Издатель

Валерий Гуров

Издатель

Глава 1

«Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться»

Роман «Мастер и Маргарита» Булгакова.

— Тебе Борян, от души. Поздравляем с юбилеем, брат.

На столешницу лакированного кедра лёг потрёпанный томик. Пожелтевшие страницы, края замяты и топорщатся. Переплёт — скрепка, обложка — мягкая, с одной единственной надписью золотой фольгой:

«Стихи Бори Сивого».

И ниже дата подписана: май 1991 год.

Именинник, глядя на реликвию, даже скупую мужскую слезу пустил. Как не растрогаться? Душевно Аркаша поздравил, негаданно нежданно сделал шикарный подгон.

— Именнинику слово!

— Боря Сивый говорит!

Раздались густые аплодисменты. Да так громко хлопали, что мурашки по побежали спине, а волосы на руках встали дыбом. Ностальгия дело такое, вместе со сборником стихов вся жизнь считай перед глазами пронеслась, галопом.

Сегодня Борис Дмитриевич Шулько, для узкого круга друзей Боря Сивый, отмечал юбилей. Кругленькая дата — полтишок дядьке стукнул, совсем взрослый. Праздновали в хорошем кавказском ресторане на юго-западе Москвы, на вечер заказали полноценный салют и девочек, совсем как в лучшие годы. Стол ломился от блюд — люляшки, шашлык-машлык, чача.

Денег Борис Дмитриевич никогда не жалел и отмечал торжества на широкую ногу и с размахом. Будь то собственный юбилей, будь свадьба дочурки или день рождения тойтерьера Сильвера его внучки.

Однако сегодня праздник обещал стать особенным. Мишка Рыбак подогнал на стол отборную осетровую икорку, отрабатывая своё погоняло. Саня Клещ принёс пузырь домашнего самогона, что горло выдери. Кто чем богат и у кого на что воображения хватало, тем и грел именинника.

Самогончик Боря глубоко уважал и приметил первым, а по такому случаю так вовсе грех глотку прополоскать. Вот он и раздавил рюмку другую по пятьдесят граммов, хотя врачи категорически запрещали ему спиртное. Анализы у Бориса Дмитриевича шли плохие, после крайнего техосмотра в клинике врачи вовсе забили тревогу. Дай бог памяти, прямой и непрямой билирубин не показывает норму.

Но что там показывает билирубин имениннику сегодня было до лампочки. Потому что когда Борис Дмитриевич выпивал, его тянуло предаться воспоминаниям по временам своей молодости, когда и трава зеленее была, и небо голубее. Вот и сейчас Боря с головой воспоминаниям отдался, прокашлялся в кулак, грузно поднялся со своего места, во весь рост. Здоровый мужик такой, грубый, неотесанный — владелец заводов-пароходов, а тут стесняется, как целка в первую ночь. И голос куда то сразу пропал… Аркаша, конечно, молодец, отрыл реликвию. И помнит же, чем Боря по молодости увлекался.

— Ну что гости дорогие, прочитать стихи? — спросил Сивый севшим от волнения голосом и потряс стареньким сборником поэзии. — Я ж того рот, не Пушкин ни разу. Не Евгения Онегина писал.

Ответили аплодисментами — мол, Боря ты говори, а стихи прочитать будь добр.

Людей на юбилей съехалось немало, хотя приглашал именинник только самых близких корешков, с кем по жизни бок о бок двигался. Сивый всегда имел репутацию ровного и правильного дельца-молодца, у которого по жизни все чик-чирик. Вырос в небольшом городке, работал с 14 лет в колхозе, возглавлял комсомольскую газетенку и метил в коммунисты. Когда Союз распался хапнул горя — пришлось посидеть срок на Бутырке, о чем Боря предпочитал не вспоминать. Ну а откинувшись, встал на правильный путь что ли. Жизнь у бизнесмена как-то сразу наладилась с приходом нового президента, горизонты какие никакие открылись. Были стройки-бизнесы, которые и сделали Борю тем человеком, каким он подошёл к своим пятидесяти годам. Совершенно никакого криминала разумеется. Просто рисковать Борис Дмитриевич любил.

Однако кое что Сивого гложило, кое где бизнесмен не сумел себя толком проявить, в чем честно самому себе признавался каждый раз, когда о неудаче вспоминал. А вспоминал часто.

Вот и теперь вспомнил, посмотрев на сборник поэзии.

Этим «кое чем» стала литература, «писульки», как говорили пацаны. Тут Борис Дмитриевич остался на глубоких задворках, а если говорить прямо — то оказался в заднице, но так говорить Сивому «вера» не позволяла. И ведь пытался Боря в любимое книжное дело погрузиться с головой, да не заладилось сразу — все равно всплывал жопой кверху, как поплавок. И погубил молодого спекулянта как раз вот этот прекрасный томик, коей он теперь спустя 30 с гаком лет снова держал в руках. Сел Борис Дмитриевич после того, как этим томиком в 91 году зашиб, будто мухобойкой, одного дюже умного критика. На смерть зашиб падлу.

Убить конечно плотно свёрнутым сборником на тридцать страниц, не убьешь, критик тот все же не мухой был. Но у литератора сразу после случился обширный инфаркт и по пути в больничку это мурло коней двинуло. Разбираться не стали и поехал Боря по 102 УК РСФСР на 10 лет по шконкам чалиться. Впаяли молодому поэту «умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах лица в связи с выполнением им своего служебного или общественного долга… с целью воспрепятствовать законной деятельности указанного должностного лица».

Статейку по которой в Бутырке пребывал, Сивый помнил наизусть. А литературу искренне любил, пусть она и не ответила ему взаимностью. Любовь провернулась ко мне задом, как однажды Ляпис Трубецкой спел. Всю тюремную библиотеку Боря перечитал от корки до корки — Хемингуэй, Золя. Но в части бизнеса как отвернуло. Да и в нулевых, когда Сивый откинулся, рынок книгоиздания преодолел свой пик, а «золотые годы» прошли мимо. И времена, когда книги разбирали будто горячие пирожки на Киевском вокзале, тоже остались в прошлом. Вот и очутился Борис Дмитриевич за бортом, не успев реализовать планы, хотя и подумывал прикупить удовлетворения амбиций ради типографию и печатать стихи молодых поэтов. Талантам хотел от души помочь, раз у самого не сложилось.

Покрутив мысли в голове, Боря открыл книжечку, расправил плечи и зачитал уважаемым гостям стихи собственного сочинения.

— Сивая черёмуха, Во дворе моем. Греют лучи света, Солнечным теплом…

Читая, Сивый думал — интересно, если повернуть время вспять, сумел бы он достичь тех задач, которые перед собой ставил? Обычно именинник не размышлял метриками «если бы, да кабы», потому что знал пословицу целиком — если бы, да кабы, да во рту росли грибы, тогда бы был не рот, а целый огород. Но для давней мечты делал исключения каждый раз. Может потому и делал, что книгоиздание осталось единственным делом, которое Боря по настоящему любил, а все остальное — так, бизнес-шмизнес. А ещё никто из присутствующих не знал, что дома в сейфе у Сивого лежит 96-листовая тетрадь со стихами, написанными мелким почерком за последние тридцать лет.

— На зелёных листьях Робко невзначай Божие коровки Солнышко встречают!

Закончил Боря свой стих. Гости вновь ответили аплодисментами, а Сивый вдруг почувствовал себя так, словно вернулся в студенческие годы, время светлого будущего.

«Вот бы вернуться в те времена и начать все заново. Я бы отдал за это все, что у меня есть!», — думал Сивый.

А тут ещё для полноты ощущений один из гостей сказал точь в точь, как критик в 1991 году:

— Ты как Есенин, брат. Похоже!

— Я? Тебе показалось, — отмахнулся Борис, чувствуя как грудь наполняется неприятными ощущениями.

— Да нет же, вот это, ща, — гость защелкал пальцами, припоминая стих. — Белая берёза под моим окном, сечёте пацаны? Есенин, отвечаю, в школе же учили!

Народ за столом, уже хорошо подвыпитый, заржал. Один только Аркаша побледнел, понял что пахнет жаренным, видя как поменялось лицо у старого друга. Как и 30 лет назад, Сивый побагровел и подался вперёд, упираясь кулаками в стол и стискивая в рулон сборник. Критику своих стихов он не переносил на дух. И за годы ничего не изменилось.

— Ты пасть то закрой, — зарычал Борис. — Какой Есенин псу под хвост?

— Стопе, чего заводишься, хорошие стихи, как у Есенина, — гость вовремя не понял, что пахнет жаренным.

— Моргала выкалю! Пасть порву! — Сивый уже протискивался из-за стола к своему обидчику.

— Да не вопрос Борь, мне показалось! Ну тебя, — попытался переобуться гость.

Неизвестно чем бы все кончилось на юбилее, потому как Борису Дмитриевичу вдруг сделалось плохо от перевозбуждения. В сердце у мужчины нехорошо закололо. Вспомнилось, что под самогон Боря закинул себе под язык таблетку виагры — сразу 100 грамм порцию мужик принял. В пятьдесят без допинга не всегда получалось встречать как следует девчат, а хочется…

Взгляд вдруг помутило, Сивый схватился за стол и упал замертво от разрыва сердца.

* * *

— Бо-о-орь?

Сивый услышал булькающий женский голос, как будто говорили из под толщи воды.

— Ты там в порядке? Эй?

Последовал чувствительный тычок между рёбер. Сивый открыл глаза и обнаружил себя за старой школьной партой с облупленной краской, на которой он как будто бы закемарил. По крайней мере руки сложены на столешнице, голова опущена.

Парта оказалась разрисована россыпью надписей, среди них выделялась одна, наиболее свежая:

Маша + Боря = love.

— Шулько! — последовал еще один тычок на этот раз чутка поувесистее.

Пихалась блондинка с миловидным круглым личиком, пухлыми губками и выразительными голубыми глазами. Ресничками на этих самых глазках, она энергично хлопала, как опахалом.

«Не понял?», — подумал Сивый. — «Шаболды что ли приехали? Что за фальстарт? Просил же Аркашу после салюта шлюх заказывать, когда как следует разогреемся…»

Потом смутно вспомнилось, как хватануло сердечко, когда один из гостей стих раскритиковал. И от того погрустнело сразу — девки походу отменяются, вот говорил врач не мешать виагру и алкоголь, а Боря все всегда по своему делает, упёртый, как осел.

«Но мне ж всегда море по колено».

Сивый уставился на девку, славливаясь — Аркаша стало быть дорогих эскортниц заказал, у этой шмары ни ботокса, ни филлиров не накачено, что редкость. Натуральная и симпотная особа, такая Мишке Рыбаку по вкусу придётся, этот ахломон вечно баб перебирает — буду не буду, как на базаре шмотьё. А жена у самого на Чебурашку похожа.

Кстати… Сивый прищурился, обнаружив у девчонки какие-то до боли знакомые черты. На вскидку и не скажешь какие, но такое впечатление складывается, будто он девку эту где-то раньше уже видел. Может на сайте фотку Аркаша показывал, когда выбирали баб?

Зацикливаться Борис Дмитриевич не стал и быстро переключился, начав ознакамливаться с другими «подробностями», опустив глаза пониже. Снова удивился — груди вон настоящие, крепкая троечка, нигде ничего не висит.

Правда одета блин, колхоз бабочка, председатель мотылёк. Кожаная юбка, куртка-косуха и чёрные колготки с люрексом…

«Твою ж мать!».

Борису Дмитриевичу как накотило откровением. Девка перед ним вылитая Машка Бондарь — его бывшая однокурсница и первая настоящая любовь, за которой Сивый круги наматывал, как легкоатлеты вокруг стадиона, не дай Боже. Как с фотографии сошла, ты гляди!

«Ну Аркаша, ну даёт, уважил старого друга», — думал Боря, поражаясь ушлости другана. — «Мало того, что книжку раритетную подогнал, так ещё вон бабеху похожую на бондариху выбрал. Вон даже Боря плюс Маша на парте написано. Хорош, целое представление разыграл».

Вылитая Машка сидела перед ним и невинно строила глазки.

— А ну ка иди к папо…, — начал было говорить Сивый, хлопая ладонью по коленке, но осекся.

Прокашлялся.

Голос больно странный такой, не говорит, а пищит как будто. Куда делся его раскатистый бас?

Баба тоже среагировала странно, не так, как подобает той чью любовь покупают за деньги. Она смотрела на Сивого будто на идиота, с возмущением, и даже покрутила пальцем у виска.

— Ты дурак Шулько? А если Серёжа услышит? Хочешь чтобы он нас обоих прям здесь похоронил? — снова заговорила Машка знакомым до боли голосом.

Хотя за голос Сивый не стал бы ручаться, ну не может же быть совпадения один к одному. Поэтому показалось наверняка.

«Розыгрыш что ли какой в честь юбилея?

Во дела, заморочились братаны, респект и уважуха», — догадался Боря.

— Чего ты вылупился? Твой стих разбирают! Вениамин Бенедиктович зовёт тебя читать стихи, ку-ку, — прервала девка размышления Бориса.

И действительно, они сидели в аудитории, на семинаре по литературе. Это Сивый понял, когда огляделся по сторонам. Старая аудитория забита грубо сколоченными деревянными партами, линолеум на полу дыбом стоит, окна деревянные, а шторы поедены молью и выцвели. Ах да, ещё по портреты классиков висят — Пушкин, Лермонтов. Выцветшие такие.

— Ясно, — пробурчал Борис, энергично растирая рукой лоб.

А увидев собственную руку аж вздрогнул от неожиданности.

«Не понял?»

С пальцев исчезли перстни-наколки — чёрный квадрат, кинжал обвитый змеей и чёрный могильный крест. С тыльной стороны ладони исчезла наколка с изображением восходящего солнца.

Появилось новое понимание — видать Борис Дмитриевич в реальности сознание потерял. И пока его везут по скорой в больничку, в разгоряченной голове всякое чудится. Приход такой поймал.

«Это ведь тот самый день, в 91-м, когда… случилось то, что случилось», — сразу сообразил Сивый.

Следом обнаружил на столе знакомый томик со стихами собственного сочинения. Перевёл взгляд на Вениамина Бенедиктовича, ведущего семинара современной поэзии. Жаба, как звали Вениамина Бенедиктовича в студенческих кругах, слыл известным критиком с советских времен и председательствовал в недавно образованном союзе писателей РСФСР, в местном отделении общественной организации. Критик был одет в старый пиджак цвета мусорного мешка и носил очки с толстыми линзами и оправой телесного цвета.

Зажравшийся такой важный кабан, поверивший в себя. С неплохими такими возможностями по части вопросы интересные порешать.

Подбородок, на толстой харе точно как у жабы (отсюда и погоняло прилипло) надувался при каждом вдохе. В руках платок — испарину смахивать. Рожа у Вениамина Бенедиктович вся мокрая.

«Выглядит собака сутулая точь в точь, как тогда», — подметил Боря.

И поймал себя на мысли, что в кабинете духота, хотя окна открыты. Вот тебе кстати первая нестыковочка, дело тогда происходило зимой, аккурат после нового года…

— Ты выступать собираешься, Шулько? — высрал Жаба, пуча на Сивого маленькие свинячьи глазки. — Или особого приглашения ждёшь? Так его не будет!

«Базарит также как тогда и живее всех живых, сука такая», — не смог сдержать своего раздражения Борис.

— Собираюсь — буркнул он, поднимаясь из-за парты.

И тут вдруг понял, что чувствует себя совершенно неуютно в собственном теле. Как будто пиджак с чужого плеча примерил, а он на несколько размеров меньше оказался. Ощущения странные такие… руки короткими кажутся, ноги тоже, как будто не с того места растут. И тело не слушается сразу, словно сбой случился в настройках.

«Какой нелепый сон», — решил Сивый, плетясь к Жабе, стих собственного сочинения зачитывать.

Идя по аудитории неуверенной походкой, Боря оглядывался, пытаясь вслед за Машкой припомнить присутствующих на семинаре ребят. Поэзия собирала по большей части женский коллектив, чем собственно Борису Дмитриевичу так нравилась. Как собрать в одном месте девчат? Сказать, что ямб хореем погоняя сложишь в их честь оды, а девки ушами любят, как пчёлы на мёд слетятся. А бабником Сивый был на зависть. Юному поэту девки прохода не давали, просто давали — было время. Правда сейчас он чувствовал себя неловко — женский пол за партами зевал, смотрел куда угодно, но не на него. Не замечали Сивого в упор, чего раньше не наблюдалось.

Меж тем народ Боря стал потихоньку узнавать. В аудитории сидели Вера Клименко, Таня Логвиненко и другие девчата, чьи имена легко всплывали в памяти даже много лет спустя. Однокурсницы.

Осмотреться до конца Боре не дали — какой-то хрен вдруг поставил ему подножку. И Сивый завалился на пол, растянувшись на видавшем своё линолеуме.

Поднялся ржач.

Сивый вскочил, увидел за партой своего обидчика, а память вдруг услужливо подсказала имя студента — Антон.

И тут его как током прошибло, за малым второй раз инфарктом не пробрало. Боря замер, как вкопанный. Словно баран на новые ворота уставился на широкоплечего красавчика. Пришло осознание, что эта бугристая гора мышц, этот юный Арни — ни дать, ни взять сам Сивый, по крайней мере точная копия. Вот только…

«Сивый это я!», — попутало Борю. — «Ты вообще кто такой, демон? И почему тебя зовут Антон?».

Память, какая-то вторая память что ли, услужливо подсказала, что этот Антон пришёл на семинар с Машкой бондарихой, первой красавицей потока.

«Это ж моя телка, какого лешего», — продолжил изумляться Борис, совершенно потеряв дар речи. — «Я ж тебе псу яйца пооткручиваю».