Легенда о волайтах

Через полчаса Дил, так звали мужчину, на руках перенёс гостью к костру, где усадил её, обложив подушками. Его жена, Тэя, хлопотала у огня. Рядом было несколько других костров, возле которых тоже собрались люди. Ребятишки бегали между ними. Как только Спэй устроилась, она поняла, что голоса стихли и все взгляды устремлены на неё. Ей стало не по себе.

— Не бойся, — усмехнулся Дил. — Здесь тебя никто не обидит. Это просто любопытство. Никто из нас никогда раньше не видел волайтов, зато мы много слышали легенд о них, об их великолепных крыльях, зелёных холмах и непроходимых лесах, о солнце, которое светит и греет круглый год, и о прекрасных неувядающих цветах. А ещё мы слышали о чудесных песнях, обладающих волшебной силой, песнях, с помощью которых создаются необыкновенные вещи.

— Больше нет ни зелёных холмов, ни неувядающих цветов, ни таких песен, ни волшебства, ни самих волайтов. Я осталась одна, и магия покинула мир, — не удержавшись, всхлипнула Спэй, и слёзы задрожали на концах её ресниц.

— Ты выжила, возможно, выжил и кто-нибудь ещё. И так же одиноко бродит по свету. И, может быть, однажды вы встретитесь. Мир удивителен, будущее неизвестно. Нужно верить, что и в твоё окошко заглянет солнце. Да и кто сказал, что магия ушла навсегда? Вытри слёзы и насладись тишиной этого вечера и вкусным купрачо.

— А вы прекратите пялиться! — крикнула Тэя слишком любопытным.

Сразу возобновились разговоры, весёлый смех, и все принялись за трапезу.

Купрачо, блюдо из овощей с мясом, было, действительно, очень вкусным.

Прошёл месяц с тех пор, как Спэй попала в табор. Она совсем оправилась, многое узнала о жизни ато́ров (так назывался этот вечно странствующий народ), с удовольствием слушала их песни и многочисленные истории. Однажды Дил рассказал ей, что аторы считают себя далёкими потомками Ва́ндера, полукровки-волайта, который был изгнан из Мирумтерры больше двух тысяч лет назад, а потому сами аторы называют себя ва́ндерсами, то есть народом Вандера, народом изгнанника. Непреодолимая тяга к путешествиям, любовь к дорогам досталась им от их предка. А ещё время от времени то один, то другой атор могут или исцелять небольшие раны и не очень тяжёлые болезни, или предсказывать будущее, или петь песни так, что под них любое дело быстрее и лучше делается.

— У нас даже есть Былинная песня, повествующая о печальной судьбе Вандера, о его матери-волайте, прекрасной Эйле, и о происхождении вандерсов.

— Эйла? — встрепенулась Спэй. — Эйла… Камень Эйлы… Как-то мама водила меня к большому камню, на котором иногда вдруг выступают капли влаги и тонкими струйками стекают к его подножию. Мама говорила, что это слёзы безутешной Эйлы.

— Жаль, в нашем таборе нет умельца, который смог бы спеть эту песню, — продолжил Дил, — но однажды ты обязательно услышишь её, когда мы встретимся с другим табором.

Спэй постепенно рассказала всё, что могла вспомнить о своей короткой жизни в Мирумтерре. Поведала и о том, как умер её брат Фил, и об армии людей, уничтожившей волайтов. Об этом её воспоминания были ярче всего. Голос прерывался, дрожь пробегала по телу во время рассказа, но, когда выговорилась, словно плечам её стало легче, а воздух вокруг стал чище и прозрачнее.

Спэй не сидела без дела: помогала готовить, убирала, шила, вышивала, плела корзины, которые аторы потом продавали на рынке. Именно за этим делом, впервые с того дня, как погибло всё, что она любила, девочка запела:

Я прутик к прутику кладу.

Плетись, моя корзинка.

Упругой будешь, как лоза,

и лёгкой, как пушинка.

В тебя положат пирожки,

любимым отнесут.

Или прекрасные плоды

в тебе приют найдут.

Плетись, корзинка, песнь моя

лишилась волшебства.

И всё ж всем сердцем верю я,

что звоном горного ручья,

весенней трелью соловья,

наступит время, и она

в синь неба, к лёгким облакам

взлетит, к надежде и мечтам

открыв дорогу нам.

Ещё несколько недель пролетело, как один день. И однажды аторы, ходившие в деревню, невдалеке от которой остановился табор, вернулись мрачные и поникшие. Они рассказали, что слухи о девочке-волайте достигли самого короля, и он приказал схватить её, а тех, кто дал ей приют, сурово наказать, может быть, даже казнить. При этом молва утверждает, что какой-то мужчина-атор помог ей скрыться, а потому теперь на всех дорогах и во всех селениях будут останавливать и проверять кибитки. Солдатские патрули уже разъезжают по стране.

Сердце Спэй сжалось, но она не могла подвергать такой опасности людей, приютивших её, тех первых и пока что единственных, кто проявил к ней доброту и сочувствие. Она сложила свои немногочисленные вещи в котомку, поблагодарила всех за гостеприимство и заботу. Тэя собрала еды столько, сколько было возможно. Прощание было коротким, но очень тёплым и печальным.

— Там недалеко, — Дил махнул рукой на запад, — находится большой город. Иди туда, в городе затеряться будет легче. Удачи, маленькая странница. И помолчав, тихо добавил: — Не довелось тебе услышать песню об Эйле и Вандере, эх…

Город встретил Спэй шумом, грязью и толкотнёй. Почти сразу, едва она вошла в ворота, её чуть не сбила какая-то повозка. Кучер выругался и замахнулся кнутом. Девочка сумела увернуться, и гибкий ремень с узлом на конце лишь вскользь задел её плечо, обдав его обжигающей болью. Проблуждав по городу полдня в попытках найти работу и пристанище, скиталица забилась в затенённый уголок в каком-то тупике и доела крошки, оставшиеся после четырёхдневного пути до города. В бесплодных поисках прошло ещё два дня. Живот свело от голода. На третий день удалось поживиться выброшенными остатками съестного. Спать приходилось в подворотнях.

И вот вечером третьего дня пребывания в городе, когда последний солнечный луч скользнул по крышам домов, Спэй начала устраиваться на очередной бесприютный ночлег.

— Ты что это собралась здесь делать! — услышала она резкий окрик. Какая-то старуха с палкой в руках, довольно мрачно, но опрятно одетая, надвигалась на неё.

— Я… — девочка торопливо стала собирать разложенные было вещи.

— Куда?! Стоять, маленькая оборванка! А ну, покажи-ка руки! Тааак. Следуй за мной и не думай улизнуть.

Спэй опасливо двинулась вслед за старухой, озираясь по сторонам в поисках пути для бегства.

— Не верти головой. Некуда тебе бежать и не к кому.

Крюк на конце палки зацепился за рукав платья бедняжки.

Через полчаса Спэй уже сидела за длинным деревянным столом вместе с парой десятков других таких же девочек, как она сама, одетых в серые невзрачные, но крепкие платья, и деревянной ложкой с огромным аппетитом уплетала жидкую похлёбку, в другое время показавшуюся бы ей несъедобной.

Как только трапеза закончилась, мули Трэс (мули — почтительное обращение в этой стране к женщине любого возраста и положения) поманила Спэй к себе:

— Вот тебе платье, переоденься, а эти тряпки брось в мешок возле двери. Спать будешь вон там, — и старуха ткнула пальцем на лавку в углу, на которой лежал соломенный тюфяк и одеяла. — Но помни, работать ты будешь много, очень много. Готовите и убираете вы по очереди, но основная ваша работа — прядение. Прялок хватит всем, корзины с волокном мне привозят каждое утро на рассвете. Лени не потерплю. Не успеешь за день сделать столько, сколько нужно, будешь сидеть всю ночь. Мне плевать на твою усталость. Не будешь справляться — выгоню.

Так начался новый этап в жизни девочки. Поверх платья она повязала свою шаль, чем вызвала нарекания со стороны мули Трэс, но, поворчав, старуха отстала. Дневной свет Спэй видела теперь только через маленькие оконца, тускло освещавшие просторную комнату, где жили и работали прядильщицы. С товарками старалась общаться поменьше, остерегаясь выдать себя. Мылись из лохани в маленькой комнатушке рядом. Девочка всегда делала это, плотно прикрыв дверь, торопливо, кое-как, толком не раздеваясь, боясь, что кто-нибудь заглянет в комнату и увидит её крылья. Раз в неделю им по очереди разрешалось ненадолго сходить к реке, чтобы как следует искупаться. Была только середина весны, погода стояла довольно холодная, и мало кто пользовался этим разрешением. Но Спей ходила всегда, кроме тех дней, когда шёл сильный дождь. Ощущение пусть небольшой, но свободы, придавало ей сил. А когда она скидывала с себя одежду и хотя бы на миг погружалась в воду, казалось, что не только тело становится чище, но и на душе делается немного светлее. Не стоит и упоминать, что для своих омовений девочка выбирала самые укромные места.

Работы было много, и потому работать было тяжело, руки уставали, глаза слезились от постоянного напряжения и слишком слабого света. И всё же прядение Спэй нравилось. Она всё делала быстрее и лучше всех, нить получалась у неё самая тонкая и нежная, пряжа — самая мягкая. Вскоре шёлковое и дорогое шерстяное волокно всегда стало оказываться в её корзине. Сидя за прялкой, девочка часто потихоньку напевала песню, похожую на ту, которую пела, плетя корзины в таборе аторов:

Свивайся, пряжа. В пальцах нить,

как нежный шёлк струится.

Пусть крепкой будет. Холст соткать

сумеет мастерица.

На ткани расцветут цветы

или узор из листьев.

Нить торопливая бежит

в движеньях пальцев быстрых.

Свивайся, пряжа. Песнь моя

лишилась волшебства.

И всё ж всем сердцем верю я:

наступит дивная пора,

звездою новою она,

сияньем радости полна,

осветит путь всем нам.

Каждый раз слова были немного другими, но общий смысл не менялся. Песня словно помогала Спэй, даже в комнате как будто становилось чуть-чуть светлее. Может быть, какая-то самая маленькая частичка волшебства всё же осталась?

Так прошли весна, лето и осень. Зимой походы на речку были приостановлены. Это был самый тяжёлый период жизни под попечительством мули Трэс. Солнечный свет даже в течение короткого дня почти не проникал в комнату юных прядильщиц. Работали при свечах или керосиновых лампах. И жили ожиданием следующей весны. Даже если в основном это ничего не изменит.

Спэй видела, что остальные девочки не так уж сильно отличаются от неё. Все любят тепло и свет, все грустят и смеются, устают, сердятся, надеются, а некоторые даже не разучились мечтать в той серости и безысходности, в которой оказались. И лишь страх выдать себя заставлял её сторониться других работниц.

Одним весенним и весьма хмурым днём Спэй исполнилось двенадцать. Несколько лет жизни у мули Трэс проскользнули, оставляя унылый след. День рождения никто не заметил, о нём никто и не знал.

А потом, уже зимой, случилось то, чего так боялась девочка: когда она мылась, кому-то что-то понадобилось в купальной комнатке, и несмотря на все предостережения бедняжки, вошедшая увидела её крылья и испуганно вскрикнула. Забежали другие. Спэй торопливо накинула шаль, но было уже поздно. На шум в комнатку ворвалась хозяйка:

— Что тут происходит?! Ах!.. Все вон!

— Так, покажи! — велела она несчастной, когда остальные выскочили наружу. Девочка повернулась к старухе спиной.

— Всё ясно. Мне неприятности не нужны. А потому я не буду доносить властям, но и тебя здесь не оставлю. Жаль, конечно, терять такую искусную работницу. Можешь взять одно из шерстяных одеял и убирайся. Через час чтобы тебя здесь не было.

— А вы цыц, помалкивайте, а не то все окажетесь на улице! — пригрозила она прядильщицам, когда вышла из купальной.

На улице был мороз, ветер швырял в лицо хлопья колючего снега, под ногами — грязная мокрая каша. Спэй не знала, куда ей пойти, и стала спрашивать почти каждого встречного, не нужна ли ему работница. Но люди шарахались от закутанной в одеяло, дрожащей девочки. Она остановилась на углу какой-то улицы, опёрлась о стену. Проходящий мимо мужчина бросил ей монетку, сердобольная старушка положила пирожок. Спэй стала попрошайкой. Целыми днями она собирала милостыню, а на ночь спускалась в канализацию, где дурно пахло, но было значительно теплее, не дул ветер и не падал снег. Так продолжалось с неделю. Но потом на закате дня её окружили какие-то оборванцы, взрослые и дети. «Другие нищие», — поняла девочка. Толкнули, пнули ногами, раз, другой, третий, и пригрозили, что, если снова её увидят, забьют до смерти.

— Это наше место, и ты здесь лишняя. Больше здесь не появляйся. Найди себе другое занятие. Попрошаек и без тебя в городе с избытком.

Потом пнули ещё раз, отняли все деньги и разбежались.

Спэй с трудом поднялась, добралась до канализационного отверстия и спряталась ото всех, забившись в уже привычный уголок. А к утру приняла решение уйти из города.

— Лучше замёрзнуть на дороге.

Опять мело, от мороза щёки покрылись инеем, а странница упрямо всё шагала и шагала вперёд, пока к вечеру не свалилась от усталости и холода у обочины дороги. Мимо время от времени проходили люди, проезжали телеги, но никому не было дела до упавшей девочки. Но вот какая-то повозка остановилась рядом с ней, кто-то осторожно поднял её на руки, уложил на что-то мягкое, хоть и бугристое, укутал, и колёса покатились по мощённой дороге. Спэй ничего не видела, почти ничего не чувствовала, словно издалека до неё едва доносились глухие голоса, а потом и они смолкли.

Сквозь сомкнутые веки почувствовала мягкий дневной свет. Открыла глаза и осмотрелась. Она в каком-то доме, на кровати, заботливо укрытая одеялами. На ней была надета чистая полотняная сорочка. Скиталица поняла, что те, кто ухаживали за ней, видели её крылья и теперь знали, кто она.

— Ну и пусть. Всё равно. Мне уже всё равно, — устало подумала она, снова закрыла глаза и уснула.

В комнату вошли двое мужчин и женщина. Мужчина помоложе наклонился над постелью:

— Дыхание выровнялось. Теперь это просто обычный сон. Проснётся как новая. Но вы всё же разотрите ей ноги ещё раз. И потом дня два-три отпаивайте её горячим отваром. Думаю, волайты не так уж сильно отличаются от нас.

— Спасибо вам, вир Эндрю. Надеюсь, вы понимаете, что не следует рассказывать кому бы то ни было, что это за девочка. Мы очень вас об этом просим. Бедняжка и так натерпелась сполна.

— Конечно, не беспокойтесь, вир Ко́рдис, — и лекарь откланялся.

Пожилые мужчина и женщина обеспокоенно посмотрели ему вслед, затем перевели взгляд на спящую.

— Несчастное создание, — прошептала женщина.

— Не бойся, Пекта, всё будет хорошо, виру Эндрю можно доверять, он доказывал это уже не раз.

Так и оказалась Спэй в маленькой деревушке, расположенной в стороне от больших дорог и окружённой лесом. Пожилая бездетная пара вира Кордиса и мули Пекты приняла её как дочь. Девочка от всей души была им благодарна, радовалась своему новому положению, бралась за любую работу с охотой. Готовила, убирала, шила, вышивала, пряла, ткала, ухаживала за скотиной — всё делала с песней, и всякое дело спорилось в её руках.

Вскоре вся деревня уже знала, что у Кордиса и Пекты появилась дочка, умная и рукодельная. А весной, когда начались полевые работы, познакомилась Спэй со всеми жителями деревни и всем полюбилась за доброту, ловкость и умелость в работе, за готовность помочь тому, кто нуждался в помощи. Ребятишки помладше гурьбой бегали за ней, ожидая своей очереди в получении какой-нибудь диковинной игрушки: собачки, уточки, свистульки, погремушки, — которые девочка делала для них во множестве из дерева, лоскутков, пуговиц, шишек.

Здесь впервые после долгого перерыва Спэй увидела и смогла как следует разглядеть себя в зеркале. Сердце больно сжалось, когда она поняла, что её крылья совсем не выросли со дня гибели Мирумтерры. Сама девочка выросла, и сильно, а крылья — нет. Видно, не хватает им магии зелёных холмов. Более того, вечно скрученные верёвками, они сморщились, усохли, и было ясно, что даже если бы Спэй оставалась такой же, как прежде, они были бы не способны поднять её в воздух.

— Хватит, зато маленькие крылья легче прятать.

И, действительно, теперь, чтобы их спрятать, можно было не надевать ни шали, ни плаща, достаточно было просторного платья.