Хроника событий местного значения (дни «совка»)

В то время Александр Маврикиевич владел уже многими языками, включая индийский. Позже я узнал, что он работал переводчиком на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. Так что школа № 3 города Ужгорода была совсем не средней, и я приложил много усилий, чтобы занять достойное место среди учеников нашего класса.

Угнетающие события в детстве вызвали у меня чувство стыдливости перед активными и уверенными людьми. В разговоре с ними я краснел и не мог собраться с мыслями, которые пытался высказать. Когда позже обдумывал — как следовало бы говорить достойно, в голове почему-то возникала цифра 12. Произнося про себя эту цифру, я успокаивался. Комплекс неуверенности у меня стал проходить после возникшей дружбы с одним из лучших учеников класса, Володей Бренером. Володя хорошо разбирался в радиотехнике, водил поезд на детской железной дороге, отличался чувством юмора и много читал. Они с мамой жили весьма скромно, это еще больше сближало нас.

Вскоре образовался круг общения и по месту нашего нового жилья. Я подружился с Аликом Бутенко, Юрой Клименко, Толей Лебзоном, они жили в соседних подъездах «рафанды». Сестра Алика, Рита, была постарше нас, ее загадочные фразы и принимаемые позы вызывали у меня чувство еще непонятного, волнующего влечения. Рите, видимо, нравилось мое внимание к ее выпуклостям под школьным платьем. Как-то, чтобы еще больше смутить меня, она сказала:

— Знаешь, как они растут? Сначала одна, за ней — вторая. Я испугалась, но мама объяснила, что это нормально.

Я был горд тем, что она доверительно и просто поделилась со мной своими девичьими тайнами.

Толя Лебзон был сын известных в городе врачей. Дома у них была большая библиотека. Тайком от родителей он принес мне прочитать веселые рассказы Чехова, книгу пародий Архангельского, усилившие мою склонность к юмористическому изложению своих историй.

А Юра Клименко был добрым, надежным другом. Его мама — веселая, гостеприимная, всегда угощала чем-нибудь вкусным. А папа — офицер МВД, сурового вида замкнутый человек, был молчалив, мрачен, под его взглядом мне даже становилось страшно.

* * *

После долгого периода лишений и бед, нас, наконец, посетила удача — папу привезли для повторного суда. Прибежав к зданию, где этот суд должен был происходить, я в щелке замка двери с волнением увидел папу. Он с уставшим, грустным лицом сидел за каким-то барьером. Ноги сами понесли меня к нему, мы расцеловались, я заплакал. Два милиционера в углу зала дружно отвернулись.

Новое разбирательство по его делу было непродолжительным. После слов судьи Новгородцевой: «из-под стражи освободить в зале суда», Андрианов отшвырнул барьер, и они с папой обнялись.

О годах заключения папа рассказывал немного. Говорил, что в одной из пересыльных тюрем его проиграли в карты, он чудом остался жив.

Что в лагере встречались интеллигентные люди, он даже подружился с врачом, сидевшим за «политический» анекдот. Что после каких-то указаний «сверху» ему поручили работу инженера, и он мог жить в съемной квартире, имея пропуск для входа в «зону» и выхода из нее.

Когда пришел приказ об отправке в Ужгород, папа и охранявший его солдат пошли по весенней тундре на станцию. Солдат провалился в размыв почвы. Папа по пояс в ледяной воде помогал ему выбраться, и оба бежали в мокрой одежде три километра по морозу, передавая друг другу тяжелую винтовку.

На первых порах папа делал любую работу. Водил грузовик, чинил электроприборы, штамповал детали на том же заводе «Перемога». В «рафанде» к нему обращались при общем отключении света. Он брал резиновый коврик, долго копался в щите с изображением скрещенных костей и черепа. Это пугало маму и вызывало интерес жильцов.

Через некоторое время папу приняли на работу в Технический отдел управления промышленностью города. Там он изобрел устройство для посадки саженцев деревьев в засушливых районах страны. Такое начинание тогда было на слуху, я помню плакат, на нем И. В. Сталин с трубкой в руке склонялся над картой лесонасаждений у реки Волга. За это изобретение папе выдали крупную денежную премию, у нас опять появились гости и часто происходили веселые застолья.

Смерть Сталина не вызвала в Ужгороде приступа большой народной скорби. Была траурная линейка во дворе школы, местный поэт Гулько мрачно выкрикивал: «Смерть — не сметь!» Но в разговорах взрослых это не обсуждалось так живо, как ранее случившееся «Дело врачей».

В последующие месяцы в Ужгороде стали появляться освобождаемые из тюрем и ссылок люди. И однажды к нам приехал врач, с которым папа подружился в лагере. Он оказался моложавого вида, красивым и веселым человеком. С ним была тоже красивая и веселая жена. Из их бесед с родителями я понял — они приехали в Ужгород, так как отсюда легче перебраться в Польшу, а вскоре это станет возможным. Они подарили мне толстую книгу «Карты и схемы по русской военной истории». Додик, так звали врача, сказал, что эта книга приведет в веселое состояние даже при самых тяжелых переживаниях. Позже мне сказали, что они выехали из страны в 1957 году, при первой разрешенной эмиграции. Тогда же в Польшу выехала племянница мамы, Рита, она вышла замуж за вечно думающего о деньгах Яшу. Оказалось, что он к этому времени выучился сапожному делу и мог более реально думать о заработках.

* * *

Более заметным в классе я стал при подготовке праздничного вечера с ученицами женской школы № 4. Помимо концерта планировались танцы — важнейшая для нас часть этого мероприятия. Тогда только что появилась пластинка Цфасмана «Звуки джаза», записи ритмичных и нежных мелодий Полонского.

А для преподавателей был важен концерт. С нашей стороны Виталий Каменский должен был на трубе исполнять «Итальянскую польку», Юра Голубев и Валентин Кибирев — танцевать матросский танец «Яблочко», поэт класса Женя Кудрявцев — читать свои стихи, а я — петь недавно прозвучавший «Школьный вальс» И. Дунаевского:

Давно, друзья веселые, Простились мы со школою, Но каждый раз Мы в свой приходим класс.

Нам аккомпанировал на аккордеоне физрук Сергей Шабров.

А с их стороны… С их стороны была Надя Микуланинец.

Она училась в музыкальной школе и отказалась играть на старом расстроенном пианино в нашем спортзале. Ее с трудом уговорили.

Надя сразу понравилась мне гибкой и сильной фигурой, ироничным взглядом, вежливым, но уверенным разговором. А главное — тем, что она играла на пианино.

Музыка сильно влияет на меня. Я запоминаю не только мелодию, но и звучание разных инструментов оркестра. Помню, из репродуктора на площади Корятовича я услышал печальный «Полонез Огинского». Эта музыка вызвала во мне столько переживаний и размышлений, что я прислонился к стене дома, не в силах сдвинуться с места.

Проходящая мимо женщина даже остановилась и спросила:

— Мальчик, тебе плохо?

При подготовке к школьному вечеру мы с Надей встречались много раз. Однажды она позвала меня к себе домой «послушать, как звучит настоящий инструмент». Мелодия, которую она проиграла, вызывала у меня печаль и светлые воспоминания. Я спросил:

— Что это?

— «Елка» Ребикова… Был такой композитор. Это очень интересная по композиции пьеса и исполняется чаще других его произведений. И знаешь, на эту музыку его вдохновила сказка Андерсена.

Я не знал, как поддержать такой разговор и сказал:

— Меня волнуют грустные мелодии. А недавно из комнаты родителей я услышал по радио музыку, от которой мне вдруг стало понятно, что когда-нибудь умру. Все будут жить, а я умру.

— Правда? Можешь пропеть то, что тебя так взволновало?

Я пропел несколько тактов.

— А-а-а, конечно. Это — Первый концерт Шопена. Но от такой музыки не умирают, она вызывает гордость за возможности человека.

Школьное мероприятие прошло на радость всем, а мы с Надей стали встречаться, и каждый раз я узнавал от нее много нового.

Ее папа преподавал в Университете, мама занималась переводами.

Надя училась музыке серьезно, ей присылали ноты из Чехословакии. От нее я узнал о ранее неизвестных мне писателях — Э. Хемингуэе, Р. Стейнбеке, С. Моэме, их книги она читала на английском языке.

А однажды Надя сказала, что я хороший рассказчик, но способности нужно все время развивать, иначе — они начинают работать во вред.

Не окончив школу, Надя уехала поступать в консерваторию, потом я ее уже никогда не видел. А общение с ней вспоминал с нежностью, понимая, как сильно она повлияла на формирование моего кругозора.

* * *

Юра Клименко учился неважно, и Клавдия Михайловна, его мама, поощряла нашу дружбу, считая, что я влияю на него «положительно». Юра был младше меня на год, мы относились друг к другу равно, но его мама характеризовала Юру непонятным словом «инфантильный». Вот и сейчас я застал их за бурным разговором о поводу поездки в ведомственный летний лагерь отдыха. Юрка отказывался ехать в «это скучное место, где все нужно делать по принуждению».

— Что ты будешь делать здесь?! — восклицала Клавдия Михайловна. — Безделье всегда кончается чем-то плохим! А ты к этому склонен!

Она обратилась ко мне:

— Как ты собираешься проводить лето?

— Не знаю… — ответил я. — Буду ходить в бассейн. Может, на «велике» поеду рыбачить на озеро в Невицком.

— Как все нормальные люди… — констатировал Юра.

— Что — нормального! — всплеснула руками Клавдия Михайловна. — Там — туристические походы, регулярное питание! А что здесь?!

В расстройстве, она начала убирать со стола. И вдруг, сказала мне:

— Поезжай с ним! Только так его можно сдвинуть с места!

— Я?! Кто меня там ждет?

— Я попрошу Николая Игнатьевича, папу Юры, он устроит.

Вспомнив глаза Юриного папы, я съежился, не зная, что ответить.

Клавдия Михайловна подсела ко мне, обняла и заговорила:

— Ты не думай, Николай Игнатьевич очень добрый человек. Просто у него такая работа. Знаешь, сколько он пережил? Мы из Донбасса, его молодым парнем взяли на эту службу. Когда немцы вошли в Сталино, я бежала с Юрой на руках, а муж сзади отстреливался из автомата. Это сейчас мы живем спокойнее. А пять лет назад, когда мы жили на Львовщине, он спал с пистолетом под подушкой, при первом сигнале о бандитах из леса должен был вскочить в машину.

На меня очень действуют такие рассказы, я согласился.

Условия в лагере были спартанские. Мы жили в просторной палатке, спали на железных кроватях. В шесть часов утра громко звучал горн, после вечерней поверки требовалась полная тишина. Дневное время было занято спортивными играми и изнурительными походами.

Это был лагерь со строгим режимом отдыха. В конце пребывания в нем мы совершили многокилометровый поход на озеро Синевир, по самым красивым и глухим местам Закарпатья.

К исходному месту похода, в район небольшого городка Рахов, нас довезли на машине. Нагрузившись снаряжением, мы пошли дальше проселочной дорогой, поднимающейся все выше по склонам гор. К обеду вошли в ущелье, вдоль него текла бурная река. Карпаты — пологие горы, но здесь обнаружился отвесный участок скалы. Несколько ребят полезли по ней наверх. Ввязался в эту историю и я. Когда, ставя ноги на выступы и хватаясь за края скалы, поднялся на высоту шести-семи метров, осознал, что спуститься тем же путем не удастся. Другие ребята поняли это раньше и вернулись вниз. Оставалось лезть вверх до края каменной гряды, а за ней обнаружился наклонный участок осыпи, на котором росли редкие кусты ежевики. Я прижался к осыпи, обдумывая, — что делать дальше. Внизу слышались голоса ребят, но я не мог им крикнуть, да они и не услышали бы. Нужно было проползти около метра, чтобы ухватиться за куст ежевики. Но когда, согнув ногу, я стал перемещать тело, из-под меня поползли и начали падать вниз камни. Те мгновения, когда я судорожно двигал руками и ногами, пытаясь схватиться за куст, мне запомнились надолго. Пытаясь зацепиться за камни, выступы почвы, я представлял, как меня, неподвижного или изувеченного, принесут в дом к маме и что с ней будет. Мне все же удалось зацепиться за корни куста и выползти на твердый участок земли. К этому времени ко мне добрался Юра. От пережитого напряжения меня вырвало.

Дальше поход продолжался намного спокойнее. День мы провели на фантастически красивом озере Синевир. Бригада лесорубов валила там стволы бука и пилила их на бревна мерной длины. Бревна бросали в деревянный желоб, они 150–200 метров, дымясь от нагрева трением, летели вниз к реке, где их вязали в плоты. Связки плотов лесорубы сплавляют к лесопилке, стоя по колено в бурлящей воде. Это не раз показывали в кинохронике как подвиг тружеников Закарпатья.

Однажды мы остановились на обед у минерального источника. Развели костер, достали консервы, дежурные пошли за водой к ручью. Вдруг, как из воздуха, возник человек в блеклой солдатской форме. Он спросил меня, где наш инструктор. Они оба отошли в сторону недолго поговорили, потом наш гость незаметно растворился в кустах. После обеда инструктор сказал — нам срочно нужно менять маршрут.

Оказалось, что в одном из сел убили председателя колхоза, местность сейчас скрытно прочесывают сотрудники МВД, идет розыск остатков банды, еще терроризирующей население этого района.

После этого красивая природа показалась угрюмой, а опасности в этой затерянной глуши — вполне реальными.

Но в конце дня мы вышли к стройке электростанции на реке Теребля. Слышался шум механизмов, ярко горели огни на мачтах, по радио передавали о всесоюзной велогонке. Здесь была советская власть.

После возвращения из этого похода у меня случилась неприятность.

В лагере был фельдшер, рыжеватый человечек низкого роста. Он остановил меня и сказал, что нужно поговорить. В своем кабинете «рыжий» принял важную позу и, пронзив меня глазами, спросил:

— Как ты оказался здесь?

Я молчал, не понимая вопрос. Он сурово продолжил:

— Отвечай! Твои родители не имеют никакого отношения к органам. Твой папаша недавно — из заключения. Как ты оказался здесь?

Еще год назад я растерялся бы от такого наглого наскока, но сейчас, чувствуя нарастающую злость, медленно процедил:

— Вы знаете фамилию Клименко? И мне сказать ему о нашей беседе?

«Рыжий» на глазах начал расползаться и превращаться в кучу.

Он испуганно бормотал:

— Что ты, мальчик, что ты… Шутка… Шутки нужно понимать…

— Гад! — выдавил я из себя и вышел из его кабинета.

Было противно, я очень разнервничался, но отметил, что в этот раз в моей голове не возникла цифра 12.

Клавдия Михайловна была довольна нашим с Юрой летним отдыхом. Она даже поговорила с моей мамой, похвалив ее хорошего сына.

Я пришел поблагодарить Николая Игнатьевича за помощь в отдыхе.

Он как всегда был угрюмо задумчив и лишь сказал:

— Было хорошо? Я рад, молодцы…

* * *

С открытием таможни на близкой к Ужгороду пограничной станции Чоп нас начали посещать известные люди страны.

Помню приезд знаменитого безногого летчика Алексея Маресьева, он то ли ехал на очередной конгресс в защиту мира, то ли возвращался с него. Темноволосого мужчину вела под руку энергичная молодая женщина, их сопровождала толпа. Маресьев смущенно улыбался, шел, косолапо переставляя ноги, похоже, был слегка пьян.

Запомнилось и посещение нашей школы уже знаменитой гимнасткой Ларисой Латыниной, она очаровала всех красотой и необыкновенным обаянием. Прошло совсем немного времени после окончания войны, а наши спортсмены уже занимали почетные места в международных соревнованиях, это вызывало гордость за страну.

Событием было прибытие в Ужгород колонны новых автомобилей, производимых в стране — «Волги», «Москвича» и шикарного «ЗИМа».

Осенью на Ленинградской набережной была организована выставка достижений народного хозяйства. В павильонах с вывесками местных предприятий высились горы фруктов, стояли бутылки с виноградным вином, маслом подсолнечника, лежали красочно расшитые одежды и самотканые половики.

Было празднично, весело и значительно. Из патефона звучали голоса популярного тогда дуэта Бунчикова и Нечаева. Они пели:

Летят перелетные птицы в осенней дали голубой, Летят они в дальние страны, а я остаюся с тобой, А я остаюся с тобою, родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна!

Люди стояли вокруг патефона с радостными лицами, слушали эту песню, всем верилось, что наступает новое, хорошее время.

* * *

Начавшаяся учеба в десятом классе проходила в обстановке борьбы за аттестат с медалью, с ним в институт принимали без экзаменов.

Я имел шансы на такой аттестат, но получил «четверку» за сочинение на тему «Подвиг молодогвардейцев».

Опечаленная Белла Григорьевна сказала:

— Как же ты не заметил главной организующей роли Олега Кошевого? Три страницы — про Сергея Тюленина, Любовь Шевцову, подробно — об Ульяне Громовой, а о комсомольском вожаке — три предложения! Я уже не говорю о полном забвении партийной организации!

— Но мне кажется, что так в романе представлены герои…

— Это — тебе кажется. А оценки выставляет комиссия РОНО.

Было обидно вдвойне. Незадолго до этого я имел беседу в редакции «Закарпатской правды», там похвалили мой рассказ о походе по Карпатам, советовали поступать на факультет журналистики.

Отличная оценка по сочинению была бы хорошей рекомендацией.

Но об обучении на журналиста папа высказался неожиданно резко: