Наш берег

Как назад добираться? Дед — он зароется в снег, переждет, коли пурга, и людей с самолета он научит... А вдруг пурга разбушуется надолго, тогда как? Было отчего поволноваться и покричать на собак!

Короткий отдых не помог. Ездовые перестали слушаться вожака, лениво огрызались, тащились кое-как.

Ближе к полуночи, с горем пополам, достигли поселка. Возле хозяйского дома собаки враз, как по команде, легли, вытянув морды, и Настя ругала их, кричала — не поднялись.

— У-у, лентяи, лежебоки! — топает от досады охотница.

Побежала по сонному поселку на другой его конец, в контору. Но время-то ночное, и в конторе, конечно, никого, кроме старухи сторожихи.

Повернула к дому Захаровых — темные окна. Пришлось колотить в обшитую кожей дверь. В сенях раздались шаги.

— Кто это? — голос Ивана Алексеевича.

— Откройте, товарищ директор, я — Настя Балагурова!

— Ты почему среди ночи? — удивляется Иван Алексеевич, пропуская девушку в дом.

В коридорчике он зажег свечу, поднес поближе к ее лицу.

— Приключилось что? Небось, опять видела самолет-привидение?

Балагурова внучка сдвинула на затылок шапку, дыхание перевела и затараторила громким шепотом:

— Вчера не верили, когда я насчет самолета!.. А там люди прыгали на парашютах! Рядом с Волчьим оврагом... Следы вчерашние... Мы с дедом вдвоем смотрели...

Ее сбивчивый рассказ согнал с директора остатки сна. Люди среди пустой тундры? Прыгали в тумане с самолета? Видно, какой-то несчастный случай... Возможно, там пострадавшие. Местные жители обязаны прийти им на помощь!..

Из спальной комнаты появилась Вера Михайловна, она слушала Настю, горестно подперев голову: «Ай, ай, беда какая...»

Настя умолкла, Иван Алексеевич спросил:

— А вы не ошиблись? Знаешь, сова лемминга ловит — следы смахивают на человеческие.

— Не сова! Мы с дедом очень хорошо смотрели. Вот здесь они упали — это видно. Вот здесь пошли — тоже видно. Двое...

— Да-а... — протянул в раздумье директор. Помолчав, предположил: — Разве что самолет полярной авиации? Рейс на «Северный полюс»?

Вера Михайловна напомнила случай десятилетней давности: аэроплан сбился с курса, где-то сел — всем колхозом ходили в поиск. К счастью, все обошлось тогда благополучно. Нашли самолет невредимым, и летчики оказались здоровы, у них какая-то деталь в технике отказала. После колхозники благодарность из Якутска получили.

Иван Алексеевич быстро оделся:

— Пойду звонить на аэродром. Обязательно должны они знать, если вправду что-нибудь такое... Народ придется поднимать, выручать товарищей.

Ветер поджидал за дверью — со свистом швырнул в лицо пригоршни колючего снега. Вымахнув на крышу, загудел в трубах.

Настя еле поспевала за легко шагающим директором. В конторе он разбудил сторожиху, отослал ее за секретарем парторганизации главбухом Федором Федоровичем, а сам сел к телефону. Терпеливо возился с аппаратом — крутил ручку, громко, наверное, на улице было слышно, вызывал аэродром. Безрезультатно...

— Пожалуй, пустяшное занятие, — обратился к Насте. — В такую ночь даже дежурного не оставили. Или неисправна связь. Ты вот что... Беги, девушка, за Ыгытовым. Передай, пусть немедленно сюда подскочит.

Сеня Ыгытов — директорский каюр, все равно как личный шофер. Возит Ивана Алексеевича по оленьим стадам и охотничьим угодьям.

Парень крепкий, подвижный — как две капли воды походил на своего отца, хлопотливого, вечно спешащего мужика. Отец и сын, казалось, из кожи лезли, чтобы соответствовать собственной фамилии[6].

Минувшим вечером, отправившись на аэродром встречать директора, молодой Ыгытов приметил красивую девушку-радистку. Перебросился с ней несколькими словами и почувствовал себя почти женихом. Впервые осмелился подойти к такой красавице! Зовут Нина, фамилию спросить постеснялся. Ах, какие у нее желтенькие, словно подснежник, волосы! Глаза — голубое небо. Только вот познакомился, но готов целую жизнь на них любоваться.

