Помоги проекту - поделись книгой:
Солдат посмотрел на молодого попутчика и удивлённо поднял тёмные брови. Мол, ты это о чём? Тот перехватил его недоумевающий взгляд и пояснил свою странную фразу:
— Есть такая древняя притча. Один человек собрался в дорогу и взял в попутчики старшего сына. Как только они оказались на тракте, отец говорит: «Начинай рубить эту дорогу», — молодой человек удивился, как ты вот сейчас, и спрашивает: «Что ты имеешь в виду?»
Мужчина повернул скакуна, вернулся домой и объяснил любимой жене: «Мой старший весьма любознателен, но не очень умён и послушен. Будет значительно лучше, если я с собою возьму среднего сына».
Выехали они из деревни, старик повторяет свой необычный приказ. Средний сын спрыгивает на землю с коня, выхватывает шашку из ножен и начинает бить ей по просёлку.
Старик развернулся, снова приехал назад и объявил удивлённой жене: «Мой средний наследник чрезвычайно послушен, но не любознателен и не очень умен. Возьму-ка, я лучше младшего сына».
Вновь они оказались на той же дороге, и отец в третий раз отдает ту же команду. Юноша поудобней устроился в кавалерийском седле и начал рассказывать разные смешные истории. За его шутливыми байками дорога прошла почти незаметно. Ну, а теперь, ты давай, расскажи что-нибудь интересное. — закончил танкист.
— Да нет в моей жизни ничего необычного. — хмуро ответил Григорий. — Родился я в Куйбышевской области. Окончил в Самаре среднюю школу и энергетический техникум. Работал по распределению на возведении комбината в Асбесте, в маленьком городе на Среднем Урале.
Потом, призвали меня в Красную армию и послали аэродром охранять. Когда подошли к нам фашисты, все самолеты перевели к Севастополю, а нас перебросили в пехотную часть, что находилась поблизости.
Нашу роту вчера уничтожили фрицы. Я остался в окопах один, но мне удалось, ускользнуть от противников. Вот, пожалуй, и все, — парень умолк и спросил: — А почему ты спрыгнул на землю, а другие остались в полуторке?
— Я много раз бывал под бомбёжкой и откуда-то знаю по звуку, где рухнет бомба, рядом со мной или чуть вдалеке. Когда я вдруг понял, что снаряд попадёт в грузовик, то выскочил на полном ходу. Хорошо, что здесь всюду грунтовка и автомобиль ехал не быстро, а то сломал бы ноги себе.
Кстати сказать, я тогда крикнул всем людям: — Прыгайте быстро из кузова! — да только, все остальные были тяжело изувечены. Лишь трое из них могли сами сидеть и держать винтовку в руках. Да и те не сумели перелезть через борт. Или очень боялись, разбиться во время падения.
— Как же ты умудрился, попасть в эту машину? Ты же вроде не ранен? — продолжал выпытывать парень.
— Два дня назад, наш танковый батальон столкнулся во встречном бою с превосходящими силами фрицев и нас хорошо потрепали. Большое спасибо, что подоспела наша пехота и отогнала фашистов. Мы потеряли половину состава и отступили на другие позиции. Машины, что ещё шевелились, были так сильно помяты, что уже не могли, воевать.
Командование поняло это, и нас отозвали на переформирование. Мы прицепили покалеченные в сражении «коробки», к тем, что могли ещё ехать, и потащились в тыл фронта.
Вот тут, и отказал старый двигатель нашего танка. Взять нас на буксир было, к сожалению, некому. Тот, кто мог самостоятельно двигаться, уже кого-то тащил за собой. Поэтому техники оставили нам ремонтный комплект и пошли себе дальше.
Кстати сказать, «Т-40», это вторая машина, на которой я поработал. Сначала, сразу после училища, я попал на «БТ-5». Тот танк был более тяжёлым изделием. Вес под двенадцать тонн, против пяти с половиной у следующего.
