на мучавший его со вчерашнего дня вопрос: почему на безлюдном берегу Каргалы вдруг очутились кирпичи...

Думая о своем, Шатохин потерял из виду мужчину, передавшего портфели. Когда хватился, поискал глазами, увидел его бегущим к грузовому самолету. Где и когда он проник через забор, Шатохина сейчас мало занимало. И летчики, которые шли, весело переговариваясь, к транспортному самолету, тоже не интересовали.

Он убедился, что мужчина с портфелями сел-таки в транспортный самолет, и торопливо зашагал в здание порта.

По служебному ходу поднялся на второй этаж, постучал в дверь с табличкой «Командир отряда Сидельников».

Он был немного знаком с командиром отряда. Прошлой осенью большой компанией ездили на рыбалку на Дальний остров. Спиннинговали рядышком, сидели у одного костра. Разница в возрасте помешала сближению, Шатохин выбрал общество помоложе. С тех пор они не встречались, но Сидельников должен был помнить напарника по удачной рыбалке.

Командир отряда действительно не забыл его. Сначала коротко вспомнил о поездке, вздохнул, что на большую рыбалку нет времени, а потом уже спросил, чем может служить.

— Меня интересуют все рейсы четырнадцатого июня. Пассажирские и транспортные, — сказал Шатохин. — Утренние особенно.

— Пожалуйста, — охотно согласился командир отряда. — Пассажирских с утра два рейса на север по расписанию, но оба до обеда были задержаны: мало пассажиров, ждали, пока подойдут. У нас горючего перерасход, экономить приходится. А транспортные шли, сейчас запрошу сводку. — Он потянулся к кнопкам селекторной связи.

— Минуту, — поспешно остановил Шатохин. — Вы сами не помните, какие куда летали?

— Знаю, что в Чугуны первый улетел, — ответил командир отряда. — В семь тридцать. Потом, кажется, в Новоярск в восемь с минутами. Вас ведь не удовлетворит, что я вспомню? До полудня грузовых не меньше шестнадцати было. Как все упомнишь.

— Хорошо. Попросите, пожалуйста, сводку. Самую подробную. Но не за один день — с седьмого по четырнадцатое.

— Хорошо, — кивнул Сидельников. — Я все сделаю, как просите. Но вас интересует все-таки четырнадцатое или все дни?

— Четырнадцатое.

— Простите, я догадываюсь, ваш визит, наверное, связан с кражей в Черданске. Мне показалось, вы не хотите, чтобы (командир отряда кивнул на дверь) мои работники знали о вашем интересе. Можно откровенно, вы подозреваете кого-то?

— Можно. Боюсь, кто-то из ваших замешан в этом деле.

— Вы подозреваете летчиков?

Шатохин промолчал.

— Я не выспрашиваю, — продолжал Сидельников. — Хочу просто уточнить. Начальник ваш отдает распоряжение тщательно проверять багаж и документы у всех вылетающих. Если при этом не доверять летчикам... где же логика? — Лицо Сидельникова порозовело. — Может, вы скажете, кто-то из летчиков и взломал склад?

— Нет. Хотя и этого исключить не имею права...