Ничего подобного парень до сих пор не переживал, и потому, вернувшись домой, долго не мог заснуть.

Когда Настя пришла будить его, то молодой Ыгытов первым делом поинтересовался:

— На аэродром ехать?

Настя отвечала: скорее всего туда — точно не скажет, но Иван Алексеевич просил поторопиться.

Парень быстро собрался по всей форме. Вдвоем вошли в директорский кабинет. Там уже дымил «Беломором» озабоченный Федор Федорович, а директор мучился с телефоном. Сеня вытянулся перед ним по-военному.

— Каюр Ыгытов... по вашему приказанию!

— Сеп, сеп, узнаю тебя. Собак привел?

— А куда поедем? На аэродром, да? — с надеждой в голосе осведомился парень.

— Подожди, подожди. Хотя и Ыгытов, все-таки умерь свой пыл, чересчур не спеши. Приведи упряжку. Тебе одному придется срочно выезжать.

— Мигом я! Какой разговор!.. — и опять просительное: — На аэродром, товарищ директор? — парень мысленно уже мчался сквозь ветер и ночь к ненаглядной Нине-радистке.

— На аэродром... — Иван Алексеевич не договорил — молодой каюр подскочил:

— На аэродром! Я быстро! — И, чуть не опрокинув сидевшего на стуле бухгалтера, бросился к двери и исчез стремительно.

— Ну и парень, огонь! — восхитился Федор Федорович, поправляя стул. — А вообще-то стоит поглядеть, каково на дворе. Боюсь, пурга захватит его в пути.

— Проскочит, — сказал директор. — И выхода у нас иного нет. Телефон не дышит. Мы себе посиживаем, а люди, может, на снегу да на ветру... Может быть, аэродромщики ищут их?

— Тем более должен у них человек дежурить. Подождем — кто-нибудь ответит. А гонять парня — риск. Горяч больно.

— Час бьюсь над этим телефоном, — возражает директор, — сам видишь, какой толк.

— Из райкома бы, во всяком случае, известили сразу, если что...

Федор Федорович пересел ближе к Насте, устремил на нее внимательные, с хитринкой, глаза:

— Ты, Настенька, уверяешь... Дед Балагур сам видел следы?

— А как же! И любому понятно: с самолета на парашютах спустились они и пошли по снегу.

Влетел Ыгытов, вооруженный тарыыром[7] и с ходу отрапортовал:

— Готов!

— Молодец ты, Сеня! — похвалил Иван Алексеевич. — Балагурова рассказала, что за беда? В курсе, значит. Теперь сам нам скажи: не спутает тебя пурга?

— Коли надо ехать — значит, поеду! Подумаешь, какая пурга!

Директор испытующе взглянул на юношу и, оставив, наконец, нагревшуюся от его больших ладоней телефонную трубку, взялся строчить записку начальнику Булустахского аэропорта.

Сеня ерзал в дверях. Ему было жарко. Не от дорожной меховой одежды, а от мысли, что директор успеет передумать и свидание с красавицей Ниной не состоится, и в герои ему нынче не выйти. Если бы поехал сейчас — завтра поселковые девчата восхищались бы его смелостью. А старики что скажут!

— Очень желательно попасть на аэродром? — с улыбкой обратился к каюру бухгалтер. — Не завел ли в Булустахе себе подружку?

Захаров кончил писать. Сложил бумагу и протянул Сене, смущенному от шутки Федора Федоровича.

— Доедешь — пусть сразу позвонят. Я буду тут, в конторе, или Федор Федорович. Может, эта штука все-таки оживет, — кивнул на телефон.

— Да, да, товарищ директор. Я, как молния! — И спина Ыгытова мелькнула в дверном проеме. Вскоре послышался удаляющийся собачий лай.

— Уехал, — вздохнула Настя с облегчением.

За телефон взялся главбух — «свежие силы».

За окном растанцовывалась пурга. В тундре она сейчас дает концерт: свистит, плачет, хохочет... А в директорском кабинете уютно, натоплено.

Настя незаметно начала подремывать. Вздрогнула...

— Ступай-ка ты домой, девушка, отдохни, — склонившись над ней, говорил Иван Алексеевич.

— Что вы! А на берег, за дедушкой, никого ведь не послали!

— Не сейчас. Сама видишь, какая ночь. И с аэродромом не согласовали.

— Ладно, ладно, иди, милая, а то упадешь и заснешь по дороге, — директор проводил Настю до порога.

На аэродроме

У Сени Ыгытова лучшая на побережье упряжка. Взял два приза на празднике Севера.

Ветер беснуется, а собакам он нипочем, соревнуются с летучей поземкой. Пурга заворачивает то справа, то слева, норовя опрокинуть нарту. Луна скрылась за снежной тучей. Сеню присыпало — снежный холмик, а не человек.

О пурге ли думает парень? Воображенье ему рисует желанную картину: он беседует с желтоволосой Ниной. Он слышит ее чарующий голосок. Он только сбегает к начальнику, вручит ему записку и опять вернется к Нине. Будет смелей — ведь они теперь добрые знакомые. Узнает, кто ее родители, откуда приехала...

Надсадное завывание пурги звучало для влюбленного юноши тихой музыкой. Вдруг он резко притормозил нарту.

— Эх ты! — в отчаянье стукнул себя по шапке: забыл бутылочку духов, которую успел купить вчера для Нины.

Собаки не без удивления оборачивали закуржавелые морды. Вожак залаял, протестуя против столь безрассудного поступка хозяина.

— Пать-фу-фу! — крикнул Сеня. Нельзя возвращать упряжку. Вперед, вперед! Наперегонки с ветром летит нарта. Хорошая езда — быстрая езда. А еще лучше, когда ездок украсит путь песней.

Сеня импровизирует на любимый старинный мотив:

Сит-тиэ, сит-тиэ! Ост на кончике ушей оленя, Волосок голубого песца — Вот как нежен взор моей девушки! Сит-тиэ, сит-тиэ! Печень самого жирного налима, Пушинка из гусиного гнезда — Вот как мягки руки моей девушки! Сит-тиэ, сит-тиэ! Блеск первого снежка, Сиянье ярких звезд — Вот какая улыбка у моей девушки! Сит-тиэ, сит-тиэ! Луч весеннего солнышка, Тепло родного камелька — Вот какое сердце у моей девушки!

Из мохнатых снежных грив, обвивающих упряжку, проступил лес стройных радиомачт.

«Доехал!» — ликует молодой каюр.

Где живет аэродромный начальник — Сеня не знает. Домиков много. Но куда стучаться? Вон, на самом высоком, с вывеской «Аэропорт Булустах» — замок. А вон, кажется, общежитие.

Дернул двери — не заперто. Полутемный коридор... Из-за ближней двери услышал храп.

Потоптавшись, потянул нерешительно ручку. Петли заскрипели, кто-то спросил:

— Кого нужно?

— Письмо к начальнику, — сказал Сеня.

— Какое письмо? Какому начальнику?

— К начальнику аэродрома...

— К нему и шагай. Двери прикрой!

Растерянный каюр отступил. Огляделся. Комнат несколько. Неудобно, не зная куда, барабанить, людей тревожить.

Вокруг керосиновой лампы на подоконнике кружила муха. «Свет у них, наверное, как у нас в совхозе, только до двенадцати ночи...»

Прошлый год Сеня ездил в отпуск. В Ленинграде у брата гостил. Брат — аспирант в институте, на профессора готовится. Книг у него тыща! Под подушкой и даже под матрацем лежат толстущие ученые книги.

Повидал Сеня великие города, громадные аэродромы, где день и ночь не прекращается суета, не гаснут огни. Люди прилетают и улетают, прилетают и улетают... Людей больше, чем птиц весной на морских островах.

А в Булустахе аэродром пока тихий и маленький. Вон, аэродромным работникам спится сладко...

Нина-радистка вылетела у парня из головы. Директор Захаров ждет... Федор Федорович ждет! Люди, мерзнущие в тундре, ждут!.. А он, Ыгытов, привез тревожную новость — привезти-то привез, а дальше что?

Сеня вернулся к двери, из-за которой ему посоветовали «шагать к начальнику».

— Самолет аварию потерпел — почему вы бездельничаете?! — выпалил с возмущением и ударил, по привычке, рукавицей о рукавицу — получилось совсем шумно.

— Что? А ну повтори! — мужчина в комнате подхватился — жалобно застонали пружины на диване — в два прыжка вымахнул к двери. На Сеню смотрел взлохмаченный спросонья летчик.

— Самолет аварию потерпел... — проговорил Сеня.

— Где? Чего мелешь?

— У нас, около Сердце-Камня... Я не видел, Балагур видел и внучка Балагура...