Все реки петляют. От Альбиона до Ямайки

«Из таких пушек с непросверленными, то есть с не очень ровными внутри стволами, попасть даже по целому кораблю можно с дистанции от силы полкилометра, да и то почти случайно, потому что ядро внутри ствола бьется об стенки, отчего вылетает под углом в пару-тройку градусов к направлению оси, – рассудил я. – Сами пушки наводить тяжело – им порты мешают ворочать пушками хоть по вертикали, хоть по горизонтали. Разве что небольшими орудиями с верхней палубы еще можно куда-то прицелиться. Но эти мелкашки опираются на вертлюги, следовательно особо высокой кинетической энергией их выстрелы не наделены…»

«Вот! Внутренний голос! Придумай, как отогнать всяких там от папиного флейта!» – возопила Софочка в моей голове, попутно озвучивая мои измышления об артиллерии отцу.

– Умница ты моя! – расслабившийся дома Джонатан изливал на дочь всю накопленную любовь, попутно просвещая: – Полмили – это для пушки на берегу. Большие кулеврины и на милю могут. А вот в море и кабельтов – солидная дистанция. Качка. А на подумать у тебя время есть – «Агата» застряла в нашем доке до следующей весны. Повреждения, да и тимбероваться пора. Океан небрежения не прощает!

Глава 15. Про ремонт флейта

Сонька ненадолго отстала от меня с пушкой, поскольку вспомнила про работы, проводившиеся в мокром доке Ипсвича. Очень меня огорчил отказ папеньки от нашей мачты моей гениальной конструкции. А перед этим в прошлый раз перед уходом на Карибы он и керосинку не захотел на камбуз брать вместо костра в трюме. Вот полагал я про него, что он широких взглядов человек, да все равно не настолько эта широта широка.

Флейт сразу, еще в мае, загнали в просторный залив, поставили на глубоком месте к причалу, где и разгрузили вплоть до того, что с мачт сняли стеньги, не говоря о реях. Пушки оказались на флейте не только те две, которые мы видели на баке, но еще шесть двенадцатифунтовок пряталось в верхнем этаже надстройки полуюта – кормовом замке, характерном для многих типов кораблей этой эпохи. Так что папенька был готов в случае встречи с чересчур назойливым преследователем дать очень серьезный отпор, хотя численность команды позволяла обслужить только двух подобных монстров. Но больше и не требовалось – сориентированы они были попарно в стороны обоих бортов, и в направлении назад, так что больше, чем двум стволам одновременно, палить не требовалось. Собственно, второй, лишний, на мой взгляд, этаж кормовой надстройки оказался одним сплошным артиллерийским казематом с суммарным углом обстрела более ста восьмидесяти градусов. Отец был готов к тому, чтобы отстреливаться не по-детски. Унося при этом ноги.

Я почему про это знаю – Сонька за всем наблюдала, приезжая верхом по-мужски в сопровождении Мэри. О многом расспрашивала отца.

– Пап! Почему у твоего флейта на баке нет возвышения, как у других судов?

– Чтобы в свежую погоду боковые порывы ветра не приводили к рысканию.

– А при воздействии бокового ветра на такой высокий полуют судно не рыскает? – устами ребенка удивился я.

– Когда вбок толкает корму, рулевому проще парировать поперечные смещения, потому что перо руля как раз на корме и расположено, хотя надстройки вообще-то зло, они увеличивают дрейф, – встретив недоуменный взгляд дочери, отец добавил: – Судно почти никогда не движется туда, куда показывает нос. Его всегда ветром немного тянет в сторону, кроме моментов, когда дует точно сзади. Но подобное случается крайне редко. Так я про высокую кормовую надстройку. В сильную трепку, когда ураганом посрывает все паруса, корпус развернет навстречу ветру и волне. Есть шанс не перевернуться.

– А почему у кораблей и нос, и корма приподняты, а середина словно нарочно прогнута вниз? – не утерпел я и спросил о том, что давненько вызывало недоумение.

Папенька сначала призадумался, потом озадачился и, наконец, удивился. А Мэри показала на киль вытащенного на берег судна. Не нашего, а какого-то поменьше, на мою оценку – пинаса. Становой хребет его набора был заметно изогнут таким образом, что оба конца оказались немного приподняты относительно середины.

– Все бревна чуточку кривые, – пояснила свою мысль наша подружка. – А разгибать такую толщину очень трудно. Ведь для киля стараются выбрать целый брус из сплошного ствола. Но если стесать с него выпуклую вниз середину и выпуклые вверх концы, он станет тоньше и потеряет в прочности, – Марья даром, что скромница – все уроки она прилежно посещает и умеет задавать правильные вопросы. А элементарные определения из сопромата я ребятам уже давал. И она мигом сообразила, что подъем носа и кормы – следствие естественного изгиба бревна, положенного в основу прочности конструкции.

– Мне казалось, что это для того, чтобы корпус легче взбегал на волну, – почесал в затылке отец.

– Для этого нос нужно сильнее заострить, – уверенно заявила Сонька. – А корму резче заузить, – она крепко начиталась книжек про кораблестроение.

– Юная леди продолжает удивлять меня своими познаниями в весьма непростых вопросах, – раздался мужской голос. К нам незаметно подошли главный мастер здешней Ипсвичской верфи и Энтони Дин – главный строитель кораблей Гарвича. А вы, мисс, – обратился он к Мэри, – правы лишь отчасти. Эпоха килей, вытесанных из одного древесного ствола, уходит в прошлое вместе с ростом размеров кораблей. Сейчас все чаще килевой брус собирают, стягивая болтами. И тогда киль уже не загибают концами вверх.

– Сэр! – мгновенно среагировала моя хозяйка. – Позвольте представить вам моего отца и владельца этого флейта. Джонатан Корн, эсквайр. А это автор проектов самых новых линкоров сэр Энтони Дин, – некоторые формальности в данной ситуации вполне уместны.

– Меня интересует ваша составная бизань с гафельным парусам, – гость сразу обозначил свой интерес. – Узнав, что вы здесь, я не удержался от соблазна лично вас расспросить, благо тут недалеко. Как она ведет себя при маневрах?

– Значительно удобней латинского паруса, – ответил папенька. – При поворотах нет нужды расцеплять ванты, чтобы повернуть рей. К тому же ее намного проще убирать – согласитесь, когда рей не вывешивается за борта, хлопот получается меньше.

– То есть при ветре с кормы вы ее просто убираете, мистер Корн? – быстро сообразил сэр Энтони.

– Во многих случаях, – кивнул папенька. – Особенно в океане при фордевинде. Зато во время лавировки с ее помощью очень удобно покидать левентик после того, как реи обрасоплены на другой галс, – у меня просто уши повяли от этого сонмища непонятных слов. Зато Сонька обрадовалась тому, что все прекрасно поняла.

– Понимаю, – чуть подумав, кивнул мистер Дин. – При встречных ветрах гафельная бизань очень хороша. Но при попутных может сыграть злую шутку, перебросившись на другой борт, если рулевой зазевается. Поэтому, чтобы не искушать Провидение, в этих случаях вы ее убираете, – лица обоих судостроителей при упоминании Божьего промысла приняли одухотворенное выражение. Думал, они сейчас перекрестятся, но нет, просто смиренно потупили очи, как и наш папенька, да и мы с Мэри. Пуритане – народ специфический, не спешащий креститься, как это по любому случаю готовы проделать православные или католики. У этих протестантов значительно меньше показного в их веровании.

– Увы, – смиренно пожал плечами отец. – Морскому червю нет дела до парусов. Пришла пора менять подводную часть обшивки, – и вздохнул.

Взрослые продолжили разговоры о больших и важных делах, а мое сознание насильно перенесли в отгороженную деревянными стенами и земляными насыпями ложбину «мокрого» дока, которая была превращена в док сухой – при подъеме воды в заливе прилив сюда не проникал и не мешал работам. Здесь вашего покорного слугу заставили смотреть, как работники отдирают доски. Скучное это дело – наблюдать, как разгибают кончики гвоздей, прошедших через стрингеры. Или как гвоздодерами вынимают другие гвозди, которым не хватило длины пройти через толщу шпангоутов. Эти заколочены парами с наклоном навстречу друг другу, поэтому каждый приходится подцеплять под шляпку, разрушая вокруг нее достаточно прочную еще древесину обшивки. Выбивать доску силой, повреждая мясо шпангоута, нельзя – поперечные ребра сгибаются из толстых брусьев. Каждый строго индивидуально по планируемому для него месту. Это самая трудоемкая в изготовлении деталь силового набора. К тому же для их замены вообще нужно чуть ли не наполовину разбирать судно, снимая все палубы и бимсы.

– Вот незадача! – слышу я за спиной слитный вздох подошедших взрослых. – Как же они досюда добрались? – главный мастер ипсвичской верфи показал тростью на прогрызенные червями дырки в мясе форштевня.

– На этом участке присутствуют следы ремонта, – отметил сэр Энтони.

– Повредили о рифы у берегов Ямайки, когда уходили от неизвестного приватира, – вздохнул отец. – Три дня шли с пластырем, и полузатопленным камбузом, пока добрались до места, где удалось провести кренгование. Вот за эти дни, похоже, и подцепили заразу. Хотя и доски для заплаток напилили второпях из тех деревьев, что нашлись на берегу, – папенька досадливо махнул рукой. – Затягивается наш ремонт.

Мы же с Сонькой уже приметили, что поврежденный червем форштевень изогнут буквально полукругом. То есть дугой, которая как бы выходит из переднего окончания килевого бруса. Изогнувшись на прямой угол, этот могучий брус своим верхним окончанием дает опору для бушприта, направленного вверх под углом около сорока пяти градусов – это практически наклонная мачта, под которой подвешивается прямой парус – блинд. Мы даже внутренне перемигнулись, потому что как раз этот участок корабля сам напрашивается, чтобы его сделали поострее и подлиннее. Вот не нравятся нам раздутые щеки современных судов. Нос у них почти полукруглый. Таким не воду резать, а зерно толочь.

Однако помалкиваем, ожидая осмотра других шпангоутов. Не напрасно ждали – нашлось по соседству тут же в носу еще несколько погрызенных. Мы, конечно, сразу полезли все измерять, благо мерная ленточка и бумага с карандашом у Мэри всегда в сумочке. А сами мы в парусиновых брючных костюмах – приехали-то по-мужски. Да и во чреве флейта нынче светло, потому что часть обшивки удалена. Каждую снятую дощечку, кстати, осматривают, отчищают, если не погрызена, и складывают сушиться – она еще послужит.

Когда завершили обмеры, сэр Энтони уже разговаривал с папенькой на предмет того, что у него в Гарвиче нынче согнуто достаточно много деталей корабельного набора для строящихся там линкоров и флейтов, и не все они получились удачными. Так что мистер Корн вполне может приехать и выбрать подходящие из числа забракованных, чтобы использовать для форштевня что-то подходящее по форме.

– Хорошо, что основные шпангоуты уцелели, – констатировал сэр Энтони. – А то уж очень нехарактерны они для английской традиции. Таких у нас не найти.

– Так по этой причине судно и было забраковано заказчиком еще недостроенным, – согласился папенька. – Но мне отсутствие завала бортов внутрь не кажется таким уж недостатком, – пожал он плечами. – Опыт плаваний мнения моего не переменил. Чуть более широкая палуба достаточно удобна, а водой ее заливает не сильнее, чем узкую.

За нынешним ужином речь шла о форштевне, который все равно придется менять, разбирая и собирая носовую часть судового корпуса, где кроме пары передних шпангоутов еще и окончания стрингеров нужно удалять. Возможно, вместе с самими стрингерами. С другой стороны, в носу много чего сходится и скрепляется – тут своеобразный узел силовых связей, позволяющий организовать достаточно жесткие треугольники. Но, если покумекать, потраченные червем повернутые шпангоуты можно заменить на жесткий объемный каркас, который и обшивку удержит, и форштевень. Я уже мысленно отказался от сложной гнутой детали, поставив на ее место прямой наклонный брус, как на кораблях двадцатого века.

Да, этот вариант удлиняет корпус вперед, одновременно сильно заостряя обводы. Отец никак не хотел с этим соглашаться, опасаясь, что носовая часть просто отвалится на встречной волне, потому что обеспечивающая прочность округлость обводов исчезает при предлагаемой переделке, а мы с Софи наперебой, буквально толкаясь локтями в нашей одной на двоих бестолковке, рисовали схемы направления усилий и распределения его между элементами силовой схемы.

Папенька иногда утрачивал осмысленность взора, особенно когда я случайно упоминал синусы. Но в целом, хоть и с трудом, сохранял спокойствие. Особенно когда мы коснулись вопросов расположения груза в трюме, указывая способы его крепления и распределения по вертикали – понятие «метацентр» нынешним корабелам и морякам известно пока только на интуитивном уровне в связи с осознанием на собственной шкуре резкости бортовой качки, если ничего, кроме балласта, на дне нет или груз плотный и весь лежит внизу.

Сам-то я про этот метацентр только краем уха слыхивал, однако некоторые выводы запомнил – важно, чтобы остойчивости было в меру. Кстати, тут есть еще одно обстоятельство – скручивание корпуса из-за действия боковых сил вроде волн или ветра. Когда корабль имеет две одинаково высокие надстройки и на носу, и на корме, прикладываемые силы действуют в одну сторону и не выворачивают шпангоуты в местах крепления их к килю. А вот в нынешнем виде флейт более уязвим для подобных неприятностей. Особенно в связи с расширенным пузиком, которое препятствует кренам за счет плавучести погружаемого в воду борта, но этот самый борт относительно низкий, чтобы удобней было проводить погрузку и разгрузку.

Но отец быстро вернул нас от вопросов поперечных к продольным, объяснив, почему нос и корму загружает слабо – все для того же легкого взбегания на волну. На что я справедливо изумился, напомнив о шести примерно двухтонных пушках, вознесенных на этой самой корме на высоту третьего этажа.

Когда всю эту мудретень мы с Софочкой взбутетенили за ужином – я, разрисовывая эпюры сил, а она, апеллируя к авторитетам-авторам прочитанных ею книжек, – дядя Эдуард заметно скис, а маменька растерялась. Спать нас отправили, едва было доедено первое блюдо. То есть без десерта.

Уже уходя, услышали голос Мэри, вступившейся за подругу, и громкий шлепок. Дочери прислуги и тоже прислуге прилетело от ее собственной матушки Бетти. За наказанную немедленно вступилась крестная, которая еще и хозяйка дома. Скандал гасил папенька. Да уж, наделали мы шороха.

* * *

На следующий день приехал Хокинс – корабельный плотник. Софочку вызвали в кабинет, где по сделанным вчера за ужином почеркушкам устроили нам фирменный допрос, заставив дважды объяснить ранее сделанные заявления и трижды перерисовать на скорую руку набросанные эскизы. Масса вопросов возникла по железным скрепам. Особенно по их креплениям к деревянным деталям.

Сгоняли Мэри за винтовым гвоздем, после чего нам настрого велели обеспечить его извлекаемость. Словом, уроки в этот день пропали у всех, кроме младшаков, зато старшаки наковали восемь ящиков обычных гвоздей. Потом капитан и стармех умчались проверять результаты наших измерений – лед тронулся. Уже через три дня в Гарвиче отыскали подходящим образом изогнутый брус для форштевня – вот категорически не захотели ставить прямой, зато подобрали загнутый слабовыраженной буквой «S», а потом показали собственные прорисовки Хокинса, из которых стало понятно – первые двадцать футов от носового окончания принимают очертания глубокого «V». Надутые щеки флейта скоро западут. Исчезнет балкончик под бушпритом, где раньше крепились стульчаки гальюна, зато сам корабельный сортир будет оформлен в виде двух кабинок, по одной с каждого борта. Они, естественно, разместились впереди якорных клюзов на уровне нижней палубы, которую я окончательно запутался, как правильно называть.

Глава 16. Трехдюймовка на вертлюге

«Сонь! Ну вот на что сдалась тебе эта пушка? Сказал же отец, что больше любит убегать от каперов, чем вступать с ними в бой».

«Мне тоже не нравится, когда по его судну стреляют, но он не каждый раз способен избежать схватки. Ему и отстреливаться приходилось, и через мели продираться, и даже на рифы напарываться, потому что пираты подкарауливают в узких местах, прячась за изгибами берега. Или подкрадываются ночью, когда их становится видно на малых дистанциях», – Софи настойчиво давит мне на мозги, побуждая сделать чудо-оружие.

«Понимаешь, мы ведь здесь своими силами не сумеем отлить даже на треть такую же пушку, как хотя бы четырехфунтовка. Не расплавить нам столько бронзы за один раз.

«Расплавим за несколько».

«Тогда орудие при первом же выстреле разорвет из-за неоднородностей».

«Сделай маленькую. Я уверена, что получится хорошо», – вот так юное вместилище моего разума трамбовало мне мозг до тех пор, пока не вынудило взяться за почти обреченную на провал затею.

Насколько я правильно интерпретировал примененный папенькой термин «кабельтов», речь идет о расстоянии порядка пары сотен метров. Точнее ста восьмидесяти пяти, потому что с какой бы погрешностью ни измеряли окружность нашего шарика нынешние астрономы, больше, чем на один процент, они не прокинутся – наука-то в конце семнадцатого века уже не средневековая, а с заметным уклоном в систематичность. А кабельтовым называют десятую часть морской мили, которая составляет расстояние, которое нужно покрыть для того, чтобы продвинуться по меридиану на одну угловую минуту. Чтобы получить длину этой мили, принято делить сорок тысяч километров этой длины на триста шестьдесят градусов полной окружности и еще на шестьдесят угловых минут каждого градуса.

Так про выстрел: дистанция в пару кабельтовых – это та, на которой можно попасть, стреляя с рук. Особенно в целый корабль. Но донести до цели необходимо не девять граммов свинца в медной оболочке, а чугунный шарик весом в четыре фунта, то есть пару килограммов без малого. Следовательно, требуется обеспечить малую силу отдачи, чтобы орудие удержалось в креплении, позволяющем крутить им, как стволом зенитного пулемета. Не то чтобы нечто запредельное, но и не пустячок.

Пока я размышлял да прикидывал, Сонька меня не беспокоила – помогала пацанам делать гвозди. Тут без моего присмотра как-то быстренько образовалась поточная линия, аналогичная той, что клепала цепи. Старшие в поте лица катают квадратного сечения десятифутовый брусок сечением две на две линии. Младшие рубят его на мерные отрезки все на тех же гильотинных ножницах, греют в горне и вставляют в квадратные отверстия в бронзовой плите. Один первым ударом загоняет штырь в дыру на три четверти длины, второй приставляет к тому, что осталось торчать, оправку, по которой лупит третий, формируя полукруглую шляпку и загоняя лишнее в то же квадратное отверстие.

Следующий штырь аналогично вбивается в соседнее – всего я их в плите насчитал двадцать пять. Затем плиту отставляет в сторонку мистер Смит – она чересчур тяжелая для детских рук – опускает в воду, дает немного тихонько пошипеть, а потом переворачивает и вытряхивает в ящик двадцать пять новеньких гвоздей. Младшие тем временем проходят ротацию кадров, а отрезатели заготовки от покупной полосы отгоняют от гильотины рубильщиков отрезков и открамсывают новый будущий прут.

Пока я придумывал противооткатное устройство, гвозди наполнили один ящик и посыпались на дно второго. Да тут же настоящий гвоздильный завод запущен!

– Сонь! А куда такая прорва гвоздей?

– На верфь, конечно. Сколько ни скуешь, все возьмут.

– За деньги?

– Да.

– А деньги куда деваются?

– Делятся, по справедливости. По три фартинга в день каждому ученику и столько же мистеру Смиту. А остальное мне.

– Не понял! Три фартинга это много или мало?

– Столько зарабатывает опытный матрос. Около двух шиллингов в месяц. А я деньги маме отдаю.

* * *

Никогда не возражал против хороших заработков. Так что все отвлекающие факторы в сторону, а то что-то химики наши у дверей топчутся и какой-то флакон друг другу суют. Подошел. Во флаконе масло, причем минеральное.

– Где взяли?

– Выгнали из мазута. Поддали немного жару, а тарелка в верхнем котле начала погромыхивать. Когда перестала, дали остыть, а там вот такое. Но в нижнем котле полный ужас.

Знаю я этот «ужас». Парафин там в смеси со всей грязью, какая только в той нефти содержалась. У нас бензин получался бесцветным, в керосине появился легкий окрас, цвет соляра был чуточку насыщенней, а масло внятно отдает желто-коричневым.

Правильный же парафин – белый. Интересно, умные люди нефть перед перегонкой как-то очищают? Ума не приложу. Да и вопрос этот сейчас неинтересен. Пусть в пустую бочку складывают. Потом разберемся.

Честно говоря, заниматься совершенствованием артиллерии я не собирался – нет во мне милитаристских устремлений, но Сонька не даст уклониться. Настучит по мозгам так, что бегом побегу делать пушку. Знаю я ее настырный нрав – лучше до конфликта дело не доводить.

Так вот, давешней зимой мы немного поразбирались со сталями этого времени. В ассортименте скобяной лавки в Ипсвиче выбор ничуть не хуже, чем в Лондоне. Или нынче на весь мир сталей одинаковое количество сортов? Нас интересовал материал для метчиков и лерок – инструментов по нарезанию резьбы. Не очень-то мы в этом направлении продвинулись из-за трудов с якорем, но заметное количество стали в кузнице накопилось. А она в нагретом до свечения состоянии ничуть не тверже обычного железа, то есть вытянуть из нее трубу мы вполне способны.

Начали с оборудования – наш молот подвесили не к потолочной балке, а возвели для него крепкие козлы высотой под крышу. Массу «снаряда» тоже увеличили, и пустили его по направляющим. Деревянным, конечно. Дело в том, что папенька приставил к нам четверых матросов, которые все сильные дяденьки с умелыми руками, способные справиться и с остругиванием массивных столбов, и с их установкой, отчего проблемы с детским малосилием у нас не возникало.

Отлили бронзовую форму-приемник будущего вытянутого одним ударом ствола, поставили ее вертикально вместо ранее использовавшегося столика, сверху в приемный стакан формы опустили раскаленный стальной цилиндр заготовки и хряснули молотом по бронзовой пике. Прошибли. Дали остыть и извлекли стальной орудийный ствол длиной два фута с идеальным каналом диаметром три дюйма три линии, где половина линии – припуск на расточку.

Вот этот канал мы и «прошли» абразивным кругом, надетым на вертикальную ось квадратного сечения: он свободно скользил вниз и при этом опускался под действием собственного веса по мере того, как растрачивал канал и стачивался сам. Как только он проваливался, его заменяли новым. И так до тех пор, пока не оставили у казенной части внутренний выступ высотой в четверть линии – 0,65 миллиметра, если кто не умеет быстро считать в уме. Длина этого выступа от заднего среза ствола – один дюйм. Вот на этот выступ и оперлась загнанная через дуло стальная пробка – диск дюймовой толщины, что в сумме поглотило два дюйма внутренней длины ствола. Запальное отверстие мы пробили бородком, раскалив весь пушечный ствол в горне – сверловка нам по-прежнему недоступна.

Пушку эту закрепили на здоровенной деревянной колоде, зарядили и выстрелили в склон холма. Выстрелили осторожно, подведя огонь к запальному отверстию с помощью фитиля, чтобы успеть убежать и спрятаться.

Не напрасно опасались – разорвало наше орудие даже от обычного одиночного заряда. Когда мы собрали все разлетевшиеся куски и сложили их в ствол, стало понятно – металл катастрофически неоднороден – растрескивания и вздутия появились в разных местах, абсолютно непредсказуемо распределившихся по телу нашего детища – не напрасно я так ругал нынешние стали. Они пока все из себя какие-то случайные и непредсказуемые. Не напрасно их рекомендуют тщательно проковывать, то есть зверски замешивать молотком в размягченном виде.

Трубу орудийного ствола мы отлили из бронзы, скопировав толщину стенки с настоящей четырехфунтовки, только калибр взяли ровно тот же, что и для стальной нашей же неудачи с припуском на шлифовку. Почему трубу? А для абразивного круга требуется зафиксировать ось в двух точках, для чего ее необходимо закрепить с обеих концов. То есть просунуть сквозь ствол, что невозможно при наличии его заткнутости в казеннике.

Форму-кокиль из керамики сразу сделали так, чтобы образовалось и внешнее обрамление запального отверстия, которое потом долго упорно сверлили, без конца меняя быстро тупящиеся стальные перки – так нынче выглядят сверла по металлу.

Это орудие выстрел выдержало, благо отливали мы его в разогретой форме, которую держали в том горне, где подолгу томили в жару тигли с медью или бронзой. Собственно, заливали металл тоже взрослые дяденьки матросы под руководством мистера Смита. Мы же сразу расплавили порядка сотни наших метрических килограммов бронзы, чтобы отливка была однородной. Только в этот раз пушку не держали полсуток в жару, а погасили огонь, подогревающий форму, и позволили затвердеть обычным порядком. Потом уже обработали изнутри так же, как перед этим стальную, и снабдили пробкой-затычкой, вставляемой спереди.

Те самые четыре матроса тут же подхватили эту недоделку и увезли показывать папеньке. Когда эти парни вернулись из Ипсвича, доложили, что пушка выдержала двойной заряд, хотя четырехфунтовые ядра в нее влезают только-только и не все, зато бьет точно. Ну, так ствол-то гладкий, да еще и ядра точно по калибру подобрали, а то в нынешних пушках они болтаются и при выстреле об стенки бьются. Ничего удивительного.

Как нетрудно догадаться, работы над оснащением на порядок превышают сами труды по выделке орудия – второй ствол мы отлили и «высверлили» буквально за четыре дня. И третий ствол тоже. Зато потом началось новенькое: борьба с отдачей. Я вспомнил, что ствол современных мне пушек при выстреле откатывался назад, после чего возвращался обратно. Занимались этим откатник и накатник. Первый затормаживал движение назад, а второй посылал ствол в начальную позицию. Об устройстве этих приспособлений я ясного представления не имел. То есть мог только догадываться.

В артиллерийских же системах семнадцатого века отдачу принимал на себя станок на колесах, который откатывался вглубь корабля, а обратно пушку накатывали артиллеристы. Эти не самые удобные процедуры я и попытался механизировать. Откатник «срисовал» с амортизатора от «Жигулей», а накатник – с простейшего насоса, рассчитывая на то, что сжавшийся при гашении отдачи воздух расширится и вернет ствол в начальное положение.

Тот есть это было для нас новым, поскольку в одном устройстве я использовал гидравлический принцип, а в другом пневматику. Мучиться пришлось долго, потому что все это встретилось впервые. Резиновые уплотнители в насосе, очистка масла для «амортизатора» – это то, что особенно запомнилось. Кроме этого, пришлось выверять и длину отката, и силу удара казенника ствола об ограничитель. Одним словом, разного рода технологических ухищрений пришлось придумать много, как и технических, раньше нам не встречавшихся. Говорю во множественном числе, потому что идеи генерировали почти все.

Пушечка у нас вышла короткая. Длина ствола два фута. Но увесистая, потому что цилиндры откатника и накатника размерами и массой не сильно уступали собственно стволу. Да и детали, их сопрягавшие и позволяющие стволу продольно перемещаться, тоже не из лебяжьего пуха изготовлены. Это орудие оставалось гладкоствольным и заряжалось с дула, зато легко вращалось на турели, аналогичной вертлюгу. Или это следовало назвать станком?

Громоздко получилось, зато удобно наводить, да и заряжать получалось быстро. Отдача не разрушала станок, а наведение орудия на цель оказалось посильно даже подростку. Компоновка внешне напоминала орудия периода Второй мировой с коротким стволом. Выдерживала она от пяти до десяти выстрелов, после чего начинала спотыкаться – возвращение ствола в исходное положение становилось неполным, приходилось досылать его рукой.

Ну, взрослые парни-матросы опять крепко помогли оформить деревянный станок под нашу громоздкую сборку. Тут хитростей было немало: чтобы ствол при откате скользил назад строго соосно, для чего требовалось удержать его в металлических направляющих и не дать «сломаться» или улететь в сторону. А то бы он или выгнулся, или заклинил, перекосившись.

Наконец испытание. Прицелились орудием в склон холма, всыпали принятую для четырехфунтовки дозу пороха, прибили к дну войлочным пыжом, вкатили ядро и бабахнули. Я напряженно следил за работой противооткатного устройства. При выстреле ствол отбросило назад. К моему огромному удовольствию, строго вдоль собственной оси.

Надо ли говорить, что и эту пушку матросы взяли и увезли прямиком в мокрый док показывать папе. А мы быстренько принялись за третью, в которой цилиндры откатника и накатника вытянули из стали, не опасаясь, что их разорвет. Бронзу тратить было жалко.

И тут примчался папенька – оценил силу отдачи. Под его руководством наша станок-вертлюг-турель была усовершенствована руками умелых парней из его экипажа. Вертикальную и горизонтальную наводку стало можно делать руками, словно держась за рукоятки «Максима». По нынешним временам наводить пушку, словно кулеврину, просто волшебно.

И тут просоленный морской волк – Софочкин батя – видит орудие, ствол которого после выстрела накатывает в исходное состояние его собственная восьмилетняя дочь. Одной рукой. В глазах его тут же сверкнуло всеобъемлющее «отдайте», но подначенная мной Софочка сделала умоляющие глазки и попросила позволить ей еще немного «поиграть». Прикол в том, что у нас шли и работы над боеприпасом.

Представьте себе чашу трехдюймового калибра, стоящую на трех ножках-стабилизаторах. Да еще и с отверстием посередине дна. Мы разок стрельнули такой. Ох, и выла она в полете! Но в землю воткнулась передом, хотя и раскололась при этом – по положению хвоста поняли. На чашу надели встречно еще одну чашу, не полусферическую, а коническую. Тут возникла проблема места стыка двух чугунных деталей, на которое прямо сверху отлили поясок из той бронзы, что при извлечении хрупкости из обычной бронзы оказывалась в нижней части слитка. Она была заметно мягче нормальной и легче плавилась. Предполагаю, некая разновидность баббита, где много свинца и неизвестное количество олова в смеси с медью.

Стрельнули пару раз, тот же результат – летит носом вперед на ту же дистанцию. Даже чуточку дальше, потому что газы в канале ствола не прорываются между снарядом и стенкой, обгоняя снаряд.

Следующим номером у нас зажигательная трубка. Они тоже отливаются из чугуна, вставляются плотно, с молоточком, но и извлечь потом можно, пусть и с усилием. Набили и снаряд порохом, и трубку порохом. Стрельнули под углом сорок пять градусов и на нисходящей части траектории наблюдали превосходный воздушный взрыв. Это я к тому, что при линейной скорости снаряда в триста метров в секунду скорость набора высоты выходит около двухсот, что ускорение свободного падения гасит за двадцать секунд. Потом столько же длится падение, итого сорок секунд полета на дистанцию в восемь километров. Вот тут я и удивился, поняв, что улетело наше хвостатое ядро не на расчетные восемь километров, а на менее чем четыре, простейшие вычисления показали – начальная скорость не дотягивает и до двух сотен метров в секунду.

Папенька тоже попробовал посчитать – справился. И результат получил похожий, хотя про ускорение свободного падения я ему не говорил. И считал он в своих головоломных ярдах. А мы с Сонькой устраивали в трубку кресало и кремни, чтобы при торможении снаряда эта композиция продолжающим по инерции двигаться вперед кресалом посылала сноп искр вперед, воспламеняя порох. Сама эта система работала, но запаздывала – хрупкий чугунный снаряд разбивался о препятствие раньше, чем воспламенялся заряд, так что порох если и вспыхивал, то частично, и уже рассыпанный. Поэтому и от бомбы, и от пустышки эффект получался одинаковым. Зато пустышка летела быстрее по более настильной траектории. В общем, полного вундерваффе у нас не получилось. Но стреляло это сооружение неплохо, да и кучность показывало приличную.

Поручил я парням разработку толкового станка с горизонтальной наводкой, чтобы один наводчик мог крутить стволом не только вверх-вниз, но и вправо-влево, а сам призадумался над взрывателем. Надежней всего работает дистанционная трубка с порохом, воспламеняемым при выстреле в стволе. Если с умом ее использовать, можно осыпать корабли неприятеля чугунными осколками издалека. Со строго определенного расстояния, потому что менять время горения пороха в трубке проблематично. Да и само это время не вполне одинаковое от трубки к трубке.

Еще можно дырявить борта пустышками, тоже с относительно больших дистанций. Хотя забор из двухдюймовой доски легкий снаряд не пробивал. Зато попадал уверенно, потому что наводчик способен скомпенсировать многие неопределенности наведения своей интуицией или учесть качку палубы собственными движениями. Отец это сполна оценил. Можно напугать врагов завывающими чашами, которые, кстати, тоже нанесут повреждения, если попадут. Но очень хочется чего-нибудь фатального по воздействию. Вот не вышло у меня с бомбическими снарядами. А не попробовать ли бензинчиком разжечь пламя?..

Тут же вспомнилось про сгущенный бензин – напалм. И сгущали его, кажется, мылом. Или жиром? Или парафином? А может, и тем, чего тут нет?

Зато тут есть пара начинающих химиков, которым просто нужно доходчиво объяснить, что от них требуется. Пошел я в каменный сарай, а здесь Аптекарь с младшим Смитом фильтруют парафин. Растопленный, конечно. В подогреваемом фильтре – они уже не новички, так что мелких ошибок не делают. Опять же инициативные оба, хотя реальный авантюрист в их команде Гарри.

И уже готовая парафиновая свеча освещает происходящее. Не белая, но и не вонючая, как сальные. Цвет свечи сероватый, а пламя она дает ровное. Кулибины! И ведь знают назубок, что нефть состоит из бензина, керосина, соляра, машинного масла, парафина и пока неисследованной грязи, от которой опилки, щепки или соломенная крошка слипаются.

Глава 17. Третий учебный год