Нахимов

Нахимов с насмешкой называл пароходы «самоварами», и от этого пошли анекдоты, что он якобы не признавал паровых судов. Рассказывают, как однажды он встретил на Графской пристани Севастополя молодого мичмана, который служил на пароходе: «И не стыдно ли вам, в ваши лета, на самоваре служить?» И пошла гулять сначала по городу, а потом и по страницам книг история о несовременном адмирале с отсталыми взглядами. Но не о преимуществах парусников или недостатках пароходов говорил Нахимов; он устыдил мичмана потому, что на собственном опыте убедился: офицер должен начинать службу на парусном корабле — только в этой колыбели может вырасти настоящий моряк.

На родине порядка и машин

Англия вступала в XIX столетие в клубах пара, изобретение Джеймса Уатта начинали использовать в шахтах, на фабриках, железных дорогах и судах. В 1825 году первый английский паровоз потянул вагоны с пассажирами и платформы с углём. Не пройдёт и четверти века, и уже вся страна будет пронизана железными дорогами, словно венами и артериями, по которым заструится кровь английской промышленности: уголь, металл, хлеб, хлопковые и шерстяные ткани; их будут грузить на английские корабли, чтобы везти в многочисленные колонии. К середине века Англию будут называть мастерской мира и мировой империей, в которой никогда не заходит солнце.

Чтобы иметь связь с колониями и поддерживать владычество на морях, Великобритании нужен был первоклассный и многочисленный флот. В 1814 году британский флот имел 125 линейных кораблей и 145 фрегатов. Для сравнения: французский флот насчитывал 71 линейный корабль и 45 фрегатов, Россия обладала сорока линейными кораблями, пятнадцатью боевыми фрегатами и пятью учебными.

Большинство английских моряков служили на торговом флоте, по законам страны не менее трёх четвертей экипажа должны были составлять англичане. Чтобы иметь резерв опытных моряков, власти вели списки всему населению прибрежной зоны, которое было обязано выставлять определённое число лиц для военно-морской службы. Понятно, что матросы торгового флота старались избежать службы всеми способами: причинами тому были суровые порядки на военном флоте, бесконечные войны и половинное жалованье. Поэтому были учреждены специальные вербовочные службы, которые в британских и ирландских портах отлавливали моряков. Как правило, их находили в портовых кабаках, спаивали, подсовывали договор о «добровольном» желании служить, а на следующее утро они обнаруживали себя уже на корабле далеко в море.

В Британии существовала практика отправлять на флот преступников, поставив их перед выбором: тюрьма или корабль. Жизнь на военном корабле, конечно, сурова, но всё же лучше, чем в тюрьме, к тому же матросам платили жалованье. Необходимость управлять преступниками и опасность потерять насильно набранных матросов требовали жёсткой и даже жестокой дисциплины, телесные наказания применялись широко и повсеместно. Увольнительные получали только проверенные матросы и только в заграничных портах. Дезертиров отыскивали, пороли и возвращали на корабль. Кроме того, они лишались призовых денег. Как говорил Уинстон Черчилль, на английском флоте господствовали «содомия, ром и плётка».

Существенным отличием английского флота от русского было то, что матросами там становились в основном моряки, и только в случае крайней нужды сухопутные. Поэтому времени на выучку требовалось меньше, знание морской службы было лучше, хотя их обучали «на ходу». На новые российские корабли команду набирали, как правило, целиком из рекрутов, и пока матрос овладевал навыком бегать по вантам, словно по деревянной лестнице, проходил не один год. Только в 1852-м было принято решение комплектовать флот выходцами из Причерноморья и Прикаспия.

Особый цех в России составляли вольные матросы, но число их было невелико: в 1834 году на Чёрном море — 1600 человек, на Балтике — 100. В основном они жили в приморье, от Азова до Одессы, нанимались на пять лет, быстро осваивались на военных кораблях, получали профессиональную выучку и служили марсовыми матросами. По окончании срока заводили семьи, покупали дома недалеко от моря и нанимались на торговые суда. Ходили по Чёрному и Средиземному морям и даже в океаны. Одевались они по-малороссийски: в широкие штаны и рубахи, иные носили жилеты и короткие кафтаны, на голове — бараньи шапки, по местному обычаю брили бороду. В 1854 году 350 таких вольных матросов явились к Нахимову с просьбой определить их в марсовые, чему он был очень рад.

В 1852 году британское правительство ввело новые правила комплектования флота нижними чинами, отменив насильственную вербовку, что, конечно, значительно улучшило состав экипажей; по новому положению нижние чины флота вербовались на пятилетний срок, по истечении которого вербовочный договор мог быть возобновлён; на службу принимались как взрослые, так и юноши пятнадцати-шестнадцати лет — они служили юнгами.

Офицерами военного флота становились преимущественно дворяне, окончившие портсмутский Королевский морской колледж, основанный в 1729 году. Но ими могли стать и выходцы из нижних флотских чинов, которых командиры кораблей на основании древнего закона производили в мичманы.

Слабым местом английского флота считалась артиллерийская подготовка, поскольку Британское адмиралтейство экономило на порохе и практически не выделяло его на учебные стрельбы67.

В свой первый, учебный, поход Нахимов в Англии не бывал, так что теперь ему представился случай посмотреть страну и познакомиться с английским флотом. К тому же выяснилось, что фрегату требуется серьёзный ремонт: лопнули гаки — специальные крюки в блоках для подъёма грузов, причём не один, не два, а целых семь штук; одним из лопнувших гаков убило унтер-офицера.

На шлюпе «Ладога» тоже нашлось немало повреждений: оказались негодными помпы, треснули лонг-салинги на фок-мачте. А ведь на всей корабельной оснастке в Кронштадтском порту поставили казённое клеймо, удостоверявшее, что она прошла испытания! Особенно заметны были недостатки фрегата в образцовой Англии, где царили аккуратность и размеренность во всём, а не только в корабельном деле.

Пока шёл ремонт, офицеры осматривали порт и английские корабли. Больше всего поразила моряков прекрасная сохранность кораблей — срок их службы оказался втрое дольше, чем у российских, строившихся из сырого леса. Конечно, климат Англии и её незамерзающие порты нельзя сравнивать с отечественными, однако, памятуя о виденном в Кронштадте, Завалишин не преминул высказаться: «...причиною долгого сохранения кораблей в Англии всё-таки был образцовый порядок, соблюдаемый в гаванях»68.

Офицеры знакомились с условиями службы английских коллег, сравнивали их с порядками на русском флоте. Оказалось, капитан британского корабля не занимается его вооружением — для этого назначается старший лейтенант, не ведает провиантом и хозяйством — есть специальные комиссары. Статус мичмана английского флота тоже отличался от статуса российского: он не был офицером.

Русским офицерам в Англии понравилось многое: и состояние кораблей, и порядок в портах, и образцовые шоссейные дороги, по которым дилижансы мчались в строгом соответствии с расписанием. Словом, это было время, когда, по ироничным словам Чарлза Диккенса, «мы, британцы, окончательно установили, что и мы сами, и всё в нашей стране — венец творения, а тот, кто в этом сомневается, повинен в государственной измене»69.

Увиденное в Англии давало пищу для размышлений, споров, обсуждений, повод для сравнений с русскими порядками и привычками. Наблюдательный и внимательный Нахимов многое замечал, откладывал в памяти и делал для себя выводы: лучшее в самой промышленно развитой стране мира нужно перенимать. Недаром для оснащения своего фрегата «Паллада» он будет заказывать механизмы в Англии или изготавливать их в России по английским чертежам.

Из Портсмута трое товарищей — Нахимов, Завалишин и Бутенёв — отправились в Лондон почтовым дилижансом. Ехали весело, радовались тёплому октябрю, больше походившему на петербургское лето, оживлённо беседовали и смотрели на маленькие городки и деревни, что расположились вдоль дороги, с крошечными садиками и аккуратно выкошенными зелёными лужайками, на поля, словно намеренно сбегавшие с окрестных холмов, чтобы путники полюбовались их цветущим видом.

Ещё одной причиной хорошего настроения мичманов было соседство: в шестиместном дилижансе напротив них расположилось английское семейство — отец с двумя хорошенькими дочками. Офицеры галантно уступили им свои, более удобные, места и всю дорогу обменивались между собой замечаниями относительно внешности молоденьких девиц. Каково же было их изумление, когда в Лондоне отец семейства, вручая им свою визитку, заговорил на чистом русском языке! Оказалось, он занимался торговлей, родился и жил в Архангельске. Теперь настала очередь девиц посмеяться над незадачливыми молодыми людьми. Особенно оконфузился Нахимов, когда девушки, постреливая глазками и улыбаясь, напомнили ему, как они встретились с ним в Архангельске на званом вечере. Вот тебе и нелюдим! Об этом эпизоде Нахимов другу не сообщил, зато его живописал Завалишин70.

В Лондоне поселились в центре города на квартире, которую нашёл и снял для них Лазарев: удобно и относительно недорого — за 22 шиллинга в день с утренним чаем. Чем занимались в Лондоне? — Выполняли поручения Лазарева, в свободное время посещали театры, музеи, Вестминстерское аббатство, Тауэр, парламент — словом, побывали везде, где обычно бывают гости Лондона. Ездили в Оксфорд, Виндзор и Гринвич. В Гринвиче осмотрели обсерваторию, посетили инвалидный дом для моряков, послушали рассказы ветеранов, служивших под началом адмирала Нельсона; обратили внимание на тамошнюю богатейшую библиотеку морской литературы, которая играла роль клуба для моряков и никогда не пустовала. Когда Лазарев задумает создать похожую библиотеку-клуб в Севастополе, он найдёт у Нахимова горячую поддержку.

В Лондоне мичманы заказали для казённых нужд морские карты и приборы. Всё было исполнено превосходно, качества отменного; правда, цены на астрономические инструменты тоже оказались астрономическими. Однако деньги у офицеров имелись, и каждый посчитал необходимым купить ещё и лично для себя секстант, карманный хронометр, зрительную трубу и рупор. Многие приобрели двуствольные ружья и пистолеты. Нахимов тоже заказал ружьё, остался им очень доволен, но стрелял из него недолго — по дороге из Кронштадта в родное имение его украли.

Накопительством никто не занимался, и денег на театры, музеи и покупку необходимых инструментов не жалели. Но и сорить деньгами в игорных домах, ресторанах и увеселительных заведениях у офицеров было не принято. «Зачем мичману жалованье? — впоследствии говорил Нахимов молодым офицерам. — Разве только затем, чтобы лучше выкрасить и отделать вверенную ему шлюпку или при удачной шлюпочной гонке дать гребцам по чарке водки». И поучал: «Всё ваше время и все ваши средства должны принадлежать службе».

Отдавая должное уровню английской промышленности и качеству вещей, он, однако, не приходил в восторг от английской практичности, разделяя мнение И. А. Гончарова, побывавшего в Англии на фрегате «Паллада». В Англии, считал писатель, всё подчинено практичности, и сама жизнь в ней течёт, как будто работает одна хорошо отлаженная машина. Что же здесь плохого, спросим мы — и получим ответ писателя: «...не заметно... жизни, то есть её бурного брожения. Торговля видна, а жизни нет; или вы должны заключить, что здесь торговля есть жизнь, как оно и есть в самом деле... Нет ни напрасного крика, ни лишнего движения, а уж о пении, о прыжке, о шалости и между детьми мало слышно. Кажется, всё рассчитано, взвешено и оценено...»71

Вот и Нахимов, уже став адмиралом, нелестно отзывался о прагматизме английских моряков. Во время визита на Мальту великий князь Константин Николаевич спросил адмирала Паркера, счастлив ли он. «О, — ответил англичанин, — я считаю себя счастливым с того дня, когда мы после Наполеоновских войн на шпиле флагманского корабля делили призы и мне достался, на мою долю, полный миллион фунтов стерлингов». — «Что же это за счастье? — заметил Нахимов. — Ежели подумать, сколько пришлось сжечь неприятельских транспортов, сколько погубить людей для того, чтобы одному адмиралу получить плату в миллион фунтов стерлингов! Что же получили подчинённые его?! Помилуйте! Это мыслимо только в разбойничьем государстве, где все помешаны на богатстве и на роскоши. Я полагаю, что это совсем не прельстило бы русского адмирала, например, М. П. Лазарева. Вот было бы лестно идти драться с неприятелем, когда ваши корабли в боевой готовности, когда вы уверены в своих офицерах и командах. Да, это я понимаю! И когда после одержанной славной победы вы можете с гордостью сказать, что исполнили свой долг»72.

В исполнении долга он будет видеть смысл своей жизни, да и сама смерть его в Севастополе есть исполненный до конца долг.

От Канарских островов до Рио-де-Жанейро

Двадцать восьмого ноября вышли, наконец, из Портсмута. Оставив за кормой Францию, Испанию и Португалию, при попутном ветре без происшествий дошли за 12 дней до Канарских островов, где встали на якорь в порту Санта-Крус. Этот быстрый переход вознаградил команду за проволочку первых месяцев экспедиции.

О Тенерифе, самом крупном острове архипелага, Нахимов читал у Ю. Ф. Лисянского:

«На самом рассвете увидели мы остров Тенериф, находившийся от нас на юго-западе в 45 милях. Но поскольку в это время над высотами носился ещё туман, то Пик (вулкан Тейде высотой 3718 метров — высшая точка Испании. — Н. П.) показался нам только в 7 часов утра, и потом до самого полудня эта славная гора почти беспрестанно представлялась нашему взору. Покрытая снегом, её вершина, освещённая солнечными лучами, представляла прекрасное зрелище. Признаюсь, что вид этого огромного исполина привёл меня в восхищение. Хотя прежде я и проходил мимо острова Тенериф, но, по причине пасмурной погоды, мало видел его берега.

Город Санта-Крус по всем правам заслуживает имя столицы Канарских островов. В нём имеет пребывание губернатор островов и производится самая большая торговля. Город состоит из каменных строений, лежит у подошвы горы и с моря представляет прекрасный вид. Он невелик, улицы в нём весьма чисты. На берегу построены три крепости: Сан-Педро, Сан-Рафаель и Сан-Кристобал. Из последней ядром оторвана была рука у славного лорда Нельсона во время его нападения в прошедшую войну. Укрепления весьма исправны и достаточно снабжены медными пушками»73.

За 20 лет, прошедших со времени экспедиции Лисянского, на острове ничего не изменилось: так же процветала торговля, которая привлекала корабли, закупавшие вино, свежие фрукты, овощи, баранов и птицу.

Принимал участие в закупках и Нахимов, а потом вместе с Завалишиным и Бутенёвым отправился в долину Оротава. Здесь неразлучная троица посетила ботанический сад, впервые увидела цветущий чайный куст, а поднявшись на гору, полюбовалась видом Канарских островов. Осмотрели батарею, о которой писал Лисянский, послушали рассказ о ранении Нельсона и убедились, что испанцы очень гордятся этой историей.

На время стоянки на острове пришёлся день рождения императора Александра 1 — 12 (24) декабря. На русских кораблях отслужили молебен и произвели 101 выстрел из пушек. Испанцы-католики, отмечавшие навечерие Рождества Христова, пригласили моряков на торжество. Площадь перед кафедральным собором была заполнена празднично одетым народом, дома украсили фонарями и по местной традиции беспрерывно палили из петард, устраивая фейерверки даже днём. Ужинали офицеры у начальника национальной гвардии, дочери которого — по определению Завалишина, «первые красавицы города» — услаждали слух моряков пением и игрой на арфе.

Нахимов описал дни, проведённые на острове, кратко: «...купили вина для себя и команды и в четвёртый день вступили под паруса».

На пути через Атлантику ветер всё время дул в паруса, штилей не было, так что экватор пересекли без происшествий. Правда, с непривычки перейти второй раз за год из зимы в лето было непросто. «Ах! Как трудно было сначала привыкать к жарким климатам, но теперь благодаря судьбе несколько попривыкли»74, — жаловался Нахимов в письме, адресованном Рейнеке.

Но жарко или холодно, штиль или шторм — офицер стоит вахту. Ежедневно час посвящался обучению команды обращаться с парусами, ещё час — учению при орудиях (на фрегате артиллерийских офицеров не было, и артиллерией занимались флотские офицеры). А ещё в их обязанности входили проверка журналов, которые вели штурманы, определение местоположения корабля, описание берегов, уточнение карт. Во время кругосветного плавания вели метеорологические наблюдения и записывали их результаты в журнал (в 1882 году их издадут отдельной книжкой75).

На фрегате впервые в русском флоте была введена должность старшего офицера — он заведовал общими делами; остальные офицеры несли вахты. Согласно Морскому уставу тех лет, морские сутки начинались не с полуночи, как гражданские, а с полудня и совпадали с вахтами: первую вахту стояли с полудня до шести часов вечера, вторую — до полуночи, третью — с часа пополуночи до пяти утра, четвёртую — с пяти до девяти утра и пятую — с девяти до полудня. Обычно команду делили на две половины, поочерёдно нёсшие вахту. Но в дальних плаваниях это сильно изматывало людей, и Лисянский во время кругосветки одним из первых разбил экипаж на три вахты. «У нас старший офицер с Тенерифа не правит вахтою, а занимает должность капитан-лейтенанта. А с Рио-Янейро стоим на четыре вахты», — писал Нахимов Рейнеке.

Павел Новосильский, товарищ Нахимова по Морскому корпусу, так описывал распорядок дня офицеров в экспедиции 1819 года к Южному полюсу: «В 8 часов утра мы собирались в кают-компании пить чай. Тут рассказывали новости, если были какие на ночных вахтах... В 10 часов делали солнечные наблюдения, по которым вычисляли время на шлюпе; сравнивая это время с хронометром, получалась долгота места. После полудня все офицеры являлись на палубу брать секстанами полуденную высоту солнца. Особенный звон колокола “рында” возвещал полдень. После чего каждый спешил вычислить широту места шлюпа в полдень. В час сходились к обеденному столу, не роскошному, но всегда хорошо приготовленному; капитан Лазарев обедал и пил чай вместе с нами... Карты (игральные. — Н. П.) решительно изгнаны были на нашем шлюпе: капитан Лазарев не мог терпеть их»76.

Едва ли порядки на фрегате «Крейсер» сильно отличались от заведённых Лазаревым на шлюпе «Мирный». Свободные от вахты офицеры «Крейсера» и «Ладоги» отправлялись на шлюпках в гости друг к другу, играли в шахматы, беседовали, читали. Книги для экспедиций покупали за казённый счёт; в основном это были описания плаваний Крузенштерна, Лисянского, Сарычева, англичан Джеймса Кука, Чарлза Клерка и Джона Гора77. У капитана фрегата была своя библиотека, книги из которой на английском языке брали читать офицеры. Завалишин самостоятельно учил испанский и португальский языки, среди его книг было несколько словарей.

По вечерам и матросы, и офицеры любили слушать музыку. Конечно, музыканты по штату не полагались, но не запрещалось нанять оркестр на собственные средства. Флотские офицеры в большинстве своём были небогаты и жили в основном на жалованье, поэтому Лазарев закупил инструменты за свои деньги. Выбрал 20 наиболее способных к музыке членов экипажа, перед походом нанял для их обучения капельмейстера — и оркестр готов. При заходе в иностранные порты оркестр исполнял марши и гимны. Был на фрегате и матросский хор.

В тропиках устраивали купания для матросов: натягивали большой парус, два конца его крепили к фрегату, два других — к спущенным на воду шлюпкам; получалось что-то вроде бассейна, в котором акулы были не страшны. Особенно всех смешили ньюфаундленды, которые тоже купались и всё норовили вытащить кого-нибудь из воды. Купания устраивались ежедневно не только из гигиенических соображений, но и для профилактики заболеваний и укрепления здоровья. Если на море было волнение или корабль не ложился в дрейф, матросы обливались водой на носу корабля. В холодном климате на берегу устраивали баню в палатке из парусов, вместо каменки нагревали ядра.

Надо заметить, что по распоряжению капитана для сбережения здоровья команды на корабле были заведены особые порядки, которые кому-то могли показаться мелочными и ненужными, однако благодаря им на фрегате не было большого числа больных, а цингой не болели вовсе. А ведь в те годы на флоте ещё не было ни опреснительных установок, ни консервов, а цинга — главный бич длительных переходов — случалось, выкашивала бо́льшую часть команды. Как же Лазарев добивался таких впечатляющих результатов?

Во-первых, везде, где делали стоянку, по возможности закупали птицу, баранов, свиней — благо они хорошо переносили качку; при длительных переходах старались вместе с солониной класть в щи свежее мясо. В постные дни варили горох, добавляли толчёные ржаные сухари и масло. Во-вторых, во всех портах покупали фрукты и овощи, чай пили утром и вечером с лимоном или лимонным соком. В холодную погоду команде выдавали ром, «французскую водку» (так называли тогда коньяк), пунш. В жару крепкие напитки заменялись красным портвейном или мадерой, в случае опасности дизентерии портвейн добавляли в воду, во время тяжёлой работы матросы получали винную порцию три-четыре раза в день. Если появлялись тяжелобольные, офицеры старались присылать им еду со своего стола. Раз в неделю всю команду осматривал доктор.

Большое внимание Лазарев уделял экипировке команды; когда не хватало казённых средств, докупали необходимую одежду на пожертвования офицеров и самого капитана. Чтобы не было больных и простуженных, на корабле соблюдали такой порядок: на жилую палубу в мокрой одежде не спускались, её снимали и развешивали для просушки, а затем переодевались в сухую. С сыростью боролись, устанавливая переносные печи и посыпая палубу горячим песком, который хранили в устроенных на камбузе ящиках. Песком посыпали палубу и во время боя. Печи были необходимы не только для сбережения здоровья людей, но и для предохранения кораблей от гниения.

Такая жизнь матросам, которых рекрутировали из крестьян и мещан, нравилась больше, чем служба на берегу: «Вот так бы всю жизнь и плавали!» Грамотные матросы вели в походе записи, своего рода журналы, и доверяли офицерам читать их. Вот что, например, они писали о посещении Бразилии: «Пришли в город Абразил, владетеля короля португальца. Тут все арапы, это значит невольники, а господа — португальцы. А португальцы не лучше чёрных, народ грязный, а у них везде вода под боком, да и зимы нет, кажись бы всё так и купался». А вот о посещении Таити: «А были мы в англицкой церкви, англичане поворотили диких в свою веру, а церковь как есть пустая и помолиться не на что, не диво, что дикие ходят тайком молиться на своих болванов, что ещё валяются на кладбищах их»78.

Ни презрения, ни насмешек! Только подивится матрос чужим обычаям да добродушно воскликнет: «Чудный народ, право, чудный!»

Любили слушать рассказы бывалых, не единожды пересёкших экватор моряков, и наблюдать происходившее за бортом. Вот, скажем, поймали акулу и дружно рассматривали, делясь впечатлениями:

— Наша белуга не в пример знатнее будет.

— Астраханцы сказывали, хвостом лодку опрокидывала! А акула что? Только прожорлива больно, да зубы острые.

Или летучие рыбы, во множестве залетавшие на фрегат, — вот невидаль так невидаль, такой у нас нет. И ещё диво — Южный Крест на небе. «Матросы давно были предуведомлены, что, подвигаясь на юг, мы увидим это созвездие, и потому беспрестанно спрашивали офицеров о времени появления его, — вспоминал Завалишин. — Наконец, когда по вычислению Южный Крест должен был показаться, между матросами было замечено какое-то особенно торжественное настроение, но именно в тот день вся южная часть неба была покрыта как бы сплошным облаком. Давно уже Южный Крест должен был взойти над горизонтом, но облако мешало его видеть. Вдруг порыв ветра посильнее начал разрывать облака, все взоры устремились в ту сторону, и много голосов одновременно закричало: “глядите, глядите, вот он!” Разом обнажились все головы, и матросы набожно перекрестились». «В безызвестную и ходить-то не страшно, — говорили они. — Вся земля Господня, и даже крест на небе».

Переходя из Северного полушария в Южное, встретили календарный Новый год. Впрочем, на кораблях, как и во всей Российской империи, тогда не откупоривали в полночь шампанское, да и ёлку можно было увидеть только в домах петербургских немцев. В те годы отмечали не Новый год, а Рождество. А вот о пересечении экватора и традиционном празднике Нептуна, к которому матросы готовились загодя, говорили потом долго.

Едва корабли подошли к Рио-де-Жанейро, случилось непредвиденное. «Нас очень удивило — входя в рейд, мы увидели на крепостях вместо португальского флага какой-то новый», — сообщил Нахимов в письме. Капитану было отчего волноваться: если в Бразилии произошёл переворот, придётся искать другой порт для пополнения запасов воды и провизии, а ближайший — Кейптаун. Но с некоторых пор русским кораблям заход в порты юга Африки, которые принадлежали англичанам, был заказан.

Всё дело было в истории, происшедшей с экспедицией В. М. Головнина. После того как Александру I пришлось заключить с Наполеоном Тильзитский мир (1807) и присоединиться к континентальной блокаде Англии, Россия и Англия находились в состоянии войны. Русский шлюп «Диана» под командованием Головнина, прибывший в южноафриканский порт, где стояли английские корабли, неожиданно оказался в плену. Головнин дал слово офицера не сниматься с якоря и стоял там почти год, после чего бежал на виду у англичан и к их немалой радости, поскольку они и сами толком не знали, что делать с пленным кораблём. Однако слово было нарушено, и с тех пор русские корабли имели инструкцию обходить юг Африки, который не сулил им добрых надежд.

Увидев в Рио-де-Жанейро неизвестный флаг, Лазарев приказал поставить орудия, убранные с палубы, и приготовиться к бою. Но вскоре всё разъяснилось: в эти дни португальские колонии в Южной Америке объявили о независимости и стали именоваться Бразильской империей во главе с португальским наследным принцем, коронованным под именем Педру I. «Неожиданная сия перемена португальской колонии в империю Бразильскую была причиною и перемены флага на крепостях и военных судах, рисунок коего имел я честь тогда же препроводить в Государственную Адмиралтейств-коллегию...» — сообщил Лазарев в рапорте.

Все португальские корабли после переворота были конфискованы новыми властями, а несогласные с переменой правления и провозглашённой независимостью посажены на купеческие суда и отправлены в Лиссабон. Для командования двумя фрегатами и несколькими мелкими судами пригласили иностранцев, по большей части англичан. К Лазареву новый император отправил своего адъютанта с огромной корзиной фруктов для офицеров, лодкой провизии для матросов и приглашением посетить его резиденцию.

Лазарев попал в щекотливое положение: а что, если русское правительство не признает новую власть и примет сторону Португалии? С испанскими колониями, незадолго до того объявившими о независимости, Александр I именно так и поступил. Посоветоваться было не с кем — русского консула в ту пору в Рио-де-Жанейро не оказалось. И Лазарев принимает решение представиться лично... в качестве путешественника. Так и сделали.

Император оказался доброжелательным и весьма демократичным. Почти ежедневно он, одетый в белую куртку и панталоны, в соломенной шляпе, приплывал на маленькой лодке к тому месту, где русские корабли ремонтировались после длительного перехода. Объезжал фрегат, внимательно осматривал его, беседовал с офицерами. «Мы видели нового бразильского императора Дон-Педро», — поделился Нахимов в письме.

Служба морского офицера предоставляла возможность не только расширить горизонты своих географических познаний, но и окунуться в события мировой истории, стать их свидетелем, а порой и участником. Всё это становилось предметом обсуждения в кают-компании, давало пищу для размышлений, а кому-то, как Завалишину, и для написания политических проектов.

К русским морякам император с супругой и вообще новые власти проявили самое гостеприимное отношение: балы и обеды чередовались с охотой на ягуаров и тигров. Моряки перепробовали все экзотические плоды, «...бананы сначала никому не понравились, а после их предпочитали всем фруктам: они, как у нас яблоки, никогда не надоедали», — вспоминал Завалишин.

Из Рио-де-Жанейро к Вандименовой Земле

В Рио русские корабли простояли 29 дней, «...причиною довольно долгой сей стоянки было то, что фрегат и шлюп требовали быть кругом выконопачены и работу сию должны были производить своими конопатчиками», — докладывал Лазарев. 22 февраля, загрузив ром, сахар и пшено, наконец, покинули рейд. Первоначально Лазарев предполагал взять курс на запад и, обогнув мыс Горн, идти в Тихий океан. О коварности самой южной точки архипелага Огненная Земля Нахимов читал у Лисянского: «Мыс Горн такое место, где случайно можно повстречаться с плохим и хорошим, с обстоятельствами, могущими содействовать успешному плаванию или препятствующими этому. О времени, когда лучше обходить Горн, а также и о расстоянии, на котором при этом держаться от берегов, имеется весьма много различных мнений. Мореплаватели, проходившие этот мыс четыре раза, уверяли меня, что самое лучшее время декабрь или январь».

«Крейсер» подходил к мысу в феврале, и Нахимов обсуждал с офицерами, какое же решение примет Лазарев. Командир приказал следовать на восток, мимо мыса Доброй Надежды, где свирепые западные ветра будут для них попутными.

«В Индейских морях бывают, правда, ураганы, но бывают, следовательно, могут и не быть, — слышится чуть насмешливый голос путешественника Гончарова, — а противные ветры у Горна непременно будут. Это напоминает немного сказку об Иване-царевиче, в которой на перекрёстке стоит столб с надписью: “Если поедешь направо, волки коня съедят, налево — самого съедят, а прямо — дороги нет”».

Переход к Вандименовой Земле, как назывался тогда остров Тасмания, оказался долгим — 85 дней, но однообразным не был — море не давало скучать. К тому же матросам было что вспомнить — например, как отмечали переход через экватор.

Распоряжались подготовкой к празднику фельдшер и канонир Воробьёв, уже не в первый раз пересекавшие экватор. Артиллерист трижды ходил в кругосветку и был неутомимым изобретателем и рассказчиком. Офицеры в приготовлении к празднику участия не принимали. Само действо выглядело так: на шканцах[18] была поставлена шлюпка, наполненная водой, — ей предстояло стать купелью для морского крещения тех, кто впервые пересекал экватор. Половина корабля была скрыта занавесом из флагов. Когда офицеры во главе с капитаном заняли свои места в «зрительном зале», раздался голос Нептуна, кричавшего в рупор:

— Что за корабль?! Откуда?! Кто командир?!

Капитан так же в рупор отвечал:

— Здорово, старый знакомец! Ты уже в третий раз жалуешь в моё царство. А нет ли на твоём корабле некрещёных?

— Есть, и много! Большая пожива тебе будет!

После этих слов занавес поднялся, и раздался дружный смех: показался Нептун со своей свитой, восседавшей на колеснице из пушечного станка. Кроме свиты у Нептуна оказалась семья — жена и сын; это добавление к мифологии матросы придумали сами, поскольку холостое и бездетное положение владыки морей казалось им неестественным. Особый восторг вызывала Нептуниха — на эту роль выбрали тучного и рябого матроса, обрядили его в покрывало, сплетённое из верёвок наподобие сети, а на голову водрузили жестяную корону. На коленях у Нептунихи сидел Нептунёнок — самый маленький по росту матрос, которого супруга владыки беспрерывно гладила и ласкала, вызывая хохот у зрителей.

Капитан подал Нептуну список «некрещёных». С офицерами Нептун поступал обходительно — кропил морской водой. Нахимов пересекал экватор впервые, так что он вместе с другими мичманами подходил под «благословение» владыки морей.

Главное развлечение началось, когда стали окунать матросов.

— Видишь ли ты Нептуна во всей славе? — спрашивали «крещаемого».

Услышав утвердительный ответ, Нептун советовал вести себя смирно в его владениях и обещал, если кому случится утонуть, принять его на дне морском как хорошего знакомого. Если же матрос желал покуражиться и отвечал отрицательно, ему советовали промыть глаза морской водой и направляли на него струю из пожарного шланга.

Когда обряд завершился, на столах появилось угощение: сахарные сухари, пряники, финики, инжир, изюм, сладости, горячий пунш. Корзины с подарками и угощением приготовили офицеры. Праздник продолжался почти четыре часа, и что самое удивительное, вспоминал Завалишин, — «хотя пуншу было изобилие, никто не напился пьян». Все были так увлечены подготовкой и самим праздником, что желающих напиться не нашлось. Потом ещё долго, до самой ночи, из матросского кубрика доносились хохот и шутки.

Те офицеры, кто служил на английских кораблях, рассказывали, что там начинали встречу с Нептуном ещё на подходе к экватору, едва пересекали тропик Рака: «Вина много, водки, джин, портер — целый день пьём. При каждой рюмке вспоминаем какого-нибудь государя. Перепились всё, что ежели шквал, паруса некому убрать...»79

Землю увидели лишь 17 мая. Но берег встретил негостеприимно: на корабль обрушился шквал ветра со снегом и дождём, не давая войти в гавань. Наконец Лазарев принял решение идти в широкий пролив Д’Антркасто, на юго-востоке Тасмании, позволявший безопасно лавировать и встать на якорь. Губернатор острова, английский полковник, принял русские корабли весьма любезно и предложил свои услуги. Однако, не без гордости рапортовал Лазарев, «ни в чём мы не нуждались, будучи снабжены по всем частям весьма исправно и достаточно, и принуждён я был, к немалому его неудовольствию, каждый раз отказываться от учтивых его предложений, происходящих, как казалось мне, единственно от уважения к российскому флагу, развевавшемуся в отдельных местах сих ещё в первый раз». Капитан оценил климат острова как «весьма здоровый», погоду нашёл прекрасной, проведённые три недели в порту — необходимыми для поправки здоровья команды и проведения неотложных работ на фрегате, которые происходили ежедневно, и довольно тяжёлые.

Нахимову, судя по короткому отзыву в письме, остров не глянулся: «...место почти пустое, да к тому же мы были зимой. За самую дорогую цену можно достать необходимое. Купеческих судов заходит очень мало, а военные наши были первые»80.

Девятого июня корабли оставили порт под салют из крепостных орудий — так губернатор острова отдавал им честь; фрегат ответил одиннадцатью выстрелами. «Должен заметить, что англичане никогда сего не делают и своим военным кораблям», — написал Лазарев в рапорте.

Согласно русской морской традиции самый полный салют — 31 выстрел — производился в честь императора; наследнику престола салютовали двадцатью пятью выстрелами, великим князьям, коронованным особам и президентам республик — двадцатью одним; в честь остальных начальствующих лиц производили, в зависимости от чина, от девяти до девятнадцати выстрелов (на русском флоте число выстрелов всегда было нечётное). Так что 11 выстрелов в честь губернатора — вполне в духе традиции.

Теперь путь лежал к Новой Зеландии. На переходе попали в сильный шторм, во время дождя с градом и сильного ветра потеряли из виду тихоходную «Ладогу». Фрегат был вынужден дожидаться её, подвергаясь сильной опасности, однако «Ладога» так и не подошла. Как выяснилось позже, на шлюпе разбило гичку, висевшую за кормой, выломало кормовые ставни и несколько пушечных портов. Лазареву ничего не оставалось, как в одиночестве следовать к назначенному месту встречи со шлюпом.

Следующей стоянкой был остров Таити в Тихом океане. Якорь бросили в заливе Матавай и первый раз за 35 дней ступили на землю. Пока чинили шлюп, свободные от вахты офицеры осматривали остров. Таити Нахимову понравился: «Народ дикой, но очень доброй и ласковой, ходят совсем нагие; мы у них на безделицы выменивали фрукты, кур и свиней». Островитяне готовы были выполнять любую работу за мизерную плату, причём работали так ловко и споро, что вся команда отдыхала две недели. Гостеприимные туземцы приглашали к себе в гости, и если кому-то из команды случалось задержаться на берегу до позднего вечера, с большой охотой предоставляли ночлег. «Мигом поднималось всё на ноги, приготовлялось угощение, и вместо сна шёл всю ночь пир, на который сбегались все, до кого только могло дойти известие», — вспоминал Завалишин.

Наконец ремонт завершили, свежую провизию загрузили на корабль, связки полюбившихся бананов развесили на палубе для дозревания и, оставив за кормой гостеприимный остров, стали держать путь к северу. Чтобы ускорить продвижение, 24 июля Лазарев приказал «Ладоге» следовать самостоятельным курсом к Камчатке, а «Крейсер» поспешил к берегам Америки, в Новоархангельск.

Русская Америка

Третьего сентября 1823 года фрегат вошёл в Новоархангельский порт острова Ситха, названного Лисянским островом Баранова. «Стоя на вершине горы, мы видели себя окружёнными самыми величественными картинами, какие только может представить природа. Бесчисленное множество островов и проливов до прохода Креста и самый материк, расположенный к северу, казались лежащими под нашими ногами. Горы же по другую сторону Ситхинского залива представлялись как бы расположенными на облаках, носившихся под нами»81 — так описывал эти места Ю. Ф. Лисянский.

Теперь Нахимову предстояло увидеть эту картину воочию, сличить карту с местностью. Реальность оказалась много хуже поэтического описания: «Место очень дурное, климат нехороший, жестокие ветры и дожди беспрестанные». Да ещё и продовольствия оказалось мало, «...ничего нельзя почти достать, а ежели что и случится, то за самую дорогую цену. Свежей пищи нельзя иметь, кроме рыбы, да и той зимою очень мало», — описывал он свои впечатления в письме Михаилу Рейнеке. Только в одном он мог согласиться с Лисянским: «Взорам нашим повсюду являлись леса, которыми покрыты все берега. Сколько мне ни случалось встречать необитаемых мест, но они никоим образом не могут сравниться с этими своей дикостью и пустотой». Нахимов делает неутешительный вывод: «зимовать тут очень дурно».