Экипаж три человека. Да и пушка там сорокапятка, плюс пулемёт. В общем, зверь, а не боевой аппарат. Он фашистский «Т-2» и даже «Т-3» мог очень просто уделать при встрече. И представьте себе, я на нём механик-водитель. Да только недолго я там прослужил.
Остановились мы как-то на короткий привал. Я отошёл в сторону метров на десять, сел на пригорок и стал сочинять письмо моим старым родителям. Тут примчалась полуторка и привезла с собой кухню, пахнущую вкусной едой.
Ребята набрали жратвы, уселись на моторный отсек нашей машины и мне дружно кричат: «Ленька, пошли, пообедаем, после допишешь».
Я им отвечаю, мол, сейчас я закончу и подойду. Нацарапал ещё пару строчек и внезапно подумал: «Действительно, пора мне двигаться к ним, а то без меня всё быстро съедят», — сложил я листок в треугольник и сунул в карман комбинезона.
Вдруг слышу, сильный пронзительный свист. Я повалился на землю, а ещё через миг крупнокалиберный фашистский снаряд врезался прямо в нашу бэтэшку. Оглушительный взрыв мгновенно снёс башню и отбросил её метров на пять.
Затем сдетонировал боекомплект, и ударной волной разнесло бронекорпус на мелкие части. На месте остались лишь днище, дымящийся двигатель да разорванные в хлам гусеницы. И оказался я без машины, и без своего экипажа.
Поглядел я наверх, а там висит проклятая «рама» и корректирует огонь немецких орудий. В общем, покорежили фрицы треть всего батальона, да и людей покрошили немало.
В одном из «Т-40» командира убило осколком, а механиком там оказался зелёный пацан. Только-только пришёл из училища. Других кандидатов у нас не нашлось, и посадили меня в этот танк. Благо, что и пушку, стоящую в данной «коробке», я знал хорошо. Вот так и вышло, что всего в один миг я неожиданно вырос до небольшого начальника.
Машина, правда, была не ахти. Лёгкий разведывательный танк. Авиационная двадцатимиллиметровая пушка по имени «ШВАК» да ещё пулемёт. Экипаж всего два человека. Лобовая броня очень тонкая, всего полтора сантиметра, а по бокам даже тоньше. У него ещё башня подвинута на левую сторону. Где-нибудь видел, наверное?
Шагавший рядом, Григорий кивнул.
— Однако и эта служба продолжалась недолго. Вплоть до момента, когда у нас двигатель сдох. Мы с юным механиком провозились там пару часов, и кое-как завели нашу машину. Тут подлетает на новеньком «газике» пехотный майор, с бешеными от гнева глазами, и отдает жёсткий приказ:
— Выдвинуться на перекрёсток дорог и прикрывать планомерный отход моих пехотинцев, — он даёт нам десяток солдат и гонит в сторону немцев. Ну, делать-то нечего, повернули мы и потащились назад.
Добрались до указанной точки, и сразу попали под артиллерийский обстрел. Как дали по нам фрицы из пушки, так солдатики спрыгнули с корпуса и разбежались в разные стороны. Хорошо, что снаряд в нас не попал, а разорвался чуть в стороне.
Я вижу, справа стоит плотная рощица каких-то деревьев. Кричу молодому механику: «Двигай туда!» Он поворачивает боевую машину, и мы на полном ходу, въезжаем в густые кусты. Проломились сквозь заросли, выкатились на небольшую полянку и встали.
Короче говоря, торчим мы в этой чаще, а что делать дальше, неясно. Рации нет, ни с кем из начальства, связаться нельзя. Поддержка пехоты отсутствует. Откуда по нам лупят немцы, нам неизвестно. Куда отступать — непонятно.
Где-то поблизости работает батарея фашистов. Так что, лучше держаться от неё нам подальше, а то дёрнешься с места, да вдруг не туда. Попадёшь под прямой выстрел орудия, вот тебе и кранты. Останется от нашей «коробки» обгоревшая куча железа, да пара прожаренных скелетов внутри.
Глянул я в триплексы по сторонам, ни хрена не видать. Только кусты да деревья кругом, и ничего больше нет. Открыл я верхний люк и высунулся немного из башни.
Обзор стал, конечно, получше, да только перед глазами всё та же жухлая зелень и всё. Пришлось выбираться из танка. Отдал я команду водителю: «Не глуши двигатель, сейчас я вернусь», — опустился на землю и пополз к ближайшей опушке.
Только я вылез из плотных кустов, как слышу, в небе взвыла знакомая до боли сирена. Поднимаю я голову: мама родная, — прямо на голову мне падает «лапотник» немцев. Сбросил фашист пятидесяти килограммовую бомбу, вышел из крутого пике и исчез в вышине.
Следом раздался оглушительный взрыв, и тучи осколков полетели во всех направлениях. Несколько толстых деревьев вырвало с корнем. Все ветки в округе срезало напрочь.
Вместо густой лиственной рощи, всюду виднелись, только ободранные до древесины стволы. А в середине стоит мой бедный «Т-40» и горит жарким огнём. Вернее сказать то, что от него сохранилось. Вот так я опять остался один. Да ещё был прилично контужен.
Тогда я почему-то подумал: «Видно, не суждено мне погибнуть в каком-нибудь танке. Если меня и убьют, то на открытом пространстве», — Леонид очень зябко передёрнул плечами и тут же продолжил:
— Выбрался я из той жуткой рощи и, сильно качаясь, двинул прямо на юг. Через какое-то время, наткнулся на наших бойцов. Они на меня посмотрели и отвели в медсанбат.
Я доложил их начальнику, что со мной было и как. Он приказал, посадить меня вместе с ранеными в санитарную автомашину и по дороге закинуть в какой-нибудь штаб. Мол, пусть со мной там разбираются. Да только ты сам наблюдал, чем всё дело закончилось. Напала на нас проклятая «рама», и всё братцы, приехали.
Кстати сказать, я и не знал, что у неё тоже имеются бомбы. Думал, только и есть у разведчика, два пулемёта на крыльях и два на корме, чтоб отбиваться от чужих истребителей. Оказывается, она и сама может, с кем хочешь, расправиться. Хоть с автомашиной, хоть с танком, хоть с кораблём.
Хорошо, что в дороге я уже оклемался и чувствовал себя совсем хорошо. Поэтому, очень удачно прыгнул на землю.
Сержант закончил рассказ, и какое-то время, они, молча, двигались по плохо наезженному глухому просёлку. Вокруг, до самого горизонта, тянулась пустая, совершенно безводная степь.
За долгое жаркое лето, высокая густая трава, что проросла здесь весной, высохла вся на корню. Сухой ломкий ковыль и стебли прочих растений торчали из сильно потрескавшейся твёрдой земли.
«Хорошо, что пришла ранняя осень и сейчас не так уж и жарко», — подумал Григорий. Он ощутил, как его вновь стала мучить сильная жажда. Не останавливаясь, он снял фляжку с пояса, отвинтил колпачок и сделал пару скромных глотков.
Отхлебнув тёплую воду, боец протянул полупустую баклажку молодому попутчику. Танкист пригубил драгоценную жидкость и вернул солдату армейский сосуд. Потом он тряхнул головой и сказал:
— Что это мы с тобой всё о грустном? Поведай мне, рядовой, что-то веселое.
— Да о чём я могу тебе сообщить? — опять удивился Григорий. — Истории из школы и детства сейчас вспоминать неуместно, они подойдут лишь для малолетних ребят. Ну, а на стройке и в армии чего-то смешного со мной никогда не случалось.
В мирное время, мы все пахали по двенадцать часов, словно зеки на лесоповале в Сибири, вот тебе и вся моя повесть. Ну, а во время войны и подавно. Никакой тебе радости, кругом только смерть, смерть и смерть от проклятых фашистов.
— Ну, так слушай, что я тебе расскажу, — оживился вдруг Леонид. — Со мной всё же, стряслась пара удивительных случаев. В самом начале войны, прибыли мы из учебки в танковую гвардейскую часть.
Причём, отправили нас без всякого сопровождения старших чинов. Посадили всех в автомашину, сказали водителю, куда нас везти, и вперёд. Когда добрались до места, время, уже близилось к вечеру. Шофер выгрузил нас и тут же уехал.
Застыли мы, семь пацанов восемнадцати лет, и совершенно не знаем, к кому обратиться. Кругом бронемашины стоят, экипажи возле них суетятся, а на нас, ни один человек, не обращает никакого внимания. Тут подошёл к нам какой-то чумазый сержант и строго так спрашивает: «Из тыла прибыли, что ли?»
Я, как старший всей группы ему сообщаю:
— Окончили такое-то танковое училище и направлены в такую-то часть.
— Это к нам, — говорит нам служивый. — А пожрать у вас что-то найдётся?
— Да вот, — говорю, — старшина вручил нам в дорогу по три вяленых воблы.
— Давайте сюда.
Мы растерялись, скинули свои вещмешки и достали небольшие припасы. Боец всё это забрал и, не сказав ни единого слова, двинулся дальше. Смотрим, а он шагает по машинному парку и раздает наши рыбины направо, налево. А мы продолжаем стоять, словно никому здесь ненужная мебель.
Минут через пять, к нам подошёл пожилой старшина и спросил:
— Откуда, сынки?
Я опять, честь по чести докладываю, кто мы такие и зачем сюда прибыли.
— Идите, ребята, в ту сторону. — говорит нам старик и тыкает пальцем в небольшую зелёную рощицу: — Сейчас там находится кухня. Она недавно приехала и привезла нам еду. Скажите повару, что старшина вас послал.
Поешьте, как следует, а потом вы ложитесь, где-нибудь спать. Сейчас все устали после долгого марша. Никто вами заниматься не будет. Завтра с утра, распределим вас по свободным вакансиям.
Мы взяли под козырек и двинулись в указанном нам направлении. Там нас, без разговоров, накормили перловой кашей с говядиной. Мы наелись от пуза и вернулись назад.
Идём и размышляем между собой: у них в котле такая сытная жрачка лежит, а сержант какую-то пересохшую воблу у нас отобрал. Интересно, зачем? Лишь через месяц я понял, что значит, изо дня в день, лопать одну и ту же еду. Пусть это будет и самая вкусная пища на свете. Всё равно, тебе скоро захочется чего-нибудь нового, пусть и очень простого.
Так вот, вернулись мы на прежнее место. Смотрим, бойцы собираются на боковую. Благо, что лето стоит. Тепло, сухо, благодать, одним словом. Танкисты кто, где размещается. Бросят на землю брезента кусок. Шлемофон сунут под голову, и глядишь, уже спят.
А мы всё стоим и не знаем, как быть. У нас-то в училище было всё очень строго. Целыми днями зубрили устав и матчасть, а утром после побудки и вечером перед отбоем всегда построение.
Сначала идёт перекличка. Ну, а потом, все хором поём гимн СССР. То бишь, «Интернационал». А здесь не пойми себе что, бойцы вытворяют. Какая-то казацкая вольница. Совершенно никакой дисциплины. А нам все говорили: боевая ударная часть, всё время на лучшем счету, постоянно громит проклятых фашистов.
Смотрю, снова идёт знакомый нам старшина. Я к нему подбегаю и, как комсорг своей группы, спрашиваю у старика:
— А когда будем петь «Интернационал»?
Он посмотрел на нас очень внимательно, потом взглянул на ручные часы и сказал:
— Да уж, пожалуй, пора. Пойте ребята, а мы следом за вами.
Я построил своё отделение, махнул им рукой, и мы громко запели. Тянем мы эту непростую мелодию, стараемся изо всех своих сил. А все худые, как щепки. Ткни ножом, кровь не пойдёт. Шеи тонкие, как у полудохлых курят.
К тому же, из всей нашей группы, ни у кого не оказалось хорошего слуха. Да и голоса у нас тогда были совершенно мальчишеские, нетвёрдые, ломкие. То и дело кто-то из нас, и да даст петуха. То один, то другой, а то и на пару.
Гляжу, а вокруг стоят суровые матёрые люди, уже видно, крепко битые жизнью, и все с большим интересом смотрят на нас. От этого мы стали ещё больше смущаться, сильно фальшивить и издавать уж совсем неприятные крики.
Однако никто не смеялся. Сам знаешь, что за это бывает. Запичужат в Сибирь лет на десять и вся недолга. Ну, а по военному времени, так и запросто шлёпнут, как «врага трудового народа», который глумился над нашей святыней. Короче сказать, так мы и орали наш гимн до конца, без сопровождения музыки.
Танкисты всё выслушали, вежливо нам покивали и разошлись по своим прежним местам. Тут к нам опять подошёл старшина и тихо так говорит:
— Здесь, вам ребята, не тыловое училище, а линия фронта. Фашисты могут оказаться поблизости. Поэтому, если возможно, то постарайтесь вести себя чуть потише. Не стоит указывать своё расположение врагу, даже самыми патриотическими и прекрасными песнями. Так что, в следующий раз исполняйте гимн про себя.
— Мы сразу всё поняли, и вслух «Интернационал» уже больше не пели, а если честно сказать, то и про себя никогда не пытались этого делать. Не до этого было. — закончил танкист.
Григорий удивлённо посмотрел на попутчика. Не зная, что и сказать по данному поводу, он промолчал. Солдат очень часто общался на стройке с политзаключенными.
Ему было отлично известно, что в лагерях находилось много людей, которых загнали туда, казалось бы, за совершенно нелепые мелочи. Кто-то кому-то рассказал анекдот про советскую власть, кто-то использовал не по назначенью газету с портретом вождя или спел озорную частушку, где мелькали фамилии крупных руководителей партии.
Танкист с усмешкой взглянул на насупившегося внезапно Григория и с лукавой усмешкой ему подмигнул. Парень расшифровал это мимику так: не трясись, мол, дружище, нас здесь всего только двое. Причём оба отстали от своих военных частей и выходим из окружения фрицев. Так что, никто не будет болтать о таком разговоре. Самому выйдет дороже.
Чтоб разрядить возникшее вдруг напряжение, Леонид начал рассказывать другую историю:
— Перед самым началом наступления немцев прибыл к нам в роту новый молодой комиссар. Сразу видно, что не боевой офицер, а обычная «крыса из глубокого тыла». Очень похоже, что где-то проштрафился, вот его и отправили на перевоспитанье в военную часть.
Толстый был как бочонок, а вредный, просто кошмар. К тому же такой ужасный службист, что просто мама твоя не горюй! Целыми днями он шастал по машинному парку и всем во всё тыкал. То пилотка криво сидит. То верхняя пуговица на гимнастёрке расстёгнута. То честь ему отдали, как-то небрежно.
В общем, замучил всех до смерти. А ничего с ним сделать нельзя. Комбат в его дело не вмешивался. Да и требовал политработник лишь то, что положено по уставу РККА. Против него не попрёшь.
Меж тем, немцы к нам подошли почти что вплотную, и мы оказались на второй линии фронта. Встали в небольшом зелёном лесочке и начали там обустраиваться. Первым делом, вырыли яму под отхожее место.
Как всегда, сделали её аршином длиной и шириной и глубиной в два раза больше. Положили по обоим краям две толстые широкие доски. Поставили вокруг ширму из брезента на кольях, и всё, сортир совершенно готов. Пожалуйте граждане в гости.
Тут наступило небольшое затишье, и двое суток мы жили там, как на курорте. На третий день появилась проклятая «рама». Она покрутилась над нами и улетела домой. Ну, мы-то калачи уже тёртые. Знаем, что за этим последует.
Поделиться книгой: