Страж порядка [litres]

– Ничего, – сказала Светлана. – Напрягусь, сама буду платить. Обидно, конечно, мы же в ней практически не живем. Но я не хочу, чтобы ты считал, что я к тебе совсем поселилась.

– Ерунда, – сказал Эрих. – Мы и так уже фактически.

Что фактически, он не уточнил.

А очутился Эрих фактически в гражданском браке. И Светлана с Никитой прописались у него. И Эрих устроил все так, чтобы им было удобно. Он устраивал, а Светлана то и дело плакала от благодарности. Конечно, Эриху это нравилось.

Процесс устройства жизни обманчив. Он затягивает. Он увлекает. И только когда жизнь устроена, ты вдруг понимаешь, что устроил ее не так, как хотел.

С социализмом именно это и случилось. Пока его строили – горели энтузиазмом, некогда было опомниться. Построили, опомнились, увидели – не то. И нет чтобы исправить, поправить, – взяли и сломали.

Но личная жизнь сложней любого социализма, она бывает непоправимой. Особенно когда ты строишь ее не только для себя. Выясняется, что основной стройматериал – ты сам. Другим прибыло, от тебя убыло. Не сразу дошло это до Эриха, а когда дошло, он чувствовал себя так, будто был в гипнозе, а теперь очнулся.

Это случилось позже, а сначала у него почти кончились деньги. К этому, конечно, и шло, и он это знал, но как-то об этом не думал. Слишком привык, что деньги всегда имеются. Объясняется еще тем, что деньги не живые, их в руках не держишь, не помнишь их веса и реального счета. Потюкал пальцем по телефону, и они невидимо улетели. А чего не видишь, то и не беспокоит.

7

Страшно деловая Наталья хлопотала, но почему-то никак не могла оформить Эриха. И предложила ему поработать в частном порядке. Один из ее клиентов ремонтировал с напарником квартиру, напарник заболел, ему нужен был новый.

Эрих согласился. Одна из причин: Светлана много работала, ее не было дома с утра до вечера, Эрих часто оставался с Никитой, и это ему было тяжело. Он не умел с ним говорить. И Никита с ним не говорил, сидел у себя. Эрих его не видел целыми днями, но сквозь стену чувствовал, как в его бывшей гостиной что-то делает чужой ребенок. Надо бы хоть заглянуть, спросить, как уроки. Но не хотелось. Появлялось чувство неисполненного долга. А Эрих не любил неисполненных долгов.

И Эрих начал работать.

Напарник был худой и длинный старик, всегда хмурый. Степанычем его звали. Степаныч встретил Эриха неприветливо, сердито. Они работали и часами молчали. Вернее, Степаныч постоянно что-то бормотал, но бормотал себе под нос. Сначала Эрих спрашивал:

– Чего?

Но слышал:

– Ничего.

И перестал спрашивать.

Квартира была большая – четырехкомнатная «сталинка» на десятом этаже. Потолки, стены и пол расчищены для ремонта до кирпичей и голого бетона. Сначала требовалось выровнять стены где гипсокартоном, где штукатуркой, залить пол цементной смесью под маячок до идеальной ровности, чтобы, если положишь шарик в любом месте, он никуда не покатился бы.

Бывают дни, а то и недели: жизнь идет, но не происходит. Вчера ты штукатурил, а Степаныч бормотал, сегодня ты штукатуришь, а Степаныч бормочет, завтра будешь штукатурить, а Степаныч будет бормотать. Охранником быть – тоже не танцы танцевать, работа довольно нудная. Но там хоть люди ходят, хоть что-то меняется. А тут ничего, кроме обработанных квадратных метров и оставшихся необработанных. Вспомнив об охранной службе, Эрих вспомнил и о том, что давно уже на обращает внимание на соблюдение людьми правил. Это его огорчило. Он смотрел иногда в окна. Люди ходят и ездят по своим делам. Без него. Возникало ощущение, что они оставлены без контроля и без присмотра. Творят что хотят.

Однажды Эрих все-таки услышал от Степаныча разборчивое слово, и оно было странное:

– Немцы.

– Что – немцы? – спросил Эрих.

– Говорят – работники хорошие. А этот дом немцы пленные строили после войны. И че-го? Ни одной ровной стены нет. Работники.

Эрих тоже считал, что мы слишком хорошего мнения о немцах и вообще иностранцах и слишком плохого о себе. Но ему было неприятно оказаться единомышленником Степаныча. Он даже защитил немцев:

– Они же не строители были. Кто в плен попал, того и использовали.

