Золотой возраст

– Может быть, в Риме? – предложил он.

– Да, в Риме, – согласился я, – или на Пика… не помню, как там дальше.

– Или в твоем городе, когда узнаем, как туда добраться. Я разыщу тебя, или ты окликнешь меня, когда увидишь. И мы пойдем рука об руку, и зайдем во все магазины, а потом я выберу себе дом, а ты выберешь себе, и мы заживем, как принцы или положительные герои.

– Вам можно будет поселиться в моем доме, – воскликнул я. – Я никого больше не попрошу, кроме вас.

Он задумался на мгновенье, потом сказал:

– Хорошо! Не сомневаюсь, что ты от чистого сердца. Что ж, я поселюсь у тебя, и никуда от тебя не перееду, даже если все остальные будут очень упрашивать. Обещаю, что не причиню хлопот.

Договорившись об этом, мы разошлись в разные стороны. Я сердечно попрощался с человеком, понимавшем меня, и отправился домой, где всегда был не прав. Как получилось, что все то, что показалось этому незнакомцу простым и осмысленным, дядюшкам, викариям и остальным взрослым кажется пустым дурачеством? Что ж, он объяснит мне это, когда мы встретимся снова. Дорога рыцарей! Как часто она приносит утешение! А вдруг я только что беседовал с одним из тех исчезнувших рыцарей? Вдруг в следующий раз он будет в доспехах? Ему пойдут доспехи. Я постараюсь первым добраться до Золотого Города и увидеть, как сверкнут на солнце его шлем и щит, когда он проскачет по главной улице.

Осталось только найти этот город. Проще простого.

Потайной ящик

Наверняка, раньше она служила гостиной, где принимали дамы, эта всеми позабытая комната, в которой стояло старое бюро. Бюро это казалось мне особенно женственным, может быть из-за выцветшей парчи, покрывавшей ее, а, может, из-за розово-голубых фарфоровых статуэток, красовавшихся на ее крышке, или из-за изысканного аромата прошлого, исходившего от большой бело-голубой чаши, в которой хранились специально засушенные лепестки и пряности. Чаша закрывалась специальной крышкой со смешными отверстиями. Тетушки брезговали этой далекой комнатой на втором этаже, предпочитая разбирать бумаги и письма, находясь в центре событий и в круговороте других дел. Им необходимо было следить за подъездной аллеей и, одновременно, не спускать глаз с нерадивых слуг и проказничающих детей. Мне часто казалось, что тетушки ушедшего поколения понимали бы нас намного лучше. Даже мы, дети, обожавшие потайные уголки и старые комнаты, не часто поднимались на второй этаж. Определенно в этой комнате не было ничего особенного, что могло бы привлекать наше требовательное внимание. Только несколько стульев с витыми ножками и золоченными спинками, старая арфа, на которой, согласно легенде, играла в былые годы тетя Элиза, угловой сервант с чудом сохранившейся фарфоровой посудой и старое бюро. С другой стороны, в комнате царила особая атмосфера, возможно, благодаря своей уединенности и отстраненности от остального дома: каждый незваный гость чувствовал себя в ней непрошенным, будто за секунду до его вторжения кто-то сидел на этих стульях, писал за старым бюро, касался фарфоровой посуды. Нет, не суровый мир потусторонних сил царил в милой старомодной гостиной, которую мы все же любили, но было очевидно, что она живет своей закрытой от посторонних глаз жизнью.

Дядя Томас привлек мое внимание к тайникам старого бюро. Однажды, он возился в заброшенной комнате (меня он взял с собой, потому что не мог ни минуты побыть в одиночестве) и обратил внимание на это бюро.

– Ух ты! Шератон! – сказал он.

Дядя был сведущ во многих вещах и особенно разбирался в стилях и их названиях. Он открыл крышку и внимательно ощупал пустые ячейки и пыльные панели.

– Прекрасная инкрустация, – добавил он, – тонкая работа. Мне знаком этот тип бюро, здесь где-то должен быть потайной ящик.

Затем, когда я, затаив дыхание, подошел поближе, он неожиданно воскликнул: «Боже! Как хочется курить!» – и выбежал из комнаты. Я остался стоять с открытым от изумления ртом.

– Что за странная штука такая – курение? – задумался я. – Нападает на человека внезапно, где бы он ни был: во дворе, в доме или в роще на прогулке – хватает его, словно злая сила и утаскивает за собой, заставляет повиноваться собственным прихотям. Неужели и меня она одолеет в этом непонятном взрослом возрасте?

Однако, у меня не было времени предаваться досужим размышлениям. Все мое существо трепетало при волшебном словосочетании «потайной ящик». Слова эти затронули внутри меня ту самую струну, которая всегда отзывалась при словах: «пещера», «люк», «выдвижная панель», «слитки», «золото» или «пиастры». Подумайте сами, разве бывают пустые потайные ящики?! А мне были так нужны деньги! Я мысленно просмотрел список самых неотложных требований.

Первой в списке стояла трубка, которую я хотел подарить Джорджу Джанвею. Джордж ухаживал за Мартой, он был пастухом и большим моим другом. Недавно он привез с ярмарки гостинцев для своей любимой и чудесную змею мне. Змея была сделана из дерева и так искусно собрана, что извивалась в руках. Зеленая в желтых пятнах, липкая, она сильно пахла, как и должны пахнуть свежевыкрашенные змеи. Из ее распахнутых челюстей торчал красный фланелевый язычок. Я очень любил ее, и каждый вечер отправлялся спать вместе с нею, пока она не развалилась. В благодарность за этот подарок, я и хотел купить Джорджу трубку. Когда наступала пора ягнения, Джордж жил в маленьком деревянном доме на колесах где-то среди холмов и не видел никого, кроме глупых, мохнатых и молчаливых овец. Марта собиралась носить ему обед каждый день, после того, как станет его женой. Пообедав, он мог бы раскуривать трубочку, которую я ему подарю. Всем заинтересованным сторонам эта перспектива казалась вполне идиллической, однако, хорошая трубка, способная осчастливить моего друга, стоила, как мне объяснила Марта, не меньше восемнадцати пенсов.

Еще четыре пенса я должен был Эдварду. Он их с меня не требовал, но я знал, что они ему нужны, чтобы вернуть долг Селине, которая хотела накопить два шиллинга и купить Гарольду на день рождения броненосец – Корабль Ее Величества под названием «Мажестик», так бессмысленно завалившийся на бок в витрине магазина игрушек в то время, как родная страна мучительно нуждалась в нем. Еще мне очень хотелось купить бельчонка у одного деревенского мальчишки. Он просил шиллинг, но я знал, что смогу уговорить его на девять пенсов. Однако, какой толк во всех этих подсчетах? Я исчерпал уже все возможности добыть желаемое богатство, хоть и требовалось мне не так уж и много, всего полсоверена. Последней надеждой оставался волшебный ящик. И что же я делаю? Размышляю впустую, теряю драгоценные мгновенья! То, что «сокровища» могут принадлежать кому-то, и что, с нравственной точки зрения, нехорошо обворовывать этого человека, даже не приходило мне в голову.

Когда я подошел к бюро, в комнате стало очень тихо, словно, все в ней замерло в ожидании. Слабый аромат фиалок разлился в воздухе, когда я поднял крышку, запах словно испускало само дерево, его желто-коричневый оттенок, цвет и аромат стали равнозначны друг другу. Таким же образом чаша с ароматической смесью смешала свой запах с оттенками старинной парчи, на которой стояла много лет. За долгое время чаша и парча стали чем-то единым. Я напряженно ощупал пустые ячейки и подробно изучил глубину выдвижных ящиков. Ни в одной книге мне не встречалась инструкция, как искать клад, но тем больше будет радость, если я сам добьюсь успеха.

Тому, кому предначертана удача, судьба часто подбрасывает небольшие поощрения. Не прошло и двух минут, как я наткнулся на ржавый крючок для застегивания пуговиц. Великолепная находка! У нас был в детской крючок для пуговиц, общий, для мальчиков и девочек, но никто из нас не имел своего собственного, отдельного крючка, который можно было одалживать или, наоборот, никому не давать, в зависимости от настроения. Я аккуратно спрятал сокровище в карман и продолжил поиски. Три старинные иностранные марки в глубине другого ящика сообщили мне, что я на верном пути к богатству.

Однако, после вдохновляющих находок началась тоскливая полоса безуспешного поиска. Тщетно я выдвигал ящики и ощупывал каждый дюйм их гладкой поверхности. Ни на одну кнопку, пружинку или выступ не наткнулись мои дрожащие пальцы, старое бюро оставалось непреклонным и решительно оберегало свою тайну, если она существовала на самом деле. Усталость и уныние охватили меня. Уже не в первый раз дядя Томас оказался пустозвоном и обманщиком, не в первый раз он завел меня в тупик, где на мой зов откликалось лишь дразнящее эхо. Стоит ли упорствовать и продолжать поиск? Стоит ли вообще что-либо делать? Я вспомнил все свои разочарования, и жизнь предстала передо мной сплошной чередой неудач и поражений.

Подавленный и унылый я оставил поиски и подошел к окну. Смеркалось, свет сгустился где-то на уровне горизонта, словно, для последнего усилия перед закатом. Внизу, в саду, дядя Томас поднял Эдварда над землей и порол его. Эдвард истерично булькал и бил вслепую туда, где, по его предположению, находился дядин живот. Содержимое его карманов пестрым ковром устилало траву. И хотя меня совсем недавно, час или два назад, подвергали подобному наказанию, все происходящее казалось мне чем-то странным, не имеющим ко мне никакого отношения.

На западе облака собрались в низкую лиловую тучу, под которой, прямо вдоль горизонта, настолько, насколько хватало глаз, тянулась узкая золотая полоса. Где-то очень далеко тонко и ясно запел рожок, словно золотая полоса обрела вдруг звучание – поющее золото. Это потрясающее смешение цвета и звука вернуло мне утраченное, уже было, мужество. Я вернулся к бюро, чтобы попытаться в последний раз, и судьба, видимо, устыдившись той нечестной игры, которую вела до этого, смилостивилась и распахнула объятия. Едва я прикоснулся к упрямому дереву, как с легким вздохом, почти всхлипом, облегчения резко выскочил потайной ящичек.

Я вытащил ящик из бюро и отнес к окну, чтобы в наступающих сумерках изучить его содержимое. Слишком часто я терял надежду во время поиска, чтобы рассчитывать на удачу. Едва взглянув, я понял, что моя хрустальная мечта разбита вдребезги и лежит в осколках у моих ног. Ни слитков, ни долларов, способных увенчать меня славой Монте Кристо в ящике не было. За окном далекий рожок прекратил свою песнь, золотая полоса в небе потускнела и превратилась в бледно-желтую – природа дышала тишиной и покоем. А в моей душе великолепные замки рушились, как карточные домики. Я лишился наследства, я проиграл!

И все же, неожиданное теплое чувство охватило меня, когда я в очередной раз разглядывал содержимое ящика. Только родственная моей душа могла собрать такую коллекцию. Две пуговицы с потускневшей позолотой, скорей всего, от военно-морского мундира, портрет неизвестного мне монарха, вырезанный из старинной книги и ловко раскрашенный в близкой мне решительной манере, несколько иностранных медных монет, толще и массивнее тех, что хранились в моей коллекции, птичьи яйца с подробным перечнем мест, где они были найдены. Еще я нашел там намордник для хорька и моток веревки. Это был настоящий мальчишеский клад! Давным-давно, какой-то мальчик, так же как я, узнал о потайном ящике и складывал туда свои сокровища, одно за другим. Он берег их в этом секретном месте, а потом… Что случилось потом? Что ж, мне никогда не узнать, почему эти драгоценности остались невостребованными, но сквозь бездну лет, я как будто оказался рядом с тем мальчиком, уже давно выросшим и покинувшим этот мир.

Ничего не тронув, я вернул ящик на место в старое верное бюро, и с удовлетворением услышал, как щелкнула пружина. Возможно, когда-нибудь еще один мальчишка нащупает ее и откроет ящик. Я не сомневался, что и он оценит клад по достоинству.

Едва я открыл дверь, как из детской, с противоположного конца коридора, до меня донеслись крики и вопли, обозначавшие, что охота в самом разгаре. Нетрудно было догадаться, что сегодня в программе медведи или разбойники. Еще минута, и я окажусь в гуще игры, среди тепла, света и хохота, но пока я еще медлю на пороге старой комнаты, и путь в детскую кажется мне далеким путешествием сквозь пространство и время.

Конец тирана

Наступил, наконец, тот долгожданный день, приход которого, как все, чего ждешь с нетерпением, казался нам недостижимой мечтой. После того, как впервые, две недели назад, нам объявили, что мисс Смедли уходит, восторженное настроение не покидало нас целых семь дней. В эти дни мы упивались воспоминаниями о ее произволе, жестокости и злобе, рассказывали друг другу каким оскорблениям, бесчестию и физическому насилию подвергались в те времена, когда звезда свободы еще не маячила на горизонте и мечтали о наступлении солнечных дней, которые, без сомнения, будут полны тревог (слишком несовершенен наш мир!), но тогда мы будем хотя бы избавлены от семейного тирана. Все оставшееся до ее отъезда время мы продумывали, как продемонстрировать мисс Смедли наши чувства. Под мудрым руководством Эдварда было решено поднять флаг над курятником в тот самый момент, когда пролетка, нагруженная сундуками и мрачным поработителем, двинется вниз по подъездной аллее. Три латунные пушки, спрятанные в зелени живой изгороди, дадут торжествующий залп вслед отступающему врагу. Собакам стоит повязать нарядные ленточки, а вечером, если нам хватит хитрости и притворства, будет небольшой костер и салют из хлопушек, благо общественные средства позволяли устроить подобное увеселение.

Я проснулся от того, что Гарольд пихал меня в бок, и его утренний гимн: «Она уезжает сегодня», – разогнал последний туман сна. Странно, но, услышав пение брата, я не ощутил надлежащего ликования. Более того, пока я одевался, тоскливое, неприятное чувство, которое я не мог объяснить, росло во мне – что-то похожее на физическую боль. Гарольд, очевидно, чувствовал то же самое, потому что повторив свое: «Она уезжает сегодня», которое теперь больше напоминало печальное песнопение, с напряжением заглянул мне в лицо, пытаясь понять, как ему следует себя вести. Но я раздраженно сказал ему поживей помолиться, что он обычно и делал по утрам, и оставить меня в покое. Что означает это унылое чувство? Почему в такой день я ощущаю себя так, словно небеса затянули черные тучи?

Скорей во двор, на солнце. Когда мы нашли Эдварда, он раскачивался на воротах и распевал пастушескую песню, в которой каждое животное появлялось в строгом порядке, по очереди, и издавало свойственное ему блеяние или мычание, а каждый стих начинался двустишьем:

«Ну же, деточки, вперед!

Солнышко гулять зовет!»

Судьбоносный исход, который должен был свершиться сегодня, явно выветрился из его памяти. Я тронул брата за плечо.

– Она уезжает сегодня, – сказал я.

Песенка Эдварда умолкла, как будто кто-то повернул кран и выключил ее.

– Да, она уезжает, – ответил он и слез с ворот.

Мы вернулись в дом, не проронив больше ни слова.

За завтраком мисс Смедли вела себя очень неприятно и неуместно. Первое правило хорошей гувернантки – не допускать лишних сантиментов. Поэтому, когда гувернантка узурпирует прерогативу своих жертв и сама ударяется в слезы, она, таким образом, играет против правил и бьет ниже пояса. Шарлотта тоже плакала, но для нее это было обычным делом. Шарлотта плакала даже, когда свиньям в пятачки вставляли кольца, чтобы они не рыли землю. Ее рыдания вызывали лишь презрение у бунтующих низвергателей тирании. Но когда сам Зевс громовержец отложил молнии в сторону и заревел, мятежники совершенно справедливо почувствовали себя обманутыми: они оказались в фальшивой и неловкой ситуации. Что бы сделали римляне, если бы Ганнибал плакал? История даже не допускает такую возможность. Правила должны строго соблюдаться обоими сторонами. Когда одна сторона играет против правил, другая чувствует себя оскорбленной.

Уроков в то утро, естественно, не было – еще один повод для недовольства. Обстоятельства требовали последней битвы: мы должны были сойтись в поединке из последних сил над расчлененным телом таблицы умножения и расстаться врагами, охваченными злобой и непониманием. Но этого не произошло. Я прогуливался по саду в полном одиночестве и был вынужден сражаться лишь с растущей внутри тоской. Вся эта ситуация казалось мне неправильной – люди, к которым привыкаешь, не могут уезжать. Жизнь должна оставаться такой, какой была всегда. Конечно, что-то неизбежно меняется, например, свиньи, они меняются с тревожной регулярностью. Как говорится в «Последнем слове» Арнольда Мэтью:

«Выстрел грянет – и бабах

Смолкнет все и стихнет страх…»

Так устроено Природой, она предусмотрела быструю последовательность, с которой одно животное сменяет другое. Если ты успел привязаться к свинье, а ее у тебя забрали, можно утешиться, выбрав поросенка из нового помета. Но сейчас речь шла не о чудесном поросенке, а о гувернантке, и в этом вопросе Природа оказалась совершенно бессильна. Не существовало волшебного помета, погружающего в забвение. Все может стать лучше или хуже, но жизнь никогда не будет прежней. Присущий юности консерватизм не нуждался ни в богатстве, ни в бедности, лишь в отсутствии перемен.

Эдвард брел рядом со мной с таким виноватым видом, словно его застигли за воровством варенья.

– Повеселимся, наконец, когда она уедет, – заметил он как можно развязней.

– Ага, точно, – печально ответил я, и разговор иссяк.

Мы дошли до курятника и долго созерцали знамя свободы, готовое к тому, чтобы взметнуться в небо, едва пробьет долгожданный час.

– Поднимем флаг, когда пролетка двинется по дороге, – спросил я, – или дождемся, пока она скроется из глаз?

Эдвард нерешительно огляделся.

– По-моему, дождь собирается, – сказал он, – а флаг ведь совсем новый. Жаль будет, если он испортится, может, лучше вообще его не поднимать?

Гарольд появился из-за угла словно бизон, по следам которого крадутся индейцы.

– Я отполировал пушки, – крикнул он, – они теперь блестят! Зарядить их?

– Ничего не трогай, – сурово сказал Эдвард, – или сам взлетишь на воздух.

Эдвард не часто проявлял заботу о младшем брате.

– Не прикасайся к пороху, а то пожалеешь.

Гарольд отступил безвольный, подавленный, послушный.

– Она сказала, что будет ждать от меня писем, – неожиданно начал он, – сказала, что можно писать с ошибками, главное писать. Так необычно слышать от нее такое!

– Ой, да заткнись ты! – рассвирепел Эдвард.

Все снова погрузились в печальное молчание.

– Пойдемте в лес, – робко предложил я, чтобы снять нарастающее напряжение, – нарежем себе веток для луков и стрел.

– Она подарила мне нож на прошлый день рождения, – угрюмо сказал Эдвард, не двигаясь с места. – Так себе нож, но, все же, жаль, что я его потерял.

– Когда у меня болели ноги, она сидела со мной полночи и растирала их чем-то, – сказал я. – Я совсем забыл об этом, вспомнил только сегодня утром.

– Пролетка! – крикнул Гарольд. – Слышите, гравий хрустит под колесами?!

И тогда, в первый раз за этот день, мы взглянули друг другу в глаза.

Пролетка вместе с пассажиром и чемоданами, наконец-то, выехала за ворота, и грохот ее колес затих вдали. Флаг так и не взвился над крышей курятника, и ни одна из пушек не провозгласила конец тирании. От глазированного торта нашей жизни судьба отрезала незаменимый кусок, и теперь мы остро ощущали возникшую пустоту. Мы разбежались в разные стороны, чтобы скрыть друг от друга свою печаль. Я придумал перекопать весь свой садик, от начала до конца. Он не нуждался в перекапывании, но подобная процедура не могла ни навредить ему, ни послужить на пользу, поэтому, полный энергии и упорства, я принялся за работу. Больше часа я работал под палящим солнцем, только чтобы отогнать неприятные мысли. Вскоре меня нашел Эдвард.

– Я нарубил в лесу дров, – сказал он с виноватым видом, как будто кто-то требовал от него отчета.

– Зачем? – глупо спросил я. – У нас ведь полно дров.

– Я знаю, – ответил Эдвард, – но лучше всегда иметь немного про запас. Никогда не знаешь, что может случиться. А зачем ты копал?

– Ты сказал, что собирается дождь, – поспешно объяснил я, – поэтому я решил поскорее здесь все перекопать. Хорошие садовники всегда поступают именно так в подобной ситуации.

– Да, мне показалось, в какой-то момент, что пойдет дождь, – признался Эдвард, – но я ошибся. Погода так переменчива. Поэтому, наверное, я себя сегодня так странно чувствовал.

– Да, это из-за погоды, – ответил я, – мне тоже сегодня не по себе.

Погода была ни при чем, и мы оба это знали, но готовы были, скорее, умереть, чем признать настоящую причину.

Голубая комната

То, что природа иногда созвучна человеку замечают достаточно часто и, каждый раз, поражаются этому, как новому открытию. Для нас, не знавших других условий жизни, казалось простым и естественным, что ветер поет и плачет в верхушках тополей, а во время затишья струи дождя резко заливают пыльные дороги в этот бурный мартовский день, когда мы с Эдвардом ждем на перроне прибытия нового гувернера. Излишне объяснять, что встреча эта была придумана тетушкой, решившей, что наши невинные души раскроются друг другу во время прогулки со станции, и что открыв в себе множество хороших качеств, мы неизбежно станем друзьями, и дружба наша будет зиждется на взаимном уважении. Смешная фантазия, не больше. Эдвард предвидел, что основные репрессии гувернер направит против него и потому был угрюм и односложен; он решил вести себя настолько неприветливо, насколько позволят правила приличия. Было очевидно, что роль оратора и поставщика пустых любезностей отведена мне, что не делало предстоящую встречу особенно долгожданной и радостной, потому что учтивости, расшаркивания, многоречивые объяснения и другие лакейские обязанности вызывали у меня сильное отвращение. Одним словом, в наших сердцах бушевал такой же непогожий мартовский денек, как и в природе. Хмуро и сердито вглядывались мы в окна замедлявшего ход поезда.

Каждый склонен, однако, переоценивать предстоящие ему трудности. Встреча получилась легкой и неформальной. Среди набившейся в вагон деревенской публики оказалось довольно легко узнать гувернера, и прежде чем я успел произнести одну из своих тщательно продуманных фраз, он отправил чемодан в поместье на телеге, а свою персону препоручил нам и неспешной прогулке. У меня отлегло от сердца, я поднимал глаза на нового друга и видел, что мы опасались чего-то намного более скучного, поучающего и сурового. Он глядел вокруг с мальчишеским любопытством, носил пенсне и был совсем не причесан. Еще он непрерывно вертел головой, как маленькая птичка, и говорил с немного визгливой интонацией. Все это казалось странным, но не страшным.

Вприпрыжку мы бежали через деревню, поглядывая по сторонам.

– Очаровательно! – вскоре изрек он. – Весьма очаровательно и прелестно.

Я не знал, как реагировать на подобный отзыв и в растерянности взглянул на Эдварда, который шел рядом, засунув руки в карманы и уныло повесив нос. Он играл свою роль и не желал отступать от нее.

Тем временем, новый знакомец сложил руки перед глазами наподобие подзорной трубы и прищурился на что-то, на что я не мог понять.

– Какое изящество! – высказался он. – Пятнадцатый век, если не ошибаюсь!

Я окончательно растерялся, если не сказать испугался. Мне вспомнилась история мясника из «Тысяча и одной ночи», который вывесил на прилавке туши на продажу, а ошарашенные люди видели перед собой само расчлененное человечество. Так и новому знакомому наша скучная привычная жизнь казалась чем-то необычным.

– Ах! – разразился он снова, когда мы неслись галопом между живыми изгородями. – То поле и холмы за ним, и нависшая над полем грозовая туча – это же настоящий Дэвид Кокс!

О том, что Дэвид Кокс – художник, пейзажист я узнал значительно позже. Тогда же я вежливо объяснил гувернеру:

– Это поле фермера Ларкина. К фермеру Коксу я могу проводить вас завтра, если он ваш друг, но там нет ничего интересного.

В этот момент хмурый Эдвард выразительно взглянул на меня, явно желая сказать: «Что за псих нам попался!»

– Как чудесно жить вот так, в деревне, – продолжал восторженный юноша, – и эти домишки и усадьбы, словно пережитки былого, именно они делают английский пейзаж таким божественным, таким неповторимым!

Неугомонный кузнечик оказался для нас настоящей обузой! Родные поля и фермы, в которых мы знали наизусть каждую травинку, ничем не заслужили подобных эпитетов. Я никогда не думал о них, как о «божественных», «неповторимых» или каких-нибудь еще. Они были… ну, они просто были, и этого нам хватало. В отчаянии я пихнул Эдварда в бок, чтобы заставить его начать какой-нибудь разумный разговор, но он лишь усмехнулся и насупился еще больше.

– Отсюда уже виден наш дом, – заметил я вскоре, – а вон Селина бегает за осликом, или ослик бегает за ней, отсюда понять трудно. Но, в любом случае, это они.

Конечно же, в ответ на мои слова гувернер выпустил полный заряд прилагательных.

– Восхитительно! – откликнулся он. – Так сочно и гармонично! И так блистательно выдержанно!

По лицу Эдварда я понял, что он задумался о выдержке, которую нам придется проявить.

– Романтика все еще живет под этими старыми крышами!

– Если вы о чердаках, – заметил я, – то на них стоит старая мебель, а, бывает, там хранят яблоки. Случается, что под карниз залетают летучие мыши и мечутся внутри, пока мы не выпроваживаем их с помощью метел и других приспособлений. Но больше ничего там интересного нет.