Нахимов

Нахимов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Четвёртого сентября 1943 года Сталин и Молотов встретились в Кремле с тремя оставшимися на свободе архиереями — митрополитами Сергием (Страгородским), Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем). С этого дня власть больше не препятствовала деятельности Церкви, начала возрождаться религиозная жизнь страны, на архиерейском соборе был избран патриарх — им стал Сергий.

В том же году в армию вернулись погоны и офицерские звания, исчез институт военных комиссаров, был распущен Коминтерн, по радио зазвучали забытые песни: «Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает», вместо «Интернационала» запели другой гимн — А. Александрова на слова С. Михалкова и Эль-Регистана. В самый тяжёлый период войны стало ясно, что воспитать любовь к Отечеству на одной идее мировой революции не получится, цементировать общество нужно национальными традициями, придётся заново прочесть славные страницы истории русской армии и вспомнить основательно подзабытых полководцев прошлого.

В 1943 году были учреждены ордена в честь Александра Невского, Суворова и Кутузова, в 1944-м — ордена флотоводцев Ушакова и Нахимова. Орденом Нахимова награждались офицеры Военно-морского флота за искусно проведённые боевые операции, смелое и решительное личное руководство, хорошо организованные десанты. В биографии адмирала Нахимова наберётся немало примеров подобных действий, как, впрочем, и в биографиях других известных русских флотоводцев. Но сам Нахимов, с его заботой о моряках, скромностью, жертвованием собой во имя долга давно стал национальным символом стойкости и мужества, «душой обороны», как называли его севастопольцы.

Литература о Нахимове обширна, воспоминания о нём стали печататься сразу после его гибели. Особенно много информации появилось после 1867 года, когда в одном из авторитетных журналов были напечатаны без подписи «Записки севастопольца», автор которых представил скорее карикатуру на Нахимова, чем его портрет. Возмущённые моряки и защитники Севастополя начали присылать в журналы и газеты письма с опровержениями, свои воспоминания об адмирале. Словом, нет худа без добра — так собралась большая мемуарная литература о Нахимове.

Первая биография адмирала появилась в 1902 году, к столетию со дня его рождения. Точную дату установил автор книги, историк русского флота П. И. Белавенец, обнаружив в архивах метрическое свидетельство Нахимова. В годы Великой Отечественной войны издательство «Молодая гвардия» выпустило небольшую книжечку «Нахимов» в тонкой обложке, которая легко умещалась в кармане гимнастёрки. В ней Е. Тарле рассказывал о двух последних годах жизни Нахимова — сражении при Синопе и обороне Севастополя. После войны эта книга была напечатана в серии «ЖЗЛ». В той же серии в 1970 году вышла биография Нахимова в авторстве Ю. Давыдова.

Огромную работу по изучению, поиску и публикации документов, связанных с Нахимовым, провёл В. Поликарпов, автор книги «Павел Степанович Нахимов», опубликованной в 1960 году Воениздатом. Добросовестный исследователь изложил все известные на тот момент факты биографии Нахимова, установил место рождения, уточнил расположение имения его родителей и храма, где был крещён будущий адмирал, нашёл остатки фамильного склепа Нахимовых. К двухсотлетию со дня рождения флотоводца Военно-морской архив напечатал двухтомник документов из разных архивов страны, в котором появились новые материалы о Нахимове.

Автору этой книги удалось найти в архивах ранее никогда не публиковавшиеся документы, привлечь малоизвестные материалы, которые позволили узнать новые обстоятельства жизни адмирала и полнее представить его взгляды и суждения. И чем больше автор изучал свидетельства очевидцев и документы о жизни своего героя, чем ближе узнавал его, тем понятнее становилось, почему этот внешне суровый и настойчивый в исполнении обязанностей и одновременно нежный и заботливый в дружбе человек ещё при жизни завоевал искреннюю любовь и признание.

Глава первая

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Семья

Так уж случилось, что самые знаменитые русские флотоводцы родились не на берегах морей, а в самом что ни на есть сухопутном центре России. И Нахимов не исключение. Он появился на свет 23 июня 1802 года в сельце Городок Вяземского уезда Смоленской губернии.

