Перипетии. Сборник историй [litres]

– Все продумано, – деловито заявил Платон. – Мы превратим тебя в зверушку, и ты незаметно будешь прокрадываться туда, где происходят все эти зависимости, безумия и страхи. Только зверушка должна быть совсем маленькой, не чихать и не кашлять, не жужжать и не шипеть.

– Превратить меня в таракана?

– Зачем же в таракана? Его и раздавить могут, и отравы насыпать, насекомым наблюдателем быть опасно. Комара прихлопнут, бабочку прикнопят – нет, с незаметностью плохая идея. Незаметным быть хорошо до тех пор, пока тебя не заметили, а если заметят – уничтожат не задумываясь. В России, я имею в виду.

– А незаметного могут на цепь посадить, в темную комнату запереть, на улицу выкинуть, да просто шею свернуть по пьяной лавочке, – возразила я. – Если думать про Россию. Но ведь лучше не думать, согласись, Платон!

– Ладно. Отвергаем Кафку с жуками, Набокова с бабочками, Гофмана с котом, а как насчет Апулея с ослом? Да, карликовым осликом, размером с кошку, быть выгоднее всего! Ослиная шерсть гипоаллергенна, питается ослик капустой и морковкой, они хоть и подорожали, но дешевле всего остального…

– Э, э! Какая морковка! Я не согласна, мне нужна еда так еда, и десерт, и пирожок иногда.

– Тебе полезно посидеть на диете, – цинично заявил Платон, оглядывая меня. – В августе, конечно, могут возникнуть проблемы – заготовят сена и будут им кормить целый год. Но мы завершим проект раньше.

– Это кто это меня сеном будет кормить?

– Никто, я же сказал. Отдам тебя в одну семью. Там всего навалом, всех проявлений, потому что семья большая и гостей много. Поживешь у них месяц, а потом я тебя заберу.

– Меня? А ослик что же?

– Так ты и будешь осликом.

Понятно, что это была шутка, но такое начало диалогов показалось мне совсем не похожим на того, настоящего Платона. Тот был серьезным. Визитку свою все же дала. Я всем их даю, кто просит телефон, потому что у меня их много.

Платон позвонил вскоре и предложил встретиться.

– Холодно сейчас, – отнекивалась я, – вот потеплеет…

– А я тебя заберу на машине у подъезда. Поедем в таверну.

– Ой, греческие рестораны в Москве плохие, они везде, кроме Греции, плохие, – продолжала отнекиваться я.

– А этот один, тайный, такой же, как на Пелопоннесе. Или на Крите.

Тайный ресторан? Я издавна знаю, что когда что-то имеет гриф «тайного», от этого нужно отказываться без раздумий. Тайны можно добывать только самому. Но я же просила Зевса, и это как бы он отвечает. Да, Зевс? Зевс молчал.

– Идти?

И он сказал: ναι, нэ, то есть «да» по-гречески. Или это было русское «не»?

За окном пошел густой снег, и я вспомнила, что все снежинки, какими бы разными они ни были, – шестиугольные.

После этой небольшой паузы я спросила:

– А как называется тайный ресторан?

– «Экзи», – ответил Платон. – По-русски «шесть».

– Почему?

– Потому что там столики шестиугольные.

Это показалось мне знаком, что надо соглашаться.

Машину Платона припорошило снегом, как и все вокруг, снежинки несли с собой некоторое потепление. Мы приехали в Греческий культурный центр. Ресторан оказался небольшой комнаткой внутри него, столовой, украшенной по стенам яркими тарелками национальной керамики и большой фотографией самого красивого места на свете – городка Ия на острове Санторини. Шестиугольных столов было всего три. Платон заказал бутылку немейского вина (а в Москве его нигде не продают), домашний лимонад, гаврос, цацики, осьминога на гриле, жареный сыр халуми, креветки саганаки, мусаку.

– Куда столько!

Но Платон сделал жест рукой – не возражать.

Хотелось пить и есть. И я жадно приступила. Попутно, поддерживая разговор, спросила:

– А чем ты занимаешься, Платон?

– Как чем? Ты что, не помнишь? Все тем же.

Мне стало неловко, наверняка ведь и вправду мы когда-то общались, и я знала, кто он, а теперь не могу вспомнить.

– А где работаешь-то? – решила я зайти с другой стороны.

