Прыжок в ночь

— Знаешь, — Савочкин вскочил со своего пня, — нечего мне мозги закручивать. Вставай и двигай вперед!..

— Постой, постой, не кипятись. Вперед мы еще успеем, а сейчас надо выяснить все до конца. Ты ведь Валерий?

— Какой я тебе к черту Валерий! Я — Леонид Савочкин, родом из Сибири, Москву видел один раз, да и то из эшелона, когда на фронт ехали.

Капитан долго и пристально смотрел на него. Затем, опустив голову, он заговорил негромко, раздельно, как будто рассуждая с самим собой:

— Как же это так? Леонид Савочкин из Сибири. Москву видел один раз, да и то из эшелона. Тот был Валерий. Его фотокарточка стояла у нее на этажерке. На обороте было написано: «Любимой от Валерия». Тогда она сказала: «Прошу тебя больше не приходить, я люблю другого». Потом — ночь, самолет, человек, как две капли воды похожий на того, что был у нее на фотографии. Ах, какой я негодяй, какой негодяй!..

Когда он снова взглянул на Леонида, глаза его были влажными.

— Ты понимаешь, что случилось, лейтенант? Понимаешь?..

— Начинаю понимать. Адресом, должно быть, ошибся, всадил пулю не в того, в кого хотел?

— Вот именно. Теперь в глаза тебе стыдно смотреть.

— А не стыдно было в такое время личные счеты сводить? Война идет, люди за Родину гибнут, а он пальбу открыл из-за того, что его женщина бросила.

— Люблю я ее очень. Вся жизнь моя в ней. Отца, мать, двух сестер немцы расстреляли — одна она у меня оставалась. Как в самолете получилось — сам не знаю. Вспышка какая-то, ярость...

Голос его прервался, на лице появилось скорбное выражение. Снова он опустил голову и, не поднимая ее, тихо спросил:

— Что же теперь делать, лейтенант?

— Н-не знаю, — нерешительно ответил Леонид, в душе которого боролись противоречивые чувства.

— Я тоже не знаю, — почти шепотом проговорил тот, не глядя на лейтенанта. — Ты вот сказал насчет трибунала. Возразить мне, пожалуй, нечего. На твоем месте я бы, наверно, поступил так же. Фронт мы перейдем, до него отсюда недалеко, и я честно предстану перед судом, честно признаюсь во всем. Что меня ждет? Расстрелять, думаю, не расстреляют, но то, что мне полагается, я получу. Беспокоит меня не это, а другое: почему ты, ни в чем не повинный человек, должен отвечать за подлость, совершенную мной?

— То есть, как это?

— Ты же отлично знаешь, что я не простая птица и не для прогулок послали меня в тыл врага. Есть важные задания по линии разведки, есть задания для партизан, и не мне разъяснять тебе, что полагается за срыв таких заданий. В дрожь бросает, когда подумаю о том, как на меня командующий фронтом надеялся. Партизанам, конечно, уже сообщили: «Орел», мол, вылетел к вам. А где он, этот «Орел»? Сидит в лесу на пеньке, руки веревкой скручены. Понимаешь, в чем дело?..

— Понимаю, — отозвался Леонид, в голове которого все еще никак не укладывалось то, что он услышал.

— Поступил я с тобой мерзко, — продолжал капитан, — и ты вправе не слушать ни одного моего слова. Прошу только об одном. Не думай, что я хочу разжалобить тебя, вызвать сочувствие или навязать какое-то свое мнение. Я нахожусь в твоей власти, и не мне, а тебе решать, как нам поступить дальше. Но, по-моему, для пользы дела, которое одинаково дорого для нас обоих, правильнее было бы сделать так: за ночь можно добраться до штаба ближайшего партизанского отряда и передать те указания, которые я имею. Ты доложишь обо всем командованию, оно свяжется с Большой землей и в соответствии с распоряжениями оттуда или переправит меня куда следует, или проведет суд на месте. Если говорить о нас с тобой, то мы, думается, квиты: я царапнул тебя, ты царапнул меня. Сейчас нам нужно одно — быстрее подлечиться и встать в строй. Что касается моей вины, то, еще раз повторяю, — вечный должник я твой, лейтенант. Ты еще молод, тебе не понять, как трудно бывает человеку, когда от него уходит любимая женщина, но я никогда не прощу себе этого выстрела. Крови своей, жизни не пожалею, материально могу помочь, если в этом есть необходимость...

Снова на поляне воцарилось молчание. Хмурил брови, мучительно пытаясь найти выход из создавшегося положения, Леонид, хмурил брови, разглядывая свои валенки, человек в меховой куртке. Наконец он спросил:

— Так на чем же мы с тобой остановимся, лейтенант?

— На том. — Савочкин, сознание которого сверлил тот же не дающий ему покоя вопрос: «почему он стрелял в меня?», медленно поднялся со своего пня. — На том, — повторил он, — что военный трибунал лучше нас разберется, кто прав, кто виноват. Пошли!..

— Что ж, пошли, — жестко сказал капитан. — Пошли, если тебе собственная царапина дороже интересов Родины. Только каяться потом будешь...

* * *

Снова над лесом проплыли «юнкерсы», они шли звеньями, и у Леонида не осталось сомнений: самолеты идут к фронту. Если б назад, так возвращались бы поодиночке, в беспорядке. Сжимая в руке пистолет, он следил за черной меховой курткой, покачивавшейся впереди, и одновременно вглядывался в глубину леса, чтоб случайно не напороться на врагов.

Но вокруг стояла тишина, снежный покров не был нарушен ни единым следом: видимо, еще никто не заглядывал в эти места за последнее время. Было морозно, но Савочкин не замечал холода. Брести по снежной целине в меховом летном комбинезоне было невыносимо трудно и с каждым шагом все тяжелее. Заледеневшая рука тупо ныла, но стоило слегка пошевелить ею, как острая, режущая боль пронизывала все тело. За спиной пленника, идущего впереди, он видел две руки, скрученные парашютным стропом. Правая была покрыта красной наледью.

По временам Леониду казалось, что все происходящее с ним похоже на кошмарный, нелепый сон. Давно ли он сидел в самолете и спокойно покуривал, думая о том, как доложит о выполнении задания комбригу, а потом займется привычными делами.

Ничего этого нет. Есть безмолвный, тревожный лес в гитлеровском тылу, боль во всем теле и необходимость вести через линию фронта этого в меховой куртке. Даже не знаешь, как теперь о нем думать после его подлого выстрела.

Самолет, конечно, уже давно вернулся. Что делается там, в бригаде? Что и как доложили комбригу ребята? Что вообще они могли доложить: был человек, летел — и нет его, и что с ним, где он — неизвестно.

В душе у Савочкина разлад, сумятица: правильно ли он поступил, что отказался идти с этим капитаном в партизанский отряд? Может быть, и в самом деле у него сверхважное задание? При одной мысли об этом лейтенант вздрогнул и холодным ознобом свело плечи. Представилась хата, занимаемая военным трибуналом, он, стоящий между двумя автоматчиками. «Признаете ли вы себя виновным в том, что, задержав разведчика по кличке «Орел», сорвали задание штаба фронта по борьбе с врагами нашей Родины?» Что он ответит на этот вопрос председателя трибунала?..

Глухой, все нарастающий рокот вернул Савочкина из глубокой задумчивости к действительности. Впереди в поредевшем лесу образовался просвет, и в этом просвете он ясно увидел танк с крестом на башне, за ним второй, третий. Савочкин замер на месте, внутри у него похолодело. А его пленник, как ни в чем не бывало, продолжал идти.

— Стой! — приглушенно крикнул Савочкин. Капитан не остановился, будто не слышал. Тогда Леонид в несколько прыжков догнал его, схватил за воротник и, с силой рванув на снег, упал вместе с ним. Тот обернул к нему искаженное болью и злостью лицо:

— Чего ты?

— Как чего? Это же немцы!

— Ну и что из того? Тебе они в диковинку, а мне на них наплевать. Я — разведчик, и должен знать, что они тянут к фронту по этой дороге.

Возразить Савочкину было нечего. Лежа за кустом в полуметре от своего пленника, он сжимал пистолет и не мог оторвать глаз от дороги, по которой двигались танки. За танками появились машины с солдатами, с пушками на прицепах. До сих пор Леониду приходилось только летать над территорией, занятой врагом, так близко гитлеровцев он видел впервые. Ему было и страшно и тревожно: ведь вся эта металлическая гудящая прорва двигалась туда, к Москве.

— Вот теперь полный порядок! — сказал капитан, когда вражеская колонна скрылась за поворотом и на дороге снова стало тихо. — Ну, страж, куда ты теперь поведешь меня? — В его голосе звучала явная насмешка. Конечно, он имел право — опытный фронтовой волк — ехидничать над растерянностью новичка-лейтенанта. Как ни крути, а Савочкин действительно обомлел в первый момент.

— Туда! — кивнул Савочкин обратно, в глубину леса.

— Ну, ладно, туда так туда. — И капитан двинулся по их старым следам. Затем они повернули вправо, прошли километра полтора, и Леонид, остановившись у старой разлапистой ели, сказал:

— Стоп! Привал!

Капитан плюхнулся под заснеженные ветви. Савочкин устроился под деревом напротив. Повозившись, капитан спросил:

— Так и будем в молчанку играть?

— А о чем нам говорить?

— Есть, наверно, хочешь? В мешке — хлеб, сало, консервы, фляжка спирта. Меня, например, на еду не тянет. А спирту налей.

— Уснешь!

— Не усну. Может, полегче станет. Ослабел, кровью истек...

Леонид достал еду. Сам он съел небольшой кусочек хлеба с салом, а к спирту не притронулся. Тело, получившее разрядку после бессонной ночи и блуждания по лесу, охватила слабость. Сладкой волной накатывалась дрема. Он было уже поплыл на этой волне, но с усилием разжал веки и взглянул на своего пленника. Глаза его были закрыты, черты лица смягчились.

«Спит, — подумал Леонид, — а мне нельзя, иначе оба замерзнем». Но усталость брала свое. Откуда-то, словно в тумане, всплыло лицо Сонечки Кравцовой, потом Васи Степичева. Он чему-то улыбался... Савочкина будто кто подтолкнул, он с трудом приоткрыл глаза, и все видения мигом исчезли: ему показалось, что человек под елью сквозь узенькие щелочки глаз наблюдает за ним. Это подозрение сразу отогнало сон. Снова он закрыл глаза и через некоторое время приоткрыл их. И понял, что не ошибся: как тогда в самолете, разведчик смотрел не куда-нибудь в сторону, а на него, смотрел колко, словно подстерегал.

Будто спросонья, Леонид пошевелил губами, что-то пробормотал, подтянул к правой щеке воротник комбинезона и, устраиваясь поудобнее, свернулся калачиком. Теперь правая сторона его лица не была видна оттуда, из-под ели, сам же он мог следить за каждым движением своего пленника.

Прошло с полчаса. Послышался слабый шорох. Тот, в меховой куртке, начал осторожно приподниматься. Вот он выбрался из-под ели, с трудом поднялся на ноги, постоял несколько минут, не сводя глаз с Леонида. Затем бесшумно шагнул в его сторону.

Савочкин открыл глаза:

— Ты куда?

Лицо разведчика дрогнуло.

— Замерз, как собака, размяться надо, — ответил он и начал топтаться на снегу.

Встал и Леонид. Он раскурил две папироски и тоже начал разогревать порядком настывшие ноги. Потом, не сказав друг другу ни слова, они опять заползли в свои убежища.

Небо над ними начало постепенно темнеть, большими пушистыми хлопьями повалил снег. Когда сумерки размыли очертания деревьев, Савочкин решил, что пора идти дальше.

— Эй, там, под елью! — крикнул он. — Подъем!

Разведчик, чертыхаясь, вылез из своего укрытия.

— А ты все-таки дрянь, лейтенант.

— В каком смысле?

— В таком, что сейчас мы были бы уже у партизан, в тепле, сытые и перевязанные. Из-за своего упрямства ты и себя и меня мордуешь.

— Это мое дело.

— Руки хоть развяжи. Онемели совсем.

— Не развяжу!

— Выходит, ты еще и трус. У тебя же два пистолета. И кого боишься? Своего, такого же командира, который честно рассказал, кто он, куда и зачем послан, который глубоко сожалеет о совершенной подлости и готов понести за это любое наказание.

— Не развяжу. Иди!

Разведчик побрел в сторону дороги. Савочкин последовал за ним. Из головы не выходили две узенькие щелочки глаз — колючих, неприятных, подсматривающих за ним из-под старой ели, и тот осторожный шаг, сделанный в его сторону. Что означало все это? Случившееся в самолете было понятным: ревность, вызвавшая приступ бешеной злости. А сейчас? Может быть, он не теряет надежды смыться, уйти от ответственности? Или то важное задание штаба фронта не дает ему покоя?

Ни на один из этих вопросов Леонид не находил убедительного ответа. Лес между тем редел, постепенно переходя в кустарник. За ним открывалось ровное белое поле. Лесной массив темнел теперь за поворотом дороги, которую они видели утром. Ее нужно было переходить.

Она была пустынна, но Савочкин, остановив своего пленника в кустах, долго прислушивался и всматривался в темноту. Убедившись, что вокруг тихо, тронул разведчика за плечо:

— Быстро — на ту сторону!

— Опять в снегу барахтаться, — огрызнулся тот. — Пойдем по дороге, все равно на ней никого нет.

— Не будем спорить, капитан, — твердо сказал Леонид.

Перейдя дорогу, они прошли по лесу параллельно ей километра полтора, и это сравнительно небольшое расстояние показало, что пустынность ее обманчива. Со стороны фронта одна за другой промчались две крытые машины, затем несколько бензовозов. К фронту прогромыхала колонна танков, проскрипел полозьями санный обоз.

Ночь выдалась облачной, в лесу стояла темень, и Савочкин, чтобы не закружить, решил не отходить далеко от дороги: рано или поздно она должна была привести их к переднему краю. А идти становилось невмоготу: боль в руке отдавалась во всей левой половине тела, плохо слушались ноги, сохли губы, и Леонид нет-нет да и хватал снег с кустов. По временам ему казалось, что он не идет, а плывет в каком-то полузабытье или полусне, что достаточно споткнуться о пенек или скрытый в снегу корень, чтобы упасть и уже больше не подняться.

Но впереди маячило темное пятно — черная меховая куртка, и он должен был неотступно следовать за ней, до боли в глазах напрягать зрение, чтобы она не ускользнула от него.

Его пленнику было, пожалуй, тяжелее, чем Савочкину. Он шел первым, торил дорогу по снегу, ему приходилось лавировать между кустами и деревьями, не имея возможности коснуться их руками. Так ходят в темноте безрукие люди: малейшая неосторожность, потеря равновесия — и человек тычется носом в землю. Как разведчик, человек более натренированный, более зрелый и сильный, он был выносливее Савочкина, но и на его плечах лежала вторая бессонная ночь, и он устал от скитаний по зимнему лесу, а правая раненая рука тоже, наверное, давала знать о себе. Когда они останавливались, Савочкин слышал его прерывистое дыхание. Приходилось часто помогать ему подниматься, когда он падал, запнувшись за пенек или поскользнувшись на скате овражка.

Слева то затихала, то гудела фронтовая дорога — шли танки, автомашины, тягачи с пушками. Все это двигалось туда, под Москву: враг был остановлен, но не отогнан, и, видимо, собирал силы для нового наступления.

А в тридцати-сорока метрах от этой то затихающей, то громыхающей фронтовой дороги брели два человека. Один в черной меховой куртке со связанными за спиной руками, второй в летном комбинезоне, с пистолетом в руке. За всю ночь они сказали друг другу не более трех десятков слов.

* * *

Утро застало их на опушке леса, под двумя елями. Дальше пути не было. Лесной массив кончился. За небольшой полоской кустарника расстилались поля. Шоссе уходило влево, и там, километрах в пяти, виднелась небольшая деревушка, а за ней — какой-то крупный поселок. За этими населенными пунктами проходил фронт, оттуда доносились глухие раскаты орудийного грома.

Пристроившись за небольшой сосенкой, Савочкин размышлял о том, куда им держать путь в дальнейшем. Обходить эти поселки? Как? Полулежа на поляне, его пленник с нескрываемым презрением наблюдал за ним. Потом он сказал:

— Ладно, следопыт, кончай свои наблюдения. День велик, успеешь еще наглядеться. Я жрать хочу!..

Савочкин молча развязал мешок, достал хлеб, сало, консервы и стал кормить его. Глотнув спирта, разведчик с жадностью набросился на еду. Насытившись, он плюнул и со злостью проговорил:

— Бывают же такие пакости. Никогда не думал, что меня, капитана Красной Армии, разведчика, будет, как ребенка, кормить какой-то щенок...

Савочкин пропустил мимо ушей и это замечание. А тот продолжал:

— На что ты рассчитываешь, лейтенант?

— О чем ты?

— Жить, что ли, тебе надоело? Ведь ты же на верную смерть идешь. Не прихватят нас по дороге немцы, так трибунал определенно тебе «вышку» даст. За что — я уже говорил. Видал, что они к Москве тянут? А наши об этом не знают, понимаешь, не знают. Круглым идиотом надо быть, чтобы не понимать этого. Дома, наверно, отец, мать, невеста есть. Думают, что ты герой. А герой-то изменником Родины окажется. Жаль мне тебя...

— Когда пулю в меня всаживал — не жалел, — мрачно отозвался Леонид.

— Брось ты об этой пуле трепаться. Во мне тоже твоя пуля сидит, а я молчу. Подумаешь, два петуха из-за бабы поцапались. Кто это примет во внимание, тем более сейчас, в военное время...

Савочкин, не отвечая, поднялся, наломал веток, бросил их под ель и сказал:

— Ложись!

Сам он снова пошел к сосенке, за которой стоял до этого. Ему пришло в голову, что они рискуют, расположившись на опушке. Не лучше ли им забраться подальше в глубь леса? Осмотревшись, он решил, что не стоит. Дорога, резко повернув, ушла влево, между ней и опушкой будет километра полтора. Со стороны поля тянется глубокий овраг с какими-то обгоревшими деревьями, и вряд ли кто-нибудь будет ходить здесь в такой снегопад.

Савочкин прислушался к гулу канонады. Да, это гремит фронт, но, судя по всему, до него еще идти да идти. Прикинул расстояние до деревушки: нет, до нее не пять километров, а значительно больше. Но что это темнеет за ней? Не лес ли? Хорошо, если бы это был лес. Впрочем, гадай не гадай, надо скоротать день, ночью обойти деревушку, а там будет видно.

Легкий храп прервал его размышления. Обернувшись, он увидел, что разведчик, устроившись на еловых ветках, спит. «Вот так-то будет лучше», — подумал Леонид и вернулся к вещевому мешку.

Доев оставшиеся в банке консервы, он закурил и привалился к шершавому стволу. Думать ни о чем не хотелось. Веки стали свинцовыми, в глазах поплыли радужные круги. Чтобы отогнать сон, он снова поднялся и осмотрелся. В лесу было по-прежнему тихо, только с шоссе доносился гул идущих автомашин.

Савочкин снова сел под дерево, неловко задев раненую руку. Болит окаянная. Посмотреть бы, что с ней. Да нет, рукав заледенел, надо его резать, а как в такой мороз с разрезанным рукавом? Потом он вдруг спросил себя: а что делается там, дома? Почта, наверно, уже несет его родителям известие, в котором говорится, что лейтенант Савочкин пропал без вести при неизвестных обстоятельствах. Потом Леонид твердо сказал себе: «Не смей спать, не смей!» И начал проваливаться в какую-то глубокую, темную яму...

Его взору открылся солнечный пригорок, весь покрытый спелой земляникой. Они с Сонечкой идут по этому пригорку, собирают ягоды, угощают друг друга, смеются. Потом мелькнуло суровое лицо председателя военного трибунала, послышался его голос: «За измену Родине приговаривается...»