О корнях Нахимова известно немногое. Русская родословная книга1 называет родоначальником династии, из которой вышло немало моряков, малороссийского казака Тимофея Нахимова. Его сын Мануил Тимофеевич дослужился в казачьем войске до чина сотника. После вхождения Малороссии в состав России на древе рода Нахимовых появляются две ветви — одна продолжила жизнь близ Харькова, другая дала ростки на Смоленщине. В конце XVII — начале XVIII века сын сотника Михаил Мануилович Нахимов купил участок земли недалеко от Вязьмы, где и обзавёлся семьёй и хозяйством. У Михаила Мануиловича родились четверо сыновей: Михаил, Николай, Иван и Степан — отец будущего адмирала.

Родословная книга указывает, что Степан Михайлович родился в 1754 году, прожил долгую жизнь — умер в 1830-е годы, дослужился до звания секунд-майора, женат был на Федосии Ивановне (по другим данным — Васильевне) Козловской.

Крестили Павла Нахимова 27 июня в церкви Спаса Нерукотворного, в трёх верстах от имения Нахимовых. Священник отец Георгий Овсянников крестил там всех детей майора Степана Михайловича: старшую Анну, Николая, Платона, за год до рождения Павла — Ивана, а через три года после Павла — его младшего брата Сергея. В той же церкви и венчали, и отпевали; хоронили здесь же, на кладбище при церкви, в фамильном склепе.

При крещении Павла восприемниками были его старшая сестра Анна и дядя, отставной поручик Николай Матвеевич Нахимов, двоюродный брат отца2. Известно, что Николая Матвеевича, оставшегося сиротой, Степан Михайлович взял под опеку, перевёз из Харьковской в Смоленскую губернию, где тот служил, вышел в отставку (в родословной он указывается как прапорщик), стал помещиком — ему принадлежало село Волочёк с деревнями. Позже его выбрали предводителем дворянства Сычёвского уезда.

Из харьковской ветви, которая продолжала существование, более других был известен Аким Николаевич Нахимов. Родился он в 1782 году в родовом селе в 60 верстах от Харькова, образование получил в пансионе при Московском университете, но жить в старой столице не остался, а вернулся в Харьков. Там он поступил в только что открывшийся Харьковский университет на факультет словесности, после его окончания преподавал русскую грамматику. Ещё студентом он начал писать стихи — в основном басни, эпиграммы и эпитафии. Печатали его редко, стихи больше ходили в списках, зато были на слуху у харьковчан. Умер Аким Нахимов рано, в 1814 году, не дожив до 33 лет. После его смерти друзья издали его стихи отдельной книжкой3. Объектами его сатиры становились взяточники, кляузники, льстецы, глупцы и неучи. Вот некоторые из его коротких сочинений:

Просветители

Чтоб мрачную страну наукой озарить, — Учёных множество в Украину валит. Сияют здесь они, как в темноте зарницы! Но что блестит у них? мундирные петлицы.

Жук и пчела

Ну, слава Богу, я пол сота сработала! — Пчела жуку сказала. Пол сота! только-то! жук с гордостью вскричал, — Я целую копну навозу натаскал! «Навозу, а не мёду», — От пчёлки был ответ рогатому уроду. Клит целую стопу стихами исписал. Но что! не мёду он, навозу натаскал.

Эпитафия высокоучёному

Гниёт здесь гордая Латынь. Аминь!

Эпитафией ему самому могли бы стать его собственные строки:

Блеснуть искусством я нимало не искал, Что сильно чувствовал, то смело написал.

Читал ли Павел вирши своего дяди, неизвестно, но борьбу с мздоимцами и ворами вёл на Балтике и в Севастополе нешуточную.

Все братья Павла стали моряками: Николай, Платон, Иван преподавали в Морском корпусе, младший Сергей дослужился до вице-адмирала, был директором Морского корпуса. Платон Степанович, выйдя в отставку, служил инспектором в Московском университете, где терпением и добродушием снискал себе любовь студентов.

«Это была честнейшая, добрейшая и благороднейшая душа, исполненная любви к вверенной его попечению молодёжи, — вспоминали о нём бывшие подопечные. — Тихий и ласковый, он был истинным другом студентов, всегда готовый прийти к ним на помощь, позаботиться об их нуждах, защитить их в случае столкновений. Хлопот ему в этом отношении было немало, ибо в то время студенты вовсе не подлежали полиции, а ведались исключительно университетским начальством... Поминутно студентов ловили в каких-нибудь шалостях, и всё это надобно было разбирать, приходилось и журить, и наказывать, но всё это совершалось с таким добродушием, что никогда виновные не думали на это сетовать»4. Студенты, конечно, знали, что старый моряк Платон Степанович приходится родным братом знаменитому адмиралу, Синопское сражение произошло в день именин их любимого инспектора. По такому поводу были написаны стихи:

В ноябре, раскрывши святцы, Вспомним мы Синопский бой. Наш Платон Степаныч, братцы, Брат Нахимову родной. Здравствуй, адмирал почтенный, Богатырь и молодец! Дядя, брат твой незабвенный Был студенческий отец...

Большим достатком семья Нахимовых не отличалась. Степан Михайлович владел сельцом Городок и несколькими деревнями в Вяземском уезде Смоленской губернии — всего 1424 десятинами земли. Из них пахотной — 486 десятин, неудобной — 116, остальное под лесом, селениями и дорогами. Нахимовы считались мелкопоместными дворянами, в 1813 году за их отцом значилось 136 крепостных душ, в 1841-м — 121 душа5. К деревянному господскому дому прилегали два флигеля на каменных фундаментах, вокруг него был разбит фруктовый сад. Были и хозяйственные постройки — конный и скотный дворы, амбары, сараи, — крытые соломой.

Павел Степанович очень любил приезжать в родовое имение, мечтал пожить там годик-другой после войны, но не довелось. Он и в короткие отпуска зимой выбирался не каждый год. Ни время, ни люди не пощадили его родной дом, в 1990-е годы от него оставался лишь фундамент, но и тот разровняли бульдозером. Не сохранились ни Спасская церковь, ни фамильный склеп Нахимовых, которые разрушили ещё в середине XX века.

Смоленская земля не щедра на урожаи, часто случались недороды, так что барскую запашку Нахимовым приходилось порой засевать крестьянским хлебом — своего не хватало. В 1841 году доход от имения составлял 1200 рублей серебром в год, и эту небольшую сумму братья делили между собой, а потому имение представили в Опекунский совет для получения ссуды. Позже его ещё несколько раз закладывали. В 1842 году братья разделили между собой земли и крепостных. «Павлу же поступило во владение из сельца Городка 1 душа без земли»6. Звали этого единственного доставшегося ему крепостного Фаддей Стрельцов, он жил у барина в Севастополе. После гибели адмирала «дворовому человеку Фаддею Стрельцову» в 1857 году была дарована вольная7 — по завещанию ли Павла Степановича, по решению ли его братьев-наследников, майора Николая и контр-адмирала Сергея, неизвестно.

Прожить на доход от такого имения было нельзя, потому все сыновья Степана Михайловича Нахимова служили. «Дворянин — тот, кто служит» — так было установлено в России со времён Петра Великого. Предстояло служить и Павлу, но сначала нужно было выучиться. С отправкой в Морской корпус в Петербурге его детство закончилось — начиналась пора юности.

Корпус

Морской шляхетский кадетский корпус был учреждён приказом императрицы Елизаветы Петровны 15 декабря 1752 года и за время своего существования неоднократно менял и названия, и местоположение[1]. В годы учёбы в нём Павла Нахимова (1815—1818) он именовался Морским кадетским корпусом и располагался на Васильевском острове в Петербурге.

Корпус был преемником Навигацкой школы, созданной по распоряжению Петра I в 1701 году. По мысли создателя школа должна была давать общее и специальное образование, поэтому обучение в ней делилось на три ступени: на первой — начальной — полтора-два года обучали чтению и грамматике, Закону Божьему; на второй — цифирной — арифметике, геометрии и тригонометрии; на третьей — высшей — математической географии, астрономии, черчению, геодезии, навигации и судостроению.

Тот же принцип сохранился и в Морском корпусе. Воспитанников объединяли в три класса по 120 человек, ученики двух младших классов назывались кадетами[2], третьего — гардемаринами[3]. Каждый кадетский корпус представлял собой батальон, делившийся на роты, и воспитанники помимо учёбы несли также караульную службу и занимались строевой подготовкой.

Кадет обучали Закону Божьему, арифметике и началам алгебры, грамматике русского языка, иностранному языку, географии, всеобщей и русской истории по сокращённой программе, фехтованию и танцам. Популярны были постановки любительских спектаклей.

Кадеты учились от года до трёх лет, в зависимости от успехов, а гардемарины проходили обязательный курс наук, рассчитанный на три года и включавший алгебру, геометрию, тригонометрию, «высшие вычисления», астрономию, «опытную физику», географию, историю, русскую грамматику, французский и английский языки. Затем переходили к специальным дисциплинам: геодезии, навигации, механике, теории морского искусства, корабельной архитектуре, артиллерии и фортификации.

«Ленивый кадет мог оставаться кадетом лет шесть, но и всё-таки делался гардемарином... попавши в гардемарины, от каждого из нас зависело быть адмиралом»8, — говорили выпускники корпуса.

Первый офицерский чин мичмана на выходе из корпуса получали почти все, дальше каждый сам прокладывал себе фарватер, и далеко не все бросали якорь в гавани под названием «Адмиральская», а кто-то и вовсе уходил с флота. Для тех, кто мечтал о море, примером служили прославленные флотоводцы и мореплаватели, окончившие корпус: Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, И. Ф. Крузенштерн, Ю. Ф. Лисянский, Ф. Ф. Беллинсгаузен, М. П. Лазарев, В. М. Головнин, Г. А. Сарычев.

У Сарычева, знаменитого исследователя Тихого океана и картографа, Нахимов учился в корпусе, записки Лисянского о кругосветном плавании читал, когда сам отправился в кругосветку, в составе эскадры под командованием Сенявина ушёл в первый боевой поход, на корабле Лазарева принял боевое крещение. Так что школа для боевого офицера — это не стены, точнее, не только они, но полученные под началом опытных наставников навыки морской службы.

Самым известным и любимым учителем в корпусе был П. Я. Гамалея. Ученики к нему в класс не шли, а бежали. «С какой любовью и почтительным участием мы смотрели на этого худенького, сгорбленного старика, отвечали смело и слушали со вниманием»9, — с теплотой и нежностью вспоминали выпускники. А кто не помнил его упрёк ленивцам: «Ах, братец, ты не знаешь, что ты собственный свой палач»? — или его призыв, который кадеты пересказывали друг другу: «Любите науку, братцы, для самой науки, а не для того, чтобы надеть эполеты: невежда офицер похож на того животного — знаете, братцы, о котором говорят в басне... под золотым чепраком с длинными ушами. Ведь самый богатый чепрак длинных ушей не закроет».

Он был не только прекрасным педагогом, составил почти все пособия математического цикла, по которым училось не одно поколение гардемаринов: «1) алгебра с преложением ея к геометрии, 2) дифференциальные и интегральные исчисления, с приложениями их к геометрии и навигации, 3) механика, 4) теория кораблестроения, 5) морская практика»10.

Ко времени поступления в корпус Павла Нахимова Гамалея уже не преподавал, но дело продолжал его друг и деятельный помощник М. Ф. Горковенко. Нахимов учился у Горковенко математике, физике и химии. Гардемарины вспоминали, как Горковенко создал в корпусе физический кабинет и приложил немало сил к его оборудованию, как по-детски радовался появлению в нём новых инструментов и приборов.

Гуманитарные предметы, по мнению кадет, им преподавали хуже, чем математические. Учитель французского языка итальянец Триполи особенно не старался: считалось, что дворянские дети французский и так знают. Учитель английского Руммель и вовсе не ходил на занятия; кто хотел знать язык, должен был платить за дополнительные уроки. Средства на частные уроки были не у всех, английский же был необходим для моряков: кроме общения в заграничных плаваниях, требовалось умение читать карты и лоции, а самые ходовые из них издавались в Англии. Нахимов учил английский самостоятельно, уже после окончания корпуса.

Учитель русского языка Груздев требовал писать сочинения в несколько листов, в стихах или прозе. Конечно, это вызывало неудовольствие — ну а какие ученики радуются большим домашним заданиям? Однако когда читаешь журналы, которые гардемарины обязаны были вести в учебных плаваниях, видишь: написаны они грамотно, впечатления и наблюдения изложены хорошим литературным языком, что, несомненно, делает честь учителям корпуса. Уровень общего образования в Морском корпусе был традиционно высок, и если не все его выпускники стали адмиралами, то только потому, что прославили свои имена на другой стезе, как писатель и этнограф В. И. Даль, писатель К. М. Станюкович, композитор Н. А. Римский-Корсаков, художник В. В. Верещагин.

Морской корпус был не единственным учебным заведением для дворянских сыновей. Почему же родители выбрали для Павла именно его? Дело в том, что по традиции в Первый и Второй шляхетские корпуса старались определять своих детей люди состоятельные, аристократических фамилий, их выпускникам легче шагалось по карьерной лестнице, двери к высоким должностям для них открывались быстрее. А мелкопоместные дворяне, вроде смоленского помещика Степана Нахимова, предпочитали записывать детей в Морской корпус, который требовал в будущем меньших расходов. Старшие братья уже окончили его, и в 1813 году, когда подошёл возраст младших — Ивана и Павла, — они тоже подали прошение на высочайшее имя:

«Всепресветлейший, державнейший великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просят недоросли из российских дворян греческого исповедания Иван и Павел Степановы сыновья Нахимовы о нижеследующем: Отец наш родной, Степан Михайлов сын Нахимов, в службе в[ашего] императорского] в[еличества] находился в гвардии капитаном и отставлен майором. Ныне нам от роду, первому — 12, а последнему — 11 лет, обучены по-российски и по-французски читать и писать и часть арифметики, но в службу в. и. в. никуда ещё не определены, а желание имеем вступить в Морской кадетский корпус в кадеты»11. К прошению прилагалось свидетельство, что они действительно «помянутому майору Степану Нахимову сыновья родные», испомещены в Бельском уезде Смоленской губернии и крестьян за их отцом значатся 136 душ.

Однако на прошение «недорослей Нахимовых» директор корпуса вице-адмирал П. К. Карцов ответил отказом — «по неимению вакансии». Желающих учиться в корпусе было больше, чем мест, и частенько, подав прошение, ждали год-полтора.

В августе того же года последовал приказ министра военных морских сил адмирала И. И. Траверсе о включении пятнадцати желающих вступить в корпус, в том числе Нахимовых 1-го и 2-го, в число кандидатов «по открытии вакансии»12. А пока, чтобы привыкали к морю и почувствовали вкус морской службы, Нахимовых определили в волонтёры и отправили вместе с гардемаринами в учебное плавание13.

Нахимов впервые оказался под парусами летом 1815 года, на бриге[4] «Симеон и Анна». Всего за годы учёбы он будет трижды ходить в учебное плавание (таких называли «трёхкампанейцами»): в первый раз под командой лейтенанта П. И. Харламова, в следующем году на том же бриге, но уже под командой лейтенанта П. Н. Овсова (маршрут оба раза проходил по Финскому заливу, в походе осматривали Кронштадт, Петергоф, Ораниенбаум). В третий морской поход, в 1817-м, он отправился уже за границу: из всего корпуса отобрали лучших гардемаринов для плавания на бриге «Феникс» под командой лейтенанта П. А. Дохтурова из Кронштадта до Стокгольма, Копенгагена и обратно14.

Финский залив мелководный, и расстояние между портами небольшое, но для первых опытов достаточное. Ведь как бы ни старались учителя в корпусе и как бы усердно ни занимались гардемарины, получить опыт управления кораблём можно только на практике.

В первом плавании новичкам поручалась матросская работа: «делать такелаж[5], привязывать, крепить и постановлять паруса, брать рифы (уменьшать площадь парусов при сильном ветре. — Н. П.), сниматься с якоря и становиться на оный». В первый же день их расписали на различные корабельные работы. И вот дети из дворянских семей, отпрыски и знатных, и мелкопоместных фамилий, взбирались на мачты, драили палубу, откачивали воду, помогали матросам разносить паруса, обтягивать ванты и шкоты[6], выбирать якоря. Это был единственный способ сделать из сухопутного человека моряка, а из матроса — офицера. Так считали учителя Нахимова, так будет считать и сам он, пройдя всю школу обучения полностью, не перепрыгивая через ступени.

Уже в чине контр-адмирала он вносил правку в проект нового Морского устава и в разделе «Обязанности старшего офицера» предложил записать: «Весьма полезно приучать гардемарин исподволь к обязанностям офицера, но ещё более необходимо ознакомить их с матросским делом и для того поставить обязанностию командиру и старшему офицеру обучать гардемарин и юнкеров брать рифы, крепить и менять паруса; спускать и подымать брам-реи и брам-стеньги; бросанию лота и править рулём. Сведения эти трудно приобрести в офицерском звании, и ещё труднее, чтоб не имеющий их впоследствии не чувствовал этого недостатка»15.

Впрочем, матросской работой обязанности гардемаринов и кадет не ограничивались: они допускались стоять на вахте рядом с офицером, который объяснял каждый парусный манёвр. И конечно, к гардемаринам был приставлен корпусной офицер — он должен был смотреть, «чтоб лазали наверх без торопливости, дабы никто не упал; почему напоминать им, чтоб всегда крепко держались руками за верёвки и за реи, когда отдаются или убираются паруса». Обучать стрельбе следовало «со всевозможною осторожностию и без торопливости, чтоб кого не опалило и не убило»16.

Нахимов, сам прошедший суровую школу воспитания, считал её совершенно оправданной и, став адмиралом, утверждал на флоте те же порядки. Нарушение порядков приводило к тому, что из корпуса стали выходить не офицеры, а сахарьи, как выражался адмирал М. П. Лазарев: «Гораздо приятнее видеть a set of smart and active officers full of spirit and life[7], нежели сидней философов, которые только что курят трубки с утра до вечера и рассуждают о пустяках, а ни на какое по службе дело не способны. Я говорю это потому, что много таковых из корпуса выходит к общему нашему сожалению, но так как государь сам сего не терпит, то, вероятно, следующие за сим выпуском будут поживее»17.

В головах многих образованных офицеров, вышедших из корпуса, рождались прекрасные мысли и грандиозные планы, но лишь некоторые смогли воплотить их в жизнь, у кого-то весь запал уходил в слова и рассуждения о будущем. Действовать всегда труднее, чем рассуждать, особенно действовать в соответствии со своими убеждениями. Воспитанное Лазаревым поколение офицеров — Нахимов, Путятин, Корнилов, Истомин, Бутаков — мерило свою службу и всю жизнь именно такой мерой: делом, а не словом.

Таким образом, Павел сначала ушёл в море, а уже потом сел за парту. Может, оно и к лучшему: тем, кто так и не смог обрести «морские ноги», офицеры советовали уйти из корпуса или перевестись в гимназию. Павел же, едва увидев море, полюбил его навсегда и о перемене службы никогда не помышлял. Наверное, эта любовь и желание стать офицером помогли ему перенести тяготы первого, самого трудного, года учёбы.

Гардемарин Павел Нахимов не оставил воспоминаний о Морском корпусе, он вообще был не большой любитель писать, к немалому огорчению его биографов. А вот его друзья и однокашники много и подробно писали о жизни гардемаринов. Несмотря на различия в деталях, в общих моментах эти воспоминания совпадают и вполне позволяют представить картину жизни юного Нахимова.

В документах сохранилась только дата зачисления Павла в корпус — 24 июля 1815 года; когда же он был переведён из кадет в гардемарины, неизвестно. Однако уже в год зачисления он именуется гардемарином, а значит, в кадетах пробыл недолго — видимо, старшие братья постарались подготовить его и Ивана к экзаменам. Но, несмотря на это, привыкать подростку к суровому военному распорядку было нелегко.

Вместо вольготной домашней жизни — подъём до света, казённая одежда, калош и тёплой обуви не положено, ежедневные занятия, караулы. Вместо домашней стряпни — ненавистная гречневая каша-размазня. Правда, порции большие, щи и каша всегда с куском мяса, на обед — жаркое, в праздники — пирожные или оладьи с мёдом. Да и квас отменный, пей сколько хочешь. А какие белые булки утром и вечером — горячие, в целый фунт весом; во всём городе таких не сыщешь. В общем, жить можно.

Одно плохо: принятое в корпусе обязательное прислуживание младших старшим, то, что в английских школах и университетах называлось «fagging», а у нас — «дедовщина». Правда, насилия к кадетам никто не применял, но новичкам доставалось изрядно. Главное было не расплакаться: разнюнился — пиши пропало, навек «бабой» звать будут, и уже никто не поможет.

Одного новичка любили посылать в соседнюю роту принести книгу «Дерни о пол», другого — «Гони зайца вперёд». Понятно, что первый летел на пол, а второй бегал от одного «старика» к другому, пока не выбьется из сил. Кто-то, правда, считал такие порядки полезными и утверждал, что так воспитывался характер. Д. Б. Броневский вспоминал: «...все мы жили в беспрерывной междоусобной войне до производства в гардемарины. Достигнув до этого вожделенного чина, у кадета прежние дикие замашки смягчались; показывались понятия о чести — и прежде бывший дикарь стал походить на человека. Впрочем, у этих молодых людей кроме уваженья к силе физической были и свои хорошие свойства. Они не терпели слабодушия, лукавства, похищения чужой собственности и провинившихся в подобных проступках наказывали жестоко. В этой спартанской школе было и своё хорошее: здесь закаливали характер в твёрдую сталь; здесь получалось омерзение ко всему низкому, и я уверен, что на многих моих товарищей это воспитание благодетельно подействовало; утвердительно могу сказать о себе, что оно мне принесло большую пользу»18.

Конечно, младшие Нахимовы могли бы обратиться за помощью к старшим братьям, которые служили в корпусе офицерами, но такого заступничества им бы не простили. Да и сами Николай и Платон, не так давно окончившие корпус и прекрасно знавшие его традиции, вряд ли стали бы вмешиваться — скорее оказывали моральную поддержку.

Случались и бунты, когда младший выпуск не желал признавать власти старшего, однако они были крайне редки и сурово наказывались. Чаще доставалось корпусному эконому, если его воровство переходило границы. Тогда, по воспоминаниям однокашника Нахимова Дмитрия Завалишина, все находящиеся в столовой ученики мычали, стучали ногами и ножами, выражая протест, и забрасывали эконома бомбами, «состоящими из жидкой каши, завёрнутой в тонкое тесто из мякиша, так, чтобы ударяясь обо что-нибудь, тесто разрывалось и опачкивало человека кашею»19, — словом, выражали своё мнение, как могли, всеми доступными способами.

Особенно угнетала новичка необходимость всё делать по команде: в шесть часов утра следовать строем на молитву и завтрак, в семь (зимой в восемь) — в классы. В полдень — также строем на обед, с двух до четырёх пополудни — снова в классы. В восемь вечера опять строем шли на ужин, в девять — на вечернюю молитву, в десять отправлялись спать. Свободного времени только и оставалось, что от послеобеденных классов до ужина, но и здесь лениться было некогда — надо заниматься самоподготовкой, выполнять задания на следующий день.

(Заметим, что суровые порядки не обошли стороной и женские учебные заведения. В Смольном институте благородных девиц воспитанниц тоже поднимали ни свет ни заря, заставляли обливаться ледяной водой до пояса, одевали в очень лёгкую форменную одежду, строго наказывали за неповиновение классным дамам, кормили весьма умеренно; даже в мороз они спали под тонкими фланелевыми одеялами. Потому мальчишки называли смолянок «кадетами в юбках»).

Несмотря на суровые порядки, проступки в корпусе случались. Гауптвахты и карцера в нём не было, но розгами секли по субботам исправно. Современному читателю может показаться странным, что дворянских отпрысков подвергали порке, однако в XVIII и XIX веках на телесные наказания детей смотрели иначе, чем во времена Конвенции по правам ребёнка и ювенальной юстиции. «Лелей дитя — и оно устрашит тебя», — предрекали ветхозаветные старцы, и родители резонно полагали, что воспитывать не наказывая невозможно. Поэтому и в гимназиях, и в училищах, и в кадетских корпусах мальчиков обязательно секли — «для их же блага».

Бывшие гардемарины по-разному оценивали корпусные порядки. Например, Владимир Даль, однокашник Нахимова, в автобиографических заметках обрисовал весьма мрачную картину: «...в памяти остались только розги». Однако к заметкам Даля, которые он диктовал уже тяжелобольным, нужно относиться критично. Ещё в период их публикации другой однокашник Нахимова, уже упомянутый Дмитрий Завалишин, указал на многие ошибки и несообразности в этих заметках; видимо, в конце жизни память Даля изменила ему[8]. Сам же Завалишин не только учился в корпусе, но впоследствии и преподавал там математику, механику и астрономию, так что мог судить о нём и как ученик, и как преподаватель. Выслушаем его мнение: «Недостатки, о которых говорит Даль, не были исключительно принадлежностью Морского корпуса, а были общи всем тогдашним... учебным заведениям... если и были действительно тёмные стороны, то были и светлые и даже такие, к осуществлению коих и ныне ещё тщетно стремятся многие заведения»20.Что же касается порки, то Завалишин считает: «...для крупных проступков помимо телесного наказания не было другого исхода, кроме исключения из корпуса, что, однако же, было равнозначительно совершенной потере карьеры. Потому не один отец и не одна мать сами упрашивали, чтобы наказали их детей, как хотят, только бы не “губили” выключкой из корпуса, ибо в таком случае дети, воспитывавшиеся даром и обеспеченные в будущности, “легли бы снова им на шею”, что для бедного (почти без исключения) дворянства было бы большой тягостью, часто и вовсе не по силам»21.

Вот такими порядками — придирками старших гардемаринов, поркой по субботам, хождением строем, жизнью по команде — встретил Павла Нахимова Морской корпус. Картина не из радостных. Если бы не брат Иван, пришлось бы тяжко. Вдвоём всё же веселее, если что — можно и отпор дать вместе. Вскоре у братьев появились друзья: Платон Станицкий, Александр Рыкачев, Иван Бутенёв, Дмитрий Завалишин и самый близкий — Михаил Рейнеке.

С Рейнеке Нахимова будут связывать долгие годы дружбы, самой искренней и преданной, которая прервётся только со смертью Павла Степановича. Михаил Рейнеке родился в ноябре 1801 года и был седьмым ребёнком в очень небогатой дворянской семье обрусевшего немца Франца Рейнеке. Отец служил в Ростовском пехотном полку, участвовал в войнах с турками, где получил тяжёлое ранение и вынужденно вышел в отставку, а подлечившись, уехал в Сибирь и поступил на службу в Иркутское губернское правление. В Иркутске он женился на сибирячке Марфе Васильевне Липовцевой, с которой уехал по месту нового назначения — на Камчатку. Пять лет Рейнеке служил на самой дальней окраине России, занимался делами гражданского управления, учил камчадалов сажать картошку и разводить огороды. В 1786 году семейство возвратилось в Иркутск, прожило там 12 лет, а затем переехало в Лифляндию, где и родился Михаил Францевич22.

Когда мальчику исполнилось 11 лет, родители отдали его в пансион в Петербурге, а в 1814 году — в Морской кадетский корпус, в котором учились его старшие братья Адриан, Александр и Павел. Михаил учился хорошо, отличался любознательностью и особенно любил читать. Страсть к книгам и сблизила Рейнеке и Нахимова. Потом оказалось, что у них много общего: и братья их учились здесь же, и семьи не отличались богатством и знатностью, и рассчитывать в будущем они могли только на себя.

Михаил Францевич прославил своё имя на научной ниве, Павел Степанович — на военном поприще, по взглядам и убеждениям они были единомышленники. Рейнеке говорил о себе, что он «по обруселому отцу и матери-сибирячке в душе чисто русский», пренебрежение чиновников к национальным интересам России воспринимал как личное оскорбление, не жалел сил и здоровья на службе, чурался светских удовольствий и визитов, предпочитая тишину кабинета и удовольствие научных занятий.

Они писали друг другу при каждом удобном случае. Благодаря Рейнеке сохранились многие письма Нахимова. После Синопского сражения Михаил начал бережно собирать и записывать всё, что касалось его друга. Рейнеке всю жизнь вёл дневники, его записи, сделанные в Севастополе в 1853—1855 годах, дают бесценный материал о Нахимове и Севастопольской обороне.

Тёплые отношения согревали этих офицеров, проведших всю жизнь на службе, людей одиноких, не имевших семьи и редко видевшихся. Оттого и ценили они превыше всего эти редкие и такие сердечные встречи.

В корпусе друзья по вечерам собирались кружком, читали вслух. Библиотека в корпусе была небогатая, книги передавали друг другу или пересказывали понравившиеся. Привычка много читать и обсуждать прочитанное с друзьями сохранится у Нахимова на всю жизнь. Когда же он войдёт в совет директоров Морской библиотеки в Севастополе, то будет самым активным собирателем её фондов: при нём библиотека приобретёт 16 тысяч книг, многие он купит на собственные сбережения.

Выпускники вспоминали суровость порядков и жёсткую дисциплину; однако, несмотря на строгости, больных и увечных не наблюдалось. «Лазарет, — пишет Д. Завалишин, — был, однако же, в очень хорошем положении, и во всё время мы помним только один случай смерти, и то от ушиба»23.