– Да ничего с тех пор не изменилось, – Платон пристально посмотрел на меня, подливая вина и лимонада.

Я перевела взгляд на бокал и сразу сделала два больших глотка. Не окосеть бы.

С тех пор, с каких же? Так прямо и сказать: не помню. Правда, тогда получится, что я пошла в ресторан с совершенно незнакомым человеком. Сегодня он выглядел торжественно, в белой сорочке, золотистом галстуке и светло-сером костюме.

– Мы же целую вечность не виделись! – нашла я выход из положения.

– Ну да, несколько тысяч лет, – буркнул Платон, не отрываясь от осьминога. – Жестковат, поставлю им на вид.

Вдруг дверь открылась, и в комнату вошел хорошо знакомый мне человек, которого я никак не ожидала здесь увидеть.

– Еле нашел вас, – сказал он, стаскивая с головы шапку и расстегивая тулуп. Снежинки летели во все стороны.

– Леша! – хотела воскликнуть я, но звук вышел нечленораздельным. Мы вообще-то никогда не дружили, хотя знакомы множество лет и пересекаемся то там то сям.

Вдруг он пошел прямо на меня, нагнулся и умильно проговорил:

– Какая прелесть!

Это была необъяснимая наглость, я вскочила, хотела возмутиться, но что-то было не то.

Он гладил меня по голове, по спине, заглядывал в глаза, хватал за подбородок, но со мной что-то произошло – сопротивляться не получалось, говорить не получалось вовсе.

– Платон Георгиевич, честно говоря, я не поверил, когда вы предложили мне карликового ослика, он восхитителен. И шерсть такая блестящая, золотистая, и весь как маленький песик. – Тут он сел и взял меня на руки. – Ласковый?

Меня распирало от гнева и непонимания, хотя я уже видела эту шерсть, копыта, свисающие длинные уши и чувствовала, что помещаюсь на коленях Леши, как бы уменьшившись в несколько раз.

– Ой, он лягается, – испугался Леша.

– Это она, а не он, – поправил Платон. – Ей нужно привыкнуть к новым людям, животное деликатное, его нужно любить, заботиться, и все будет хорошо.

– Мама умеет. Надеюсь, ей понравится. Голову сломал, что ей подарить на юбилей, все же такая дата, если б не встретил вас, так бы и мучился до сих пор. Но вы говорили, что ослик неприхотлив, так ведь? Мама же не постоянно на даче, мы его в город возить не будем, хотя… в клубе, конечно, он произвел бы фурор. Но я к тому, что с ним не надо гулять, варить ему супчики, верно?

– Верно, она будет есть то же, что и вы, гулять будет в саду, в городе тоже будет гулять вместе с вами, даже без поводка.

– А как ее зовут? Или мы сами должны придумать?

– Пока никак, раз это подарок маме, пусть она и придумает имя.

– Повезу ее сейчас в машине на дачу, ее в детское кресло засунуть или просто пристегнуть? Меня беспокоит, что она брыкается.

– Люся, веди себя хорошо, – обратился Платон ко мне. – Ты же помнишь, о чем мы с тобой договаривались?

Из меня исторглось что-то вроде «и-а-а-а», и я была в таком смятении, что ничего не помнила.

– Так ее зовут Люся?

– Ну это я ее так назвал, а вы можете по-другому, она же почти новорожденная, ей любое имя подойдет.

Я все понимала, но ничего не могла сказать. Вернее, понимала я все, кроме главного: кто я? Что со мной теперь будет? Навсегда ли я ослица? Как могло получиться, что форма моего «я» изменилась так внезапно и радикально? «Я» при этом оставалось, кажется, тем же самым.

Леша посадил меня на переднее сиденье и пристегнул.

– Пожалуйста, не брыкайся. Иначе мы в кого-нибудь врежемся. Понимаешь? – и проникновенно посмотрел мне в глаза.

Ехали мы примерно час. Достаточно времени, чтоб осмыслить происходящее. Я начала думать, как возможно, хотя это и невозможно, но факт налицо, в одночасье превратить большого человека в маленького ослика.

Ну вот, например, много лет, так много, что считай всю жизнь, ты всесильный министр и вдруг – арестант в колонии. Ничего необычного не сделал, осужден без доказательств. Может, что-то не так сказал – и в момент из человека превратился в осла. Нет, это не то. Другой случай – режиссер, и всемирно знаменитый, и властителей ублажавший, в общем, на коне, и в одночасье – арестант. Твои спектакли идут, премьеру посещают те, кто посадил, фильм твой за тебя заканчивают и его включают в конкурс Каннского фестиваля, то есть режиссер продолжает существовать как ни в чем не бывало, а он же, но человек, заперт в стойле, как осел, и все, что может сказать, – это «иа-иа», когда привозят на суд, в ответ на выкрики поддержки друзей и поклонников. Потому что разговаривать нельзя, только кивать ослиной головой, с непроизвольно вырывающимся выдохом: «Иа-иа». Нет, это тоже не то. Их, всех их, которые вчера люди, а сегодня ослики, внешность не изменилась. Вернее, изменилась непринципиально: худоба, погасший взгляд, черты страдания. Но они уменьшились в размерах только морально, метафорически, и защитной шерстью, против которой из них вычесывают их «я», поросли метафорически, а тут – в самом буквальном смысле. Или в этом нет разницы?

За окном темно, но светятся слова – «торговый центр», «автозапчасти», светится зеленый крест аптеки, рябь далеких окон, мы встали на светофоре. Леша смотрит на меня с фальшивой, задабривающей, улыбкой: он меня боится. Но я сижу тихо. Как бы ушла во внутреннюю эмиграцию.

Еще варианты: новые тайные технологии. Спрессовать до состояния концентрата, обернуть ослиной шкурой – получается мягкая игрушка, только живая. А если как живая, то это робот, внутри металл, я же думала, что люди – биороботы! В отличие от ослов, более сложно устроенные, для другого (чего?) предназначенные, запрограммированные на то, чтобы думать, а для этого нужен очень большой словарный запас, членораздельный язык, состоящий из атомов букв или иероглифов, и вот я сейчас думаю, хотя ничего не могу сказать. И другая программа – создавать. Хоть картошку посадить, хоть миску из дерева вырезать, но творить – это вынь да положь. Дома вот эти все построить, залить землю асфальтом, стол, стул, холодильник, телефон – давай создавай свою реальность, а за окном теперь леса, леса, леса.

Леша достает из лежащей между нами пачки печенье и протягивает мне: хочешь? Я мотаю головой.

– Прямо как человек, – умиляется Леша. – Не хочешь?

Я опять мотаю головой. Кладет печенье обратно. Едем дальше.

Ворота автоматически открываются, въезжаем, перед нами большой дом, ворота закрываются.

– Ма! – кричит Леша, выходя из машины. Меня не отстегивает. Тишина.

– Хотя нет, – бормочет Леша, – лучше завтра сюрприз.

Обходит машину, открывает дверь с моей стороны и спрашивает:

– Будешь себя хорошо вести?

Сижу неподвижно. Мне почему-то обидно от этих слов, хотя я все понимаю. Осторожно наклоняется надо мной и отстегивает. Колеблется, что дальше делать.

– Черт, надо было поводок купить, какой я идиот! – вдруг злится Леша и тут же сладким голосом мне: – Ну иди на ручки, малыш. – И берет меня на ручки.

Я снова ребенок, но от этого меня разбирает смех. Звучит он все теми же оставленными мне двумя гласными.

– Тихо, тихо, – Леша гладит меня по голове, потом одной рукой закрывает дверцу и несет меня по темному саду куда-то вглубь. Опять держит меня одной рукой, другой нашаривает в кармане ключи, открывает дверь, включает свет и поспешно дверь закрывает, опуская меня на пол.

– Уф, – вырывается у него. – Все, теперь не убежит.

И ринулся к раздолбанному комоду, выдвигая ящики и судорожно выискивая в них что-то, с яростью задвигая обратно, а они еще и задвигаться не хотели, он чертыхался, и мне опять стало смешно.

– Что, есть хочешь? Или писать? Писать здесь нельзя, понятно? – голос его стал строг. – Здесь дом. Мой дом. – Наконец Леша выудил из ящика какие-то мотки – веревки, ленточки, проводки, все это кинул на пол и стал распутывать.

Я переминался с ноги на ногу. Да, мне стало комфортнее думать о себе в мужском роде, поскольку я как бы осел, а слово «ослица» мне категорически не нравится. У меня все-таки примат языка, а не физической природы.

Я поцокал в темную комнату, где отсветом от первой, похожей на захламленную мастерскую, был виден ковер возле кровати. И я на него лег, устал что-то, заныла спина.

– Эй! – окликнул меня Леша, прибежал и включил свет. – Бедное животное, устало. Давай я буду тебя звать Оселок? Красиво же, а мама, если хочет, пусть зовет тебя Люсей, как тебя назвали на ферме, или как это у них называется. Но если ты маме не понравишься, не дай бог… Будешь хорошо себя вести, а?

Леша вернулся в комнату-мастерскую и принес оттуда несколько заменителей поводка. Стал передо мной на колени, повязал мне на шею бечевку, сказал «нет», потом провод, тоже отверг, остался доволен широкой шелковой лентой вишневого цвета, завязал бантик и оставил длинные концы, сплел их в хвост, взялся за него и стал меня этим рычагом поднимать с ковра.

– Пойдем гулять, да, Оселок?

Я утвердительно мотнул головой.

Мы вышли, я увидел звездное небо над головой, березу, на нее падал свет из открытой двери, какие-то кустарники – голые ветки, ни одного зеленого листочка еще, а число… какое сегодня число? Апрель, а дату не могу вспомнить. Двадцатые числа вроде. Прохладно, но шерсть греет. Почувствовал себя собачкой.

– Ну все, пошли домой, – ласково сказал Леша. – Тебя бы и накормить надо, да, Оселок?

Я помотал головой, хотел сказать, даже съязвить «сыт по горло», но вышли все те же две гласные, и-а.

– Не голоден? – Леша всматривался в меня, чтобы понять. – Будешь спать до утра?

Я кивнул. Леша достал из кармана смартфон, посмотрел время.

– Да, тебе пора спать. А я пойду к маме, съем чего-нибудь.

Завел меня домой, постоял, чтоб убедиться в моей благонадежности, я лег на ковер, который мне сразу полюбился, и он ушел, заперев дверь на ключ. Перед этим сказал «спокойной ночи».

Утром меня разбудило солнце, а Леше хоть бы хны, спит. Мне надо было в туалет, и я пошел обследовать дом. Дверь в ванную была приоткрыта, я зашел, лягнув дверь, и, хотя унитаз не сиял чистотой, я все же опустил сиденье и встал на него всеми четырьмя копытами. Потом отвернул кран в ванне, потому что очень хотелось пить, заодно и умыться, тут подскочил сонный Леша, в совершенной растерянности. Ты приучен ходить в унитаз? Ну дела! Он спустил воду. Помог мне умыться, снял с вешалки несвежее полотенце, но я уклонился. Подумал, хорошо, что Леша на ночь снял с меня ленточку, а то пришлось бы ее сейчас выбросить. Мы вернулись в спальню, Леша снова повязал ее на меня, а сам опять пошел в ванную. Я поцокал рассматривать дом. Он оказался двухкомнатным – большая мастерская, где были расставлены холсты, по полу валялись краски, стояли мольберт и большой старый стол, заваленный бумагами и карандашами, единственным незахламленным местом был островок ноутбука, еще был громоздкий комод, у входа – переполненная одеждой вешалка, ну и спальня, где мы провели ночь. Я выспался, был бодр и свеж. Конец ленточки болтался между ног и слегка запачкался, пол давно не подметали.

Леша с досадой посмотрел на ленточку, отряхнул ее, потер о джинсы и повел меня в сад. Утром там выявились маленькие анемоны и пробившаяся снизу зелень. Земля холоднее воздуха, промерзла за зиму, но ветки все еще не обнаруживали признаков жизни, хоть они и ближе к солнцу. Мы почапали в сторону большого дома. Старого, двухэтажного, который казался еще спящим. Мы вошли, и Леша сразу повел меня к холодильнику. Открыл его и стал спрашивать: хлопья с молоком будешь? Или тебе яйца сварить? Йогурт пойдет? Гречневая каша есть. Колбаса, сыр. Я не реагировал. Больше всего хотелось кофе, но как это объяснишь? А там – могу и йогурт, могу бутерброд с сыром, яичницу – не знаю, как тут у вас принято. Я, в конце концов, в гостях.

Леша вскипятил чайник, насыпал в джезву кофе, залил кипятком, достал кружку, насыпал сахара, добавил молока, и я с вожделением на эту кружку смотрел.

– Хочешь кофе? – удивился Леша. И поднес кружку к моим губам.

Я жадно хлебнул.