Цена измены

– Пожалуйста, найдите Митю! – прервала его Инна. – Я вас прошу, найдите его!

– Естественно, мы будем искать, как я уже сказал. Но, повторюсь, ресурсы наши тоже ограничены. Поэтому советую поскорее… вот прямо сейчас привлечь ПСО. Поисково-спасательный отряд. Работают они бесплатно, ну и, в отличие от нас, без всяких проволочек, писанины… У них уже слаженный, отработанный и очень действенный алгоритм поиска. Поверьте. Ну и будем на связи. Мой номер у вас есть, ваши номера у меня тоже. Фото вы дали.

– Найдите Митю! Пожалуйста! – уже не сдерживая слез, повторяла Инна.

А когда следователь ушёл, её прорвало. Зажимая ладонью рот, она выла, сидя на стуле и качаясь вперед-назад. Никита бормотал что-то утешительное, в духе: его найдут, всё будет хорошо. Инна как будто ничего не слышала. Он обнимал её подрагивающие плечи, гладил по волосам, пока она постепенно не смолкла. Он даже почувствовал, как её истерика стихает и как затем каменеет от напряжения тело.

И затем услышал тихое: «Убери от меня свои руки».

глава 6

Дементьев отошёл к окну, по-прежнему не сводя взгляда с Инны. Она перестала плакать и снова сидела почти неподвижно, прямо, чуть приподняв голову. Выдержкой его жена всегда обладала завидной, не то что он сам.

Это сейчас он научился распознавать её чувства по едва уловимой мимике, по каким-то мелочам и деталям. Даже по тому, как она держит голову. И видел, что, несмотря на внешнее спокойствие, напряжена она страшно, что в душе у неё кромешный ад. А раньше, когда-то давно, тоже ведь как все, считал, что Инна вообще ничего не чувствует. Не способна чувствовать. Не девушка, а Снежная Королева с ледяным сердцем.

Но нет, чувствует, ещё как чувствует. Только в себе всё держит. Тёщина школа.

За восемь лет сколько раз он видел её слёзы? Дважды. Сейчас и в тот день, когда Инна ударила Митьку.

Это был, конечно, шок и для него, и для Митьки. И для самой Инны. Потом Дементьев понял, что она просто сорвалась. Навалилось всё скопом. Тогда Маша орала ночами напролет – у неё резались зубы. А они не знали, что и думать. С Митькой такого не было. Тот грыз свое кольцо, пускал слюни и был спокоен как слон.

Маша же мучилась, температурила, перестала есть, заходилась плачем. Мази всякие, гели, отвары не помогали.

Они оба адски не высыпались, качая её до утра по очереди, оба были на пределе. Он даже нанял няню, но Маша чужого человека восприняла резко в штыки. В общем-то она всегда кроме Инны и Никиты категорически ни к кому не шла на руки. Даже к тёще и тестю. Но тут кричала так, что аж хрипела и маленькое личико становилось багровым, а на мокром лбу жутко вздувались венки.

Однако Инна все равно держалась, не жаловалась, хоть и выглядела в конец измученной. Дементьев жалел её, но ловил себя на мысли, что впервые за все годы ходит на работу, как на отдых. С облегчением. Стыдился этих мыслей, отгонял. Но утром, вернувшись с молочки, завозил Митю в школу и ехал на работу с блаженным ощущением солдата-срочника, получившего на целых полдня увольнительную.

Он всё равно, конечно, клевал носом, сидя и стоя, на совещаниях и планерках, на стройках и за рулем. А однажды, уснув, въехал в фонарный столб. Счастье, что обошлось без жертв, да и сам отделался вывихом и сотрясением. Ну и бампер помял.

Два дня в больнице Дементьев беспробудно спал. Велик был соблазн проваляться в больничной палате до конца недели, как настаивал лечащий врач. Но он боялся, что Инна за эти дни совсем дошла до ручки. Голос ее по телефону звучал так, словно она на последнем издыхании.

После больницы он вернулся как с курорта. Впрочем, заряда надолго не хватило. А в тот день к ним нагрянула тёща, как раз вернувшись с настоящего курорта. Оглядела квартиру и завела свою шарманку: не убрано, вещи валяются, вон и на пальце у нее осталась пыль. И за собой Инна не следит. Вышла за вахлака – сама вахлачкой стала.

Дементьеву Алла Арнольдовна давно уже ничего не выговаривала, да и он, как только она возникла на пороге, взял детей и пошёл гулять. Лишь бы её не видеть. Вернулся с улицы вскоре, после ухода тёщи. Инна – на взводе, как всегда после визитов своей мамаши. С виду, может, и не скажешь, но так и чувствовалось, как внутри у неё всё клокочет.

И тут Митька, с которым прежде они никаких проблем не знали, принялся что-то просить, капризничать. Дергал Инну: "Ты же обещала! Почему опять потом?".

Как Маша родилась, он вообще ревновал, страдал, бесился. Всерьез думал, глупый, что они его разлюбили. Вот и в тот момент выкрикнул в сердцах: «Лучше бы вообще ее не было! Не хочу никакой сестры! Надоела! Ненавижу её!».

Дементьев не понял даже, да и сама Инна наверняка не успела сообразить, как её рука взлетела и отвесила хлесткую, звонкую пощечину. Митька, перепуганный, ошарашенный, тут же затих, потом убежал в свою комнату.

Никита нашел его в шкафу, рыдающего. На силу успокоил. Потом в комнату вошла Инна, присела перед ним на корточки.

– Митенька, прости меня, пожалуйста, – промолвила, заглядывая в его лицо. Митька сидел перед ней на кровати, но упрямо отворачивался. Поджимал губы, чтобы снова не разреветься. Вот тогда Инна заплакала. Впервые. И это потрясло Митьку еще сильнее, чем пощечина. Он сразу соскочил с кровати, кинулся обнимать ей, так и сидевшую перед ним на корточках. Зачастил горячо:

– Мамочка, мамочка, любименькая, не плачь!

А Инну тогда как прорвало.

Ну а больше никогда, до сегодняшнего дня, она не плакала. Даже в самые тяжёлые моменты. Даже когда Алла Арнольдовна выгнала её из дома, совсем ещё девчонку, Инна не проронила ни слезинки. Пришла к нему, в их общежитие, как есть, без вещей. Мамаша её бешеная тогда и собрать ей ничего не дала. Заявила: «Пусть теперь твой муженек тебе трусы и всё остальное покупает».

А осень была, зима на носу.

Он тогда после пар, а то и вместо пар, на сортировке вкалывал. Труд тяжелый, но платили там неплохо и сразу. Но работать приходилось до нарывающих мозолей, до сорванной спины, до кровавых мальчиков в глазах. Зато купил ей тогда и сапоги зимние, и теплую куртку красивую, и, как сказала тёща, всё остальное. А свадебное платье Инне сшила его мать. Точь-в-точь как у Грейс Келли.

Трудно было тогда, но все равно то время помнилось теперь самым счастливым. Изможденный он едва доползал до душа, потом до койки, но всё это казалось такой мелочью, когда она была рядом. Прижималась к гудящему от усталости телу, скромно ласкала или просто засыпала у него на груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Не плакала Инна и когда Климов оскорбил её при всех на их свадьбе.

Со Стасом Климовым они дружили с самого детства, вместе уехали из Рудногорска, вместе поступили и жили в одной комнате в общаге универа. Потом тот переселился в другую, когда пришла Инна. Но невзлюбил он её с первого взгляда. Никита думал – Стас злится оттого, что он теперь откололся от студенческой веселой жизни. Ни пьянок до утра, ни вылазок куда-то, ничего. Только учёба, работа и ночи с ней одной, за закрытой дверью.

Но она ему не нравилась и сама по себе.

«Для таких, как она, такие, как мы с тобой, грязь под ногтями, – внушал ему как-то в подпитии лучший друг. – Это щас она повелась на твою смазливую рожу. Экзотики принцесске захотелось, острых ощущений. Побыть немного неправильной девочкой. Но натуру никуда не денешь. Видел, как она на всех и вся смотрит? Как на пыль. Ходит такая: все кругом челядь, а я – королева. Но скоро твоей чистенькой девочке надоест играть в любовь, и она упорхнет к своей мамашке».

Дементьев обычно затыкал ему рот, но один раз все же чуть не повелся. Тогда Стас ему рассказал, что к Инне вечерами захаживает студентик с четвертого этажа, пока тот вагоны разгружает, как лох. На четвертом этаже жили иностранцы, приехавшие учиться по обмену. И этот студент был откуда-то из Нигерии.

– Пока ты ради нее спину гнешь, твоя Царевна-Несмеяна развлекается с другим. Говорю ж, она любительница экзотики.

Тогда Дементьев психанул, приревновал. А она обиделась. Но все-таки объяснила, что нигериец этот и правда приходил вечерами. Но она с ним занималась русским языком, за деньги, ведь они так нуждались. Ссора была недолгой, а примирение сладким.

Но Климов все равно не унимался. Твердил: наиграется, бросит, сбежит.

Однако Инна прижилась, пообвыклась. Хотя ей тоже было непросто.

Убогий общажный быт после профессорских хором её и правда угнетал. Она училась готовить, стирать, гладить – то, что прежде всегда делала у них домработница. Но, главное, училась выживать в общежитии, где не только Стас, но и девчонки из соседних комнат её не приняли. Пожалуй, только комендантша прониклась к ней теплом и помогала всем, чем могла.

Вот и столовую им под свадьбу предоставила бесплатно. Друзья Инны на свадьбу не пришли.

То есть на церемонии поприсутствовали, даже что-то подарили в большой красивой коробке с золотым бантом. А потом, когда все высыпали на улицу, Инна позвала их на празднество. И друзья её, все как один, состроили гримасы, как будто она предложила им нырнуть в отхожую яму. Даже лучшая подруга зашипела:

– Куда? В общагу? Инн, ты серьезно? Этот нищеброд не смог найти приличный ресторан? И ты с ним реально собираешься жить? Нет, Инн, ты прости, но в общагу мы не поедем. Брр.

Дементьев напряженно вслушивался и видел, как Инна кивнула подруге со сдержанной улыбкой:

– Понятно. Спасибо, что приехали поздравить.

Коробку с золотым бантом она оставила на бортике фонтана.

Тогда он поклялся, что будет любить её вечно.

– Ты никогда не пожалеешь, что выбрала меня, – обнимая её, стройную и изящную, шептал он, задыхаясь от собственных чувств. – Я всегда буду тебя любить. Тебя одну.

Но потом на свадьбе она и правда сидела как чужая. Кругом галдели, веселились, напивались студенты, и Инна никак не вписывалась в эту картину. И Никита сам это чувствовал, хотя всеми силами старался заглушить это неуютное ощущение.

Стас Климов опрокидывал рюмку за рюмкой, бормоча: «Друга потерял». А когда дошла очередь до тоста, встал, уже нетрезвый, и высказал:

– Ник, ты знаешь, я за тебя… что угодно… кого угодно… Ты мне как брат. Жизни бы не пожалел. Но она, – он указал в Инну пальцем, – твоя самая большая ошибка. Она уже из тебя веревки вьет, а чё потом? Эта маленькая подлая дрянь всю кровь из тебя высосет и выплюнет…

Дементьев тогда в кипучем гневе набросился на лучшего друга с кулаками и устроил в столовой их общежития сущий погром. Инна же, выслушав оскорбления Стаса, даже в лице не изменилась. Сидела за столом, уставленным тарелками с винегретом и котлетами, бесстрастная и невозмутимая, как царица, ни на кого не обращая внимания.

Что уж… Она не плакала даже в тот проклятый вечер, почти месяц назад, когда Дементьев вернулся домой и признался, что был с другой. Не поверила сначала. Смотрела, еще улыбаясь, в его глаза, искала правду и нашла…

Несколько минут она безмолвно стояла у этого же окна, на кухне. Смотрела во двор, словно закаменев. Спросила только: «Кто она?».

Дементьев ответил сдавленно: «Диана. С работы».

Он стоял в дверях, смотрел на ее спину и тоже больше не мог произнести ни слова, кроме тупого «прости».

А на кухонном столе стыл ужин, стояли незажженные свечи, бокалы, бутылка вина.

Спустя несколько бесконечных минут, Инна обернулась – на лице ни слезинки. И сказала с пугающим спокойствием:

– Ты должен уйти. Прямо сейчас. Совсем. Я больше не хочу тебя видеть.

– Прости меня. Я не хотел…

– Нет, – пресекла она его. – Ничего не говори. Не унижай ни меня, ни себя. Просто уйди. Я не могу даже находиться с тобой рядом. И если ты не уйдешь, уйду я.

глава 7

– Что будем делать? Нельзя же просто сидеть и ждать, – первой нарушила молчание Инна. Произнесла сдавленно, не оглядываясь на него. Будто в пространство. Она вообще избегала на него смотреть.

Ещё слишком острой была боль. Даже сейчас.

Его присутствие давило. Мешало дышать, отравляло сам воздух.

Он же, наоборот, смотрел на нее, долго и пристально. Она чувствовала его взгляд легким жжением где-то чуть выше лопаток. И ещё поэтому не хотела оглядываться. Не хотела, чтобы он видел, как ей больно. Как плохо без него.

Инна думала, что если запретит ему приходить, если не будет так часто видеть, то станет легче. Не сразу, но хотя бы постепенно. Ведь любая, самая сильная рана, затягивается.

Он согласился. Выслушал ее, кивнул и ушел.

И с того дня как отрезало: перестал звонить, писать, приходить к ним. Уже две недели.

Лишь пару раз он поднялся в дом – принес продукты и памперсы. И то – молча отдал в руки, развернулся, ах да, ещё спросил для приличия: «Как Маша? Нормально? Что-то нужно еще? Нет? Ясно».

И всё.

Он смог жить дальше. Без них.

Да, по ее просьбе. Да, она сама ему так велела. Но почему-то очень болезненным и горьким оказалось это его скорое согласие. Словно он вот так, по щелчку, разлюбил их…

– Тебе надо быть тут, – произнес наконец Никита. – Дома. Вдруг Митя вернется. А я сейчас свяжусь с этим поисковым отрядом…

Инна почувствовала, что он больше не смотрит на нее. Легкое жжение стихло. Обернулась: он и правда теперь выглядывал в окно, будто можно было что-то увидеть в такой темноте.

– Черт, да как так-то? – выпалил он вдруг с чувством. – Куда он мог пойти? Ладно, извини…

Он стал что-то набирать в телефоне.

– Может, обойдем соседей? По очереди... Я не могу просто сидеть дома. Вдруг Митя в эту самую минуту…

От этих мыслей стыла кровь.

– Не думай так, – не отрываясь от экрана, произнес он. – Всё будет хорошо, Инн. Наш сын обязательно найдется. Его уже ищут. И соседей уже обходят. Не нервничай так. Маша спит? Может, тебе принять какое-нибудь успокоительное?

Потом хмуро взглянул на нее.

– Слушай. Может, он… – Никита замялся, будто прикидывал: сказать - не сказать. – Может, Митька сбежал? Ну, типа, чтобы мы помирились.

– Нет. Нет-нет. Митя не стал бы так с нами поступать. Как ты можешь так думать?

– Мне и следак такую версию выдвинул. Хотя я тоже сказал, что это бред. Но вообще Митька мне не раз говорил… просил, чтобы я вернулся.

– Если это так… – севшим голосом промолвила Инна, но Никита жестом остановил её: – Погоди. Вот их номер.

Прижимая телефон к уху, он вышел из кухни в гостиную.

– У нас ребенок потерялся… семь лет… – доносилось из гостиной. – Пропал по дороге из школы. В начале седьмого. Да, заявление в полицию уже подали. Они нам и посоветовали обратиться к вам. Хорошо, спасибо, записывайте адрес…

Никита вернулся на кухню.

– Сейчас приедут. Инн, им нужна свежая и четкая Митькина фотография. Они её растиражируют… Он сказал, можно в электронном виде. Блин, ноута с собой сейчас нет. И телефона… Можно и распечатанную. Даже лучше. У нас же были…

Она кивнула. На деревянных ногах подошла к стеллажу. С верхней полки достала толстую пластиковую папку с документами. Туда же она как раз недавно убрала конверт с фотографиями, сделанными в салоне. Стала перебирать фотографии: вот он еще малыш, а вот они втроем, а здесь её мальчик пошел в первый класс… В черных глазах плещется солнце. Темные вихры торчком, хоть Инна тогда битый час их укладывала.

Сердце резко сжалось. В груди снова заколотилась паника. Господи, только бы он вернулся! Скорее! Только бы с ним ничего не случилось!

Руки мелко задрожали, и снимки выскользнули и рассыпались по полу. Она присела на корточки, стала собирать фотографии, дыша часто, прерывисто. И не выдержала, не сумела. Села прямо на пол обессиленно. Зажмурилась, прижала обе ладони крепко к губам, заглушая рвущийся плач. По щекам заструились слезы.

Краем глаза Инна видела, что к ней подошел Никита, но не могла ничего с собой поделать. Её будто прорвало. Пробило в ней брешь. И всё, что так долго копилось, болело, кипело внутри, хлынуло вдруг безудержным потоком.

Она не могла его даже оттолкнуть, когда он тоже присел рядом на корточки, когда снова обнял за плечи, когда его запах окутал её.

– Инна, мы найдем его. Успокойся, не плачь. Все будет хорошо.

– Верни мне Митю… – выдохнула она.

– Конечно! Он вернется. Я тебе обещаю.

Но Инна будто его не слышала, повторяя надрывно сквозь слезы:

– Верни мне Митю… Умоляю, верни мне Митю…

Никита поднялся, вышел из комнаты, но через пару минут вернулся с кружкой.