Библиотечка журнала «Советская милиция», 6(36), 1985 г.

Валерий Привалихин

Время сбора папоротника

Повесть

* * *

Николай Ярмолюк

Чужая беда

Повесть

По законам мужества

ЗАКОНЧИЛСЯ рабочий день, наступил тихий весенний вечер. Оперуполномоченный уголовного розыска Забайкальского управления внутренних дел на транспорте лейтенант милиции В. Хусаинов собирался провести его дома. И вдруг зазвонил телефон. Плачущая женщина сбивчиво рассказала, что в ее квартире буянит пьяный родственник. Валерий быстро оделся и вышел. Он знал учинившего скандал. Не единожды приходилось успокаивать его. Увещевал, предупреждал, а тот все не угомонится. Видимо, придется принять самые строгие меры.

Увидев сотрудника милиции, дебошир запер дверь и заявил: «Буду стрелять!» Ружье в руках одурманенного хмелем! Не хватало еще, чтобы жильцы подвергались опасности...

Хусаинов и прибывшие на место происшествия участковый инспектор О. Красношеев и дружинник Е. Мутин приблизились к дому. И тут же из окна раздался выстрел. Выступ стены предохранял работников милиции и их помощника. Но чтобы попасть в квартиру, необходимо сделать короткую перебежку. Времени на размышление не было: пальба продолжалась, могли пострадать случайные прохожие.

И Валерий покинул укрытие. Он уже почти добрался до двери... Преступник успел выстрелить еще раз. Смертельно раненный Хусаинов упал у порога.

Убийца мигом протрезвел. Поняв наконец, что натворил, он обмяк и прекратил сопротивление.

Валерий Хусаинов прожил свою короткую жизнь так, как требовала того честь коммуниста. Бесстрашный лейтенант милиции награжден посмертно орденом Красной Звезды.

Валерий Привалихин

ВРЕМЯ СБОРА ПАПОРОТНИКА

Повесть

НАЧАЛЬНИКУ Нежемского райотдела милиции товарищу Звонареву.

Телефонограмма:

«Сегодня, четырнадцатого июня, в двенадцать часов тридцать минут на радиосвязь со мною вышел Черданск. Говорила жена заведующего местным магазином-складом коопзверопромхоза Михеева Анна. Примерно четыре часа назад она решила полить огород и отправилась на реку. Склад-магазин стоит на берегу, и воду она берет вблизи. Зачерпнув воды, Михеева посмотрела на дверь склада. Навесные амбарные замки были на месте, металлическая щеколда с замком на конце перепоясывала дверь, однако положение щеколды было несколько необычным: она пересекла дверь не наискосок снизу чуть вверх, как всегда, а прямо. Подбежав к двери, Михеева обнаружила, что щеколда держится концом на подставленной палке. Амбарные замки заперты, и пломбы на месте. Только у обеих пломб проволока порвана и кое-как, на живульку, скручена. Михеева кинулась звать соседку — Зинаиду Карнаухову. Нужно было срочно посмотреть, не украдено ли что со склада. Открыть замки Михеева не могла — ключи от магазина и склада у мужа, а он в тайге. Посовещавшись с соседкой, она топором сбила замки. Шкурки белки, ондатры, горностая висели в связках на месте. Зато не оказалось ни одной собольей, норковой, лисьей. Все наиболее ценные меха со склада исчезли. Михеева не помнит в точности, сколько штук шкурок было, но одних соболей — более двух сотен. Кроме того, из сейфа пропали около шести тысяч рублей и квитанции строгой отчетности. Сейф Михеев запирал, но ключ хранил в столешнице письменного стола, на складе. Ключ пропал. Из склада пушнины внутри помещения дверь ведет в магазин, где множество дефицитных товаров для охотников. Незаметно, чтобы туда пытались проникнуть. Ночью или утром украли меха и деньги, Михеева не знает. Твердо может ручаться только за одно: не раньше полуночи. При складе-магазине она сторож. Без четверти двенадцать сделала последний обход, проверила замки и пломбы, все было цело... У Карнауховой рация в доме, но связаться сразу с райцентром они не могли, не умели пользоваться. И никто в Черданске не умел. В поселке осталось пятеро взрослых. Охотники-промысловики с женами и старшими детьми — и муж Михеевой тоже — выехали позавчера в тайгу, на заготовку папоротника-орляка. Ни пожарной команды, ни ботаников, которые квартируют в нескольких километрах от поселка, найти утром не удалось. Так женщины и метались по поселку, пока не прикатил на моторке с рыбалки средний сын Карнауховой и не настроил рацию. О происшествии Михеева просила немедленно сообщить в милицию.

Радист районного узла связи Петр Пономаренко. 14 июня. 12 часов 42 минуты».

УТРО для старшего оперуполномоченного уголовного розыска Шатохина не было мудренее вечера.

Беспокойство, что время идет, уходят, может быть, самые драгоценные часы, а он лежит себе в постели и толком не знает, как поступить дальше, вытолкнуло его из сна. Он открыл глаза.

Рассветные солнечные лучи щедро лились во все три окна просторной комнаты. Он невольно зажмурился, подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету, потянулся до хруста и вскочил. В секунды надел брюки и рубашку. Босиком по застланному сплошь цветастыми домотканными половиками полу прошел к комоду.

Верхняя часть боковой стены, около которой стоял комод, была вся завешана почетными грамотами и благодарственными письмами. Они принадлежали хозяйке избы — одинокой старухе-эвенкийке Марии Ольджигиной. В молодости, перед войной, хозяйка была самой знаменитой в округе охотницей. Никто не приносил больше нее из тайги меховых шкурок. А в голодные годы, в Отечественную, она одна кормила целый поселок, который был тогда куда крупнее нынешнего, сохатиной и медвежатиной. И шкурок продолжала добывать много, даже сверх прежнего. В войну кто-то из благодарности назвал ее кормилицей. Она не хотела, в двадцать лет — и такое прозвище, но прилипло, иначе с той поры ее редко кто звал...

Шатохин вчера вечером долго стоял около стены, рассматривал непривычного вида поблекшие от времени, выгоревшие на солнце грамоты и письма. И сейчас, неторопливо застегивая пуговки на рубашке, вглядывался в собственноручную подпись на грамотах Всесоюзного старосты Калинина.

Отстранился от стены, вернулся к кровати. Нашарив под ней свои шерстяные носки, натянул быстренько на ноги. Сапоги стояли за порогом в узеньком коридорчике между комнатой и кухней. Он обулся.

Хозяйки дома не было. Вчера, предложив ему свою избу для ночевки, она ушла к Карнауховой. Однако рано утром уже вернулась. Об этом говорили миски с вяленой олениной, с хлебом, стоящие на кухонном столе, между ними — рассыпанный пучок черемши с крупными, полуаршинной длины стеблями, на металлической подставке — чайник. Вечером всего этого не было. Шатохин притронулся к чайнику: горячий, недавно вскипел.

Есть пока не хотелось. Чаю бы, пожалуй, выпил. «Попозже», — сказал он себе вслух и вышел из избы.

Хозяйку он увидел в огороде. Около бревенчатой кособокой баньки с земляной крышей высилась огуречная грядка. Хозяйка возилась на ней.

— Здравствуй, Мария! — поприветствовал с крыльца Шатохин.

Старой охотнице нравилось, когда ее называли по имени, не добавляя ее сложного и не подходящего в сочетании к русскому имени отчества. Шатохин уловил эту слабинку и вставлял в обращение к ней чуть ли не в каждую фразу «Мария».

— Здравствуй, — отозвалась она. Ее низенькая сухая фигурка, точь-в-точь как у девочки-подростка, медленно выпрямилась.

— Я скоро вернусь, Мария! — сказал он, жестом показывая, что идет на речку умыться.

На ее темном в обильных морщинках лице появилась улыбка. Она согласно закивала.

От избы старой таежницы михеевский домик стоял через один. Можно было бы зайти сейчас. Сквозь сон, когда светало, Шатохин слышал тарахтенье моторки, мужские голоса. Наверняка Михеев, за которым он посылал карнауховского сына Федьку, приехал. Выйдя за калитку, Шатохин поколебался: «Может, сразу зайти?» Махнул рукой: «Успеется, минуты ничего не решают». И отправился к реке.

Неширокая с заросшими пихтачом покатыми берегами река вся лучилась в этот погожий утренний час. В незамутненном быстром потоке просматривался каждый окатыш, каждый выступ на каменистом дне. Наклонившись с мосточка, Шатохин умылся холодной, сводящей пальцы водой. Вытирая лицо носовым платком, вгляделся в противоположный берег. Там, где раскинулся поселок, лес был вырублен подчистую, а вот к левому берегу, чуть ли не к самой кромке воды, подступала густая хвойная поросль. В местечке наискосок от мостика была небольшая плешина, и там валялись две неперевернутые лодки.

Шатохин покосился на близкую брусовую стену склада-магазина, покачал головой. Мало того, что поселок невелик, всего двадцать два двора, так чья-то умная голова додумалась построить склад для таких ценностей на отшибе. Не обидно бы еще, если бы строили склад в ветхозаветные времена, а то ведь недавно, семи лет не минуло. Тут и подходящего момента особо выбирать не нужно. Когда поселок опустеет, на папоротник или рыбу люди отправятся, и хозяйничай в магазине и на складе. Хоть бы уж лайку к дверям догадались привязать, вон по поселку их без толку сколько бродит... Он вчера, прилетев в Черданск с оперативной группой, удивлялся, как раньше никто не соблазнился: и замки, к которым трех ключей из связки не надо пробовать, и охрана, и само месторасположение склада — все на чистую совесть людскую да на отдаленность рассчитано. Однако вчера он был настроен куда боевее. Он не думал, что дело окажется легким, но хотя бы на малейшую зацепочку надеялся. Не тут-то было. Никаких следов. Ни внутри, ни снаружи. И гордость районного розыска редкой не только для здешних мест породы ротвейлеров пес Хан суетливо покрутился по складу, держа морду кверху, и, выскользнув на крыльцо, застыл, к удовольствию наблюдавших за ним с почтительного расстояния лаек. «Пол чем-то полит, запах отбивает», — сказал сержант-кинолог Бахарев.

Зря Шатохин надеялся что-нибудь узнать с помощью Анны Михеевой. У нее хватило сил толково объяснить радисту, как все произошло, а потом она слегла в постель от потрясения. Говорить долго с ней невозможно, состояние такое — в пору вызывать санитарный самолет. Да нового ей и нечего добавить. Как, впрочем, и другим поселковым женщинам.

Подводя к полуночи итог, Шатохин мог с грустью констатировать, что не продвинулся в поисках ни на сантиметр. Он не переставал верить в успех, но дело уже казалось запутанным. Уж коли те, кто украл меха, сумели замести следы, то и дальше у них все хорошо рассчитано.

И вот сейчас, стоя на мосточке, щурясь от слепящего солнца, он старался вникнуть в эти расчеты.

Увлеченный своими мыслями, он не заметил, как сзади подошли. Обернулся на короткое покашливание. Перед ним стоял худой высокий мужчина средних лет в поношенном сером костюме, в рыбацких броднях со спущенными раструбами. Обветренное остроносое лицо было хмурым.

— Михеев я... — сказал мужчина, когда взгляды их встретились. — Приехал вот...

— Понятно... — Шатохин покивал сдержанно. Мыслями переключаясь на собеседника, сошел с мосточка, медленно направился вверх, к складу. Михеев на полшага позади — следом.

— Как жена? — спросил Шатохин, садясь на ступеньку крыльца.

— Плачет. Чего хорошего... — буркнул Михеев.

— Говорила жена, что осталось?

Михеев кивнул, косясь на опечатанную дверь склада, заговорил не сразу:

— Самые дорогие забрали. Четыреста двадцать шкурок. Соболя и лису в основном. Норки немного... Из сейфа денег пять семьсот.

— Ключ-то от сейфа почему не клали подальше?

— А меха висели, не деньги? — вопросом ответил приемщик.

— В сейфе живые деньги.

— И эти живые, — не захотел согласиться Михеев. Он не был трусоват, понимал, что вина его и особенно жены не убавится ни на йоту, независимо от того, будет он поддакивать сотруднику милиции или спорить с ним.

«Хорошо, в данный момент не принципиально», — подумал Шатохин, спросил:

— Почему меха на складе оказались? Когда сдавать положено?

— Из края в район когда приезжают, и от нас забирают.

— И когда обычно?

— По-разному. И весной бывает, и до осени тянется иногда. В прошлом году, как орляк заготовили, вместе с ним и меха вывезли.

— И не портятся?

— Шкурки-то? — Михеев переступил с ноги на ногу. — Что им сделается? Обезжирены поди. Лишь бы моль не пожрала.

— В поселке все знают, что меха не вывезены?

— Тут все всё знают, — усмехнулся Михеев.

— А в районе? Когда долго не забирают шкурки, не требуете, чтобы приезжали? По рации, скажем, с начальством насчет мехов не говорили?

— Нет. Зачем? — удивление мелькнуло в глазах у Михеева. Это удивление выразило куда больше, нежели хотел сказать приемщик. Он привык верить, был искренне убежден, что любой поступок, распоряжение начальства продиктованы здравым смыслом и заботой о деле, и не допускал мысли о чьей-то нерасторопности, о головотяпстве. А оставлять на долгое хранение в глухомани в избушке с дверью едва не на подпорочке ценностей на добрую сотню тысяч рублей и думать, что никто не позарится, не соблазнится — это ли не головотяпство? Если не больше.

Конечно, и спрашивать Михеева лишнее. Раз меха тут лежат, какой секрет. Подавив раздражение, приемщик-то ни при чем, Шатохин спросил:

— А про папоротник, что всем селом выезжают за ним, тоже всем известно?

Михеев опять невесело усмехнулся, пошарил в боковых карманах пиджака, вытащил из правого потертую, свернутую в несколько раз газетку и подал Шатохину.

— Районка наша.

Шатохин обратил внимание на руки Михеева. Это были руки вечного трудяги: оббитые, жилистые, с обломанными ногтями и шишками-наростами на сгибах пальцев, со следами многих затянувшихся застарелых порезов и ссадин. При виде этих рук невольно вспомнилось, как вчера эксперт-криминалист Зверев высказал предположение — не сам ли приемщик отмочил такое, уж больно чисто сработано. Шатохин для себя поначалу тоже не исключал, но концы с концами не сошлись, и версия быстро отпала. Он безуспешно пытался спорить со Зверевым. «Увидишь, я прав окажусь, сами они», — сказал эксперт на прощанье, садясь в самолет.

Шатохин расправил газетку, сразу выловил заголовок «На заготовку папоротника — всем селом», прочитал:

«Хороший урожай папоротника-орляка созрел в лесах под Черданском. Охотники-промысловики местного отделения коопзверопромхоза вместе с членами семей не первый год выезжают на заготовку ценного пищевого продукта, идущего на экспорт. Пример подает приемщик пушнины Черданского склада-магазина М. И. Михеев. В прошлом году он вместе с сыновьями-школьниками Михаилом и Сергеем собрал больше всех папоротника-орляка. Нынче Михеевы намерены повторить успех. Массовый заезд в тайгу состоится завтра. Сбор папоротника продлится декаду».

Шатохин бегло взглянул на выходные данные: газета за 12 июня. Подписи под заметкой не было, и он спросил:

— Кто это писал?

— Да корреспондент недавно по рации просил об охотниках что-нибудь, Рассохин.

— И часто он пишет о вас?

— Да нет.

— А в прошлом году о заготовке папоротника было в газете?

— Кажется, нет. Точно, не было.

— Ладно. — Шатохин встал. — Один или с сыновьями приехали?

— Один.

— Ступайте пока домой. Я попозже зайду.

Они обогнули угол береговой постройки, вышли к крыльцу магазина. От него широкая тропа в полынной густой заросли была пробита напрямую до михеевской избы. Шатохин простился и некоторое время следил, как неторопливыми крупными шагами удаляется по тропе приемщик. Глядя в широкую сутуловатую спину, Шатохин не испытывал разочарования. Большего он и не рассчитывал получить от встречи.

Беспокойство с новой силой охватило его, когда Михеев, толкнув калитку, скрылся из виду. Быстрей нужно предпринимать что-то, иначе начнется топтание на месте, и пиши пропало. Перекусить на скорую руку и отправляться к ботаникам, к пожарным. К Ольджигиной лучше не заходить, с завтраком повременить можно, а то, пока ест, пожарные чего доброго улетят. В сушь у них работки хоть отбавляй.

Газету с заметкой о выезде всем поселком на папоротник он держал в руках. Шатохин не думал оставлять ее себе, получилось нечаянно. Еще раз глазами скользнул по строчкам. Конечно же, заметка ни при чем. Судя по отсутствию следов, к ограблению склада готовились основательно... И время, когда снарядиться за мехами, вряд ли по заметке выбирали. Однако надо выяснить, с чего вдруг эта заметка появилась в газете. И в районном коопзверопромхозе побывать необходимо.

Шатохин сунул газету в карман брюк и зашагал по дорожке, не круто забирающей от берега.

Пожарные размещались в трех километрах от Черданска. Рядом с их базой высилась срубленная из бревен двадцатисаженная вышка. Ее макушка ориентиром торчала над лесом. Издали казалось, будто вышка затерта глухим ельником. На самом деле она стояла на краю большого луга рядом с просторным домом. Еще лет пятнадцать назад, Шатохину рассказывали, там был метеопост, а после отъезда служителя дом долго пустовал, пока пожарные не облюбовали его себе под базу. Луг там исключительно ровный, без ухабов, достаточный по длине для взлета и посадки самолетов; родниковое озерко рядом, и до речки с полкилометра — что еще надо.

Пожарные бригады, с весны и до листопада квартировавшие в доме бывшего метеопоста, были не местные, одна сменяла другую из года в год. Однако нынешняя команда из республики Коми приезжала второй сезон подряд.

Шатохин хорошо был знаком с начальником команды — тридцатилетним коренастым крепышом Тисленко, говорившим с приметным украинским акцентом. Прошлым летом Тисленко останавливался ночевать в районной гостинице. Устроившись в пятиместном номере, он поставил портфель под кровать и пошел прогуляться. Вернулся поздно и лег спать, а утром обнаружил, что из портфеля пропали бинокль и старенький «Фотокор», память об отце, знаменитом некогда черниговском фотографе. Не с кого было спросить, в номере пусто. Без особых надежд пришел к Шатохину в середине дня, а вечером уже получил обратно пропавшие вещи. Дело было простым, но Тисленко счел его верхом профессионального искусства, проникся глубокой симпатией к Шатохину... Нынче, приехав вскоре после майских праздников, Тисленко не забыл наведаться к нему в райотдел.

И вот сейчас Шатохин опять должен был встретиться со своим новым приятелем. По тропке, ведущей через ельник, он подходил к базе.

На макушке вышки отчетливо обозначился щелистый дощатый настил, проступила каждая перекладинка лестниц, когда ели раздались, и весь луг, узкий и длинный, вынырнул как на ладони.

На ближней окраине луга — вышка, внушительная вблизи, чуть дальше — ткнувшийся в зелень травы вертолетик, лопасти которого, словно ветки плакучей ивы, свисали до земли, и около самых елей — дом.

Начальника отряда Шатохин нашел около дома. Сидя на чурбаке за наспех сколоченным вкопанным в землю столом, Тисленко чинил рацию. Он не удивился приходу Шатохина, может, потому, что приглашал месяц назад к себе в гости. (Правда, просил выбирать погоду попасмурней, лучше всего, когда работает главный пожарный — дождь.) Он поднял осунувшееся лицо, в усталых глазах вспыхнули на мгновенье и погасли теплые искорки. Вяло через стол протянул руку.

— Рацию грохнул, — пожаловался он, знаком приглашая Шатохина садиться.

Об ограблении Тисленко не слышал. В двух сотнях километров северо-западнее Черданска горела тайга, занялся низовой пожар. Позавчера утром они вылетели туда всей командой и вернулись нынче на рассвете.

— Деятели, — выслушав, слабо усмехнулся Тисленко. — Я уж в прошлом году приметил. Все равно что сейф с деньгами среди тайги бросили. Еще бы на ветках шкуры развесили... Слушай, ну я ничем тебе не могу быть полезен. Если ты на моих парней, то...

— Почему так обязательно. Может, видели подозрительное что раньше.

— Вряд ли. Мы тут в своем котле варимся. Озираться недосуг.

— И все-таки. Поговорить надо.

— Не, это несерьезно, — запротестовал Тисленко. — Парни манатки не смогли дотащить до крыльца, — махнул он рукой через плечо. (В траве, шагах в пятнадцати от крыльца, в беспорядке были набросаны вещмешки, бензопилы, парашюты.) — Полчаса как уснули. Отдохнуть надо. Того и гляди снова лететь. Сам бы спал, если бы эта дурочка не грохнулась с высоты, — кивнул он на рацию.

Видя, что Шатохин обиделся и не собирается возражать, продолжал после паузы:

— Не дуйся. Ну, разбужу их. О чем говорить с ними будешь? Тебе ж нужно, чтоб они вспоминали. А они про маму не вспомнят сейчас, больше суток не спали, вымотались. Проснутся — поговоришь. А если тебе некогда будет, сам их расспрошу. Договорились?

— Хорошо, — подумав, согласился Шатохин и встал.