– Своих надо было задействовать. Наш человек если уж работает, то работает.

Сам Степаныч работал быстро, ловко и хорошо. Виден был многолетний опыт.

Эрих тоже старался, работая в другой комнате. Бывало, Степаныч целыми днями не заглядывал к нему, но иногда подходил и начинал щупать оштукатуренную стену, где она была оштукатурена, или швы между листами гипсокартона, где Эрих по заданию Степаныча крепил гипсокартон и затирал швы.

– Нормально? – спрашивал Эрих.

– Сойдет, – отвечал Степаныч.

Или тыкал пальцем:

– Тут пройдись.

И все на этом.

Так с матерью было. То будто забывает, что сын учится в школе, то каждый вечер начинает проверять, как он делает уроки. Смотрит тетради, если замечает ошибку, показывает пальцем. Ничего не объясняя: сам догадайся. Если ошибок нет, молча закрывает тетрадку.

– Все правильно? – спрашивал Эрих.

– Вроде бы, – отвечала мать. – Отметки покажут.

Но эти проверки длились до шестого класса, школьную программу дальше шестого класса мать сама подзабыла. А Эрих учился без особой охоты, но сносно. Иначе учителя будут приставать, а Эрих не любил, чтобы приставали.

Временами Эрих и Степаныч работали совместно, в четыре руки, когда это требовалось, чаще отдельно.

В обед Степаныч питался на кухне, где был один стол и один стул. Эрих в первый день тоже пошел туда. Достал из сумочки контейнер с котлетами, огурцами и хлебом, поставил на стол. Степаныч, не поднимая головы, спросил:

– Подождать не можешь?

– Я думал – за компанию.

– Может, и в сортире вместе сядем за компанию?

На самом деле Степаныч сказал еще грубее. Не «в сортире» сказал. Глагол сказал.

Эрих пообедал на подоконнике.

Это очень тяжело – постоянно находиться рядом с человеком, который тебе неприятен. С Никитой и то было легче, к Никите Эрих был просто равнодушен, а тут другое, тут возникло сначала раздражение, потом злость, потом ненависть.

Однажды, проходя мимо комнаты, где работал Степаныч, Эрих увидел, как тот высунулся в окно. Он что-то там делал с отливом, стучал по жести. Высунулся наполовину, только ноги тут. Схватить его за ноги, одно движение, и нет старика. С десятого этажа упасть – никто не выживет. Эрих сделал шаг в сторону Степаныча. Тот повернулся.

– Ты здесь? Придержи-ка меня.

Эрих держал его за одежду, а Степаныч стучал.

Сейчас столкнуть было еще проще. Но Эрих не мог – человек ему доверился. А главное, Степаныч хоть и неприятный человек, но ни в чем не виноват. Предыдущие хоть в чем-то были виноваты, а Степаныч нет. Нехорошо получится. Как у маньяка какого-нибудь, который убивает для удовольствия. Эрих не собирается убивать для удовольствия. Он вообще не хочет убивать, но рано или поздно придется. Он так был в этом уверен, что даже не задавал себе вопроса – почему придется? Знал, что этого не избежать, вот и все.

Но получилось наоборот – его чуть не убили. Тот же Степаныч чуть не убил его. У него время от времени случались головокружения. Работает что-нибудь внизу, у пола, встанет и вдруг пошатнется, держится рукой за стену.

– Все нормально? – спросит Эрих, если видит это.

– Сейчас пройдет. Сосуды.

И вот они работали в одной комнате, рядом. Степаныч внизу возился с заделкой щелей под плинтуса, а Эрих стоял на стремянке, под потолком, и клеил серпянку под чистовую штукатурку. И его вдруг швырнуло в сторону. Это Степаныч слишком резко встал, его повело, на этот раз у него не просто закружилась голова, он потерял сознание. И всем телом он рухнул на стремянку. Эриху не за что было зацепиться, он упал на пол с двухметровой высоты. Сильно ушиб руку и плечо, а головой чуть не угодил на батарею отопления. Так близко была голова от убойного металла батареи, в миллиметре или даже долях миллиметра, что Эрих почувствовал это волосами. А в месте, куда мог прийтись удар, несколько дней ощущал легкое жжение. Так от трения бывает, если неудачно потер кожу. Будто ожог. Видимо, ожгло тем узким воздухом, который был между батареей и головой. Даже воздух ведь ожечь может, все дело в скорости.

Эрих вскочил, сгоряча хотел заругаться, но увидел, что Степаныч лежит неподвижно. Эрих вызвал скорую помощь. Вызвал и полицию. Скорая зафиксировала смерть Степаныча. Приехали двое полицейских, задали Эриху несколько вопросов. Он рассказал, как все было.

– Не подрались случайно? – с надеждой на преступление спросил старший из полицейских.

– С чего бы? Он сознание потерял, упал на лестницу, а я с лестницы.

– Раньше говорили – апоплексия, – сказала женщина-врач, пожилая женщина.

– Это что? – спросил полицейский.

– Кровь к голове резко приливает, сосуды не справляются. Моментальная смерть. Зато легкая.

Полицейский потрогал голову. Наверно, у него тоже бывают приливы.

Смерть Степаныча была первая смерть, которую Эрих видел своими глазами. То есть – сам момент. И был разочарован. Вот человек стоял, вот упал, вот он был, вот его нет. Просто и обычно. И для Эриха, если подумать, ничего не изменилось. Степаныча нет, его увезли. Но когда он работал в соседней комнате, его тоже для Эриха не было. Одновременно он был, потому что Эрих иногда думал о нем. Но и после смерти Степаныча он о нем думает так, будто Степаныч продолжает жить. Из этого вывод, что смерть имеет настоящее значение только для того, кто умер. Для других – никакого значения. Нет, другие могут быть с умершим в каких-то отношениях, тогда да, тогда имеет значение. Интересно, есть ли статистика, кого убивают больше при бытовых убийствах, посторонних или близких? Должно быть, все-таки близких. Все, что человек делает, он делает для того, чтобы что-то чувствовать. А какой смысл убивать кого-то постороннего, если ты ничего не чувствуешь?

Приехал прораб Олег, попросил Эриха поработать пока в одиночку, обещал кого-нибудь вскоре найти.

Эрих работал и думал. Он ведь и сам мог умереть. И это было бы не случайно, а логично. Почему он стал ремонтником? Потому что посоветовала Светлана, а потом ее подруга. Следовательно, появление в его жизни Светланы стало причиной его смерти. То, что смерти не было, – чистое везение. Еще не вечер. Его может ударить током. Он может выпасть из окна, если будет устанавливать отливы, как устанавливал Степаныч. Может опять свалиться со стремянки. Может разбиться лист стекла, осколок перережет жизненно важную артерию.

Вот тогда Эрих и очнулся.

Раньше, когда жил один, он возвращался домой с радостью. Там был островок чистоты, порядка и уюта. Теперь – чужой дом. Чужие вещи везде. Чужие запахи.

Надо принимать меры, восстанавливать свою жизнь. Убирать лишнее.

Но Эриху, человеку доброму и мягкому, было всегда трудно избавляться от людей. То есть от друзей и близких. Поэтому у него и не было друзей и близких. А тут практически жена, хоть и недавно. И нет явных поводов для расставания. Эрих, когда пришел в себя и все понял, не спешил, ждал подсказки. Когда решение принято, терпеть легче. Считай, что сделал, только отложил. Но миновал день, другой, пролетела неделя, другая, подсказки не было. Светлана уходила рано, приходила поздно, готовила еду, говорила с Никитой, с Эрихом, и все, уже пора спать. Ничем больше они не занимались, оба слишком уставали. Да и потерял Эрих интерес. С того момента, как очнулся, так и потерял. Потому что с чужими женщинами этим не занимаются.

И тут произошло неожиданное. Вечером явился бывший муж Светланы. Его звали Виктор. Эрих пришел с работы, а они сидят на кухне и ужинают. Будто они тут семья, а Эрих гость. Светлана тут же встала, что-то сказала вроде: извини, все так неожиданно, есть будешь?

Есть Эрих не стал, он не мог сидеть с ними за одним столом. Виктор поднялся и протянул руку. А Эрих был в маске. Обычно снимал, когда приходил, но сейчас не стал снимать. Рука Виктора осталась не пожатой. Он опустил ее, сказал:

– Бережемся? Понимаю.

Он был обычный мужчина, ничего особенного, только все время улыбался. А что еще делать виноватому человеку? Только улыбаться. У нас так заведено: мы своей вины не стыдимся, мы ее прячем улыбкой. А то и смеяться начинаем.

Эрих стоял в двери кухни и ждал, что скажут. Начала Светлана:

– Эрих, ты не представляешь, какое тебе спасибо за все. Ты нас с Никитой просто спас. А Виктор, он твой пример увидел, и он задумался, да, Витя?

– Я сам за себя скажу, – сказал Виктор. – Пример, конечно, да, но дело не в этом. Просто наладилось все. Раньше я не мог семье нормально все устроить, от этого психовал. Выпивал даже, а теперь в сухой завязке. Потому что есть возможности. Другие возможности – по-другому на все смотришь, правильно? Никто зла себе нарочно не хочет. Попал в неправильную струю – и сам стал неправильный. Попал куда надо, и все пошло как надо. Да, Никит?

Никита не ожидал вопроса. Он сидел, согнувшись над тарелкой, и ковырял там что-то вилкой. Сказал:

– А чего я-то?

– Просто спрашиваю, – сказал Виктор. – Как отец сына. Имею право?

Светлана скомканно улыбалась, глядя то на Виктора, то на Никиту, то на Эриха. На Эриха смотрела так, будто приглашала полюбоваться беседой отца и сына. Дополнительная мерзость и гадость по отношению к Эриху, но она этого не понимала.

– Имеешь, конечно, – ответила она Виктору за Никиту.

– Вот я и спрашиваю. Никита, так или нет?

– Так, – промямлил Никита.

– Молодец. Теперь конкретно, Эрих. Ты у подъезда грузовичок видел?

– Нет.

– Как нет? Он же там стоит.

– Не обратил внимания.

– Это мой грузовичок. Я на нем работал сперва как наемник, теперь в лизинг его взял. Трудно, конечно, но никто не обещал, что будет легко.

– Эрих, все как-то быстро, – объяснила Светлана, – но мы съезжаем. Из мебели возьму что позволишь. На диван-кровать не претендую, не волнуйся, на телевизор тоже, хотя я в него своих денег добавляла, если помнишь, но ладно, а Никиткин стол, шкафчик – это возьмем, если можно, они школьные, тебе все равно незачем. Можно?

Эрих спокойно сделал три шага, выдвинул ящик, достал оттуда большой нож для разделки мяса, повернулся. Нож держал без угрозы, на уровне живота, как для самообороны. Но Светлана испугалась.

– Эрих, не надо, не волнуйся. Я говорила тебе, – сказала она Виктору, – что он странный. Так иногда посмотрит, что страшно становится. Я его давно боюсь. Мне кажется, он больной.

Она говорила с Виктором, как с глубоко родным человеком, связь с которым не прерывалась. А об Эрихе отзывалась как о дальнем и чужом, с которым будто и не было никакой связи. Да еще больным его считает. Это новости. Ни разу ничем не показала своего настоящего отношения. Кстати, если он больной, зачем она его дразнит? Но так странно устроены женщины: опасаясь чего-то от мужчины, они все сделают, чтобы это что-то случилось.

Эрих не больной, хотя представил, как здесь корчатся три окровавленных тела, пытаются подняться, но не могут, скользят в собственной крови. Но в чем отличие больного от здорового? Здоровый что-то сначала представляет, а потом или делает, или нет, а больной сразу делает. Эрих ничего не сделал, только представил. Значит, не больной.

– Короче, так, – сказал Эрих. – Кроме личных вещей, ты ничего не возьмешь. Ты тоже, – сказал он и Никитке без скидки на детство, как взрослому. – Засекаю десять минут, и чтобы вас тут не было.

– Ну, ты как-то… – начал было Виктор проявлять мужское мужество, делая вид, что не боится ножа, хотя не спускал с него трусливых глаз, но Эрих не дал ему договорить и этим проявил благородство, предоставил возможность и подчиниться, и не потерять при этом лицо.

– Не надо разговоров, не беси психа. А то начну тут сейчас болеть. Не знал, правда, что больной, спасибо, Света, что разглядела. Пойду лечиться теперь. И вы полечитесь. От хитрости и бесстыдства.

Это были удачные слова. Светлану они задели, она хотела возразить, но Виктор поступил умно.

– В самом деле, нечего тянуть, – сказал он. – Давайте собирайтесь. Человек имеет право, он тут хозяин, если подумать.

Умно он поступил, да не совсем, добавил глупые слова «если подумать».

– А если не думать, то, значит, не хозяин? – спросил Эрих и усмехнулся.

Он даже приспустил маску, чтобы усмешка была видна.

И эта усмешка их напугала. Он видел – сильно напугала. Значит, его усмешка может напугать. Это надо запомнить. Потом кто-нибудь напишет: «Фирменная усмешка, последнее, что видели жертвы». Может, в Википедии появится статья – «Усмешка Эриха».