Лазарев после встречи с главным правителем колоний Российско-Американской компании капитан-лейтенантом Матвеем Ивановичем Муравьевым выяснил, что во всей Калифорнии случился неурожай пшеницы, так что насушить сухарей для фрегата и шлюпа на обратный путь не из чего. Поэтому было принято решение идти в Сан-Франциско.

Но перед выходом из порта команде пришлось основательно поработать, и задали эту работу... крысы. За время перехода их развелось столько, что провизии уже не хватало, и они принялись грызть всё, что попадалось: паруса, канаты, кожаные вещи, прогрызли даже деревянную бочку с ромом — весь вытек (а может, они и выпили). Пришлось матросам выгружать всё имущество с фрегата на берег и окуривать трюмы каменным углём и сушёной морской капустой.

Во время работы офицеры и команда три недели жили на берегу. Тут-то и случились события, о которых по вполне понятным причинам ни в докладе Лазарева, ни в письме Нахимова не говорится. И только Завалишин в мемуарах подробно описал происшествие.

Дело было в старшем лейтенанте Иване Кадьяне. Он собирался с Лазаревым ещё в первую кругосветку, однако места для него тогда не нашлось, и Лазарев опрометчиво пообещал (о чём впоследствии не раз жалел) взять его в следующую экспедицию. Когда настало время формировать команду, Кадьян напомнил о себе, и Лазареву ничего не оставалось, как сдержать слово.

Всех офицеров Лазарев отбирал сам, его требования были просты: отличное знание дела и любовь к морю. Исключение составляли лишь те, кого пришлось взять по протекции, однако среди них тоже оказались прекрасные моряки, например будущий адмирал Путятин. А вот с Кадьяном вышла промашка. В походе выяснилось, что офицер он никудышный, с командой обращается жестоко, оскорбляет матросов по любому поводу, а чаще и без повода. Обнаружилась в нём и ещё одна не то чтобы редкая, но неприятная особенность — он любил пожить на дармовщину, за счёт подчинённых. Среди матросов было немало людей мастеровитых, в свободное от вахты время они столярничали, слесарничали, шили сапоги, платье. Офицеры делали заказы, причём всегда старались заплатить больше, чем на берегу, так что к окончанию похода наиболее экономные матросы скапливали небольшой капиталец. А Кадьян требовал исполнять его заказы бесплатно. Отказать ему нижние чины не смели — он отвечал за работу всей команды, и вскоре его злоба, жестокость и корысть стали вызывать у матросов настоящую ненависть.

Впервые неповиновение случилось на Тасмании, но в тот раз удалось всё уладить: после переговоров матросы сами выдали зачинщиков, тех посадили под арест, а впоследствии помиловали. В Америке команда три недели жила на берегу, нижних чинов разместили в домах по несколько человек, и чувствовали они себя гораздо свободнее, чем на корабле. К тому же матросы знали, что иной силы, кроме них, на побережье нет. Немногочисленные служащие торговой компании сами были готовы в случае бунта к ним присоединиться, среди них встречалось немало людей отчаянных — иные в те края и не попадали. Так что на сей раз команда на переговоры не пошла и была непреклонна в своём требовании: удалить Кадьяна с корабля. И Лазареву ничего не оставалось, как перевести Кадьяна под предлогом его нездоровья на «Ладогу», которая вместе со шлюпом «Аполлон» возвращалась в Россию, тогда как фрегат остался охранять берега Русской Америки до прихода смены.

О бунте команды Лазарев, конечно же, в рапорте начальству ничего не написал — началось бы дознание, суд, который мог бы закончиться для матросов каторгой, для офицеров разжалованием. В письме другу Нахимов лишь коротко сообщил о переводе Кадьяна: «У нас очень мало сухарей, и для того мы, снявшись 14 ноября, перешли в Калифорнию, пришли 30 ноября, здесь будем покупать пшеницу, а в Ситке сухари печь. Стоим в порте Франциске, широта 37 N, долгота 239° О, откуда я и пишу теперь к тебе. У нас большие перемены: Иван Иванович (Кадьян. — Н. П.) идёт на “Ладоге”, а к нам вместо него поступает Никольской, Завалишина по высочайшему повелению потребовали в Петербург»82.

Не упомянул Нахимов в письме и о происшествии, случившемся с ним самим во время перехода в Калифорнию.

Двадцатого ноября на море началось волнение, ветер стал крепчать, когда на фрегате раздался крик: «Человек за бортом!» В это время вахту стоял Завалишин, Нахимов пришёл к нему побеседовать, и офицеры прогуливались по палубе, обсуждая эпизод из прочитанной недавно книги «Жизнь английских адмиралов». «Фрегат был в это время на полном ходу, идя более 10 узлов в час (17 1/₂ вёрст), — вспоминал Завалишин. — В одно мгновение полетели за борт... спасительные буйки с флагами». Оказалось, за борт упал канонир Давыд Егоров. «Я стал приводить к ветру, но при быстроте хода фрегата он всё же пробежал значительное расстояние, однако же с марса упавший человек был ещё в виду». При таком сильном волнении спускать шлюпку было опасно, и всё же Завалишин отдал приказание, и шестеро матросов бросились его выполнять. «Павел Степанович, — обратился он к Нахимову, — отправляйся и ты с ними».