У каждого свои тараканы, или – Шаги к дому

* * *

О’Кари металась по комнате, сносила полочки, разбрасывала книги, тетради и прочую бумагу. Всплескивала руко-лапками и вопила не-тараканьим голосом.

– Я не отличница. Я – позор на шести лапах! Настоящая отличница никогда бы так не налажала. Не дала бы повода никаким Валкам. Не навела бы на себя подозрения!

В углу вытянулась струной рыжеволосая Ллара. Она некоторое время наблюдала за истерикой подруги, затем рявкнула:

– Хватит уже себя жалеть! Никто не идеален, и каждый имеет право на ошибку.

– Нет! Отличницы – не имеют таких прав, – зазвенела О’Кари разбитой вазой.

– Угомонись ты, наконец! – Ллара топнула ноголапой, а руколапы упёрла в боки. – Замолчи и успокойся.

– А ты… Ты только командовать и умеешь! Ни слова поддержки от тебя. Надоела! – О’Кари швырнула в неё ворох исписанных листов.

Ллара небрежно от них отмахнулась, ни на секунду не утратив самообладания. Пару мгновений она размышляла, как бы ещё успокоить подругу, но так ничего и не придумала, а тем временем на пороге нарисовался гость.

Таракан с добрым взглядом и трубкой в руколапе.

Завидев бьющуюся в истерике О’Кари, он мигом бросился к ней, обнял, приголубил, забормотал какую-то утешающую ерунду, мало понятную Лларе, а саму Ллару погнал за чаем. Вскоре О’Кари успокоилась.

«Надо взять на вооружение, – подумала Ллара. – При истерике – подавать чай!»

– Мне сразу эти Валки, обе-две, не понравились, – фыркнул гость в чай.

– Ага. Гадость, – согласилась Ллара.

– Но, между тем, – продолжил гость, глядя на О’Кари, – твоя подруга права. Даже отличницы имеют право на некоторую слабину. Кто не ошибается, тот уже не таракан в сознании, а имплантат в мозгу.

– Да! – обрадовалась Ллара.

А О’Кари неуверенно кивнула и пробормотала:

– Спасибо вам, Грегори.

– Да не за что, – смутился таракан и уставился на собственную трубку. – Я ведь, собственно, с просьбой пришёл.

– Да? Чем я могу помочь?

– Понимаешь, владетель мой меня беспокоит. Что-то неладное в сознании его творится. И я чувствую, что это из-за тебя. То есть, из-за владелицы твоей. Неравнодушен он к ней и, похоже, сильно. А она к нему… Ну, в общем, сердцу не прикажешь, но не могла бы ты посодействовать – чтобы она с ним помягче была немного, повнимательней. Чисто по-дружески. Это ведь несложно – лишний раз улыбнуться, что-нибудь хорошее сказать.

– Хорошо, – кивнула О’Кари. – Я попробую.

Волновался Грегори не зря.

Мало того, что за время его отсутствия тень из угла никуда не делась, разрослась даже, так ещё и исчез благородный дон. Перед этим ходил он какой-то подавленный, помятый, всё время поправлял вуаль на затылке. От вопросов отмахивался. А теперь вообще сгинул. А вместо него появился таракан с вытянутым лицом, бегающими глазами и дрожащими усами. Весь он неуловимо напоминал прежнего хозяина, но Грегори не сразу понял – чем. А между тем, у него даже футболка похожая имелась, и белая надпись на синем фоне гласила: Генатрус.

– А где благородный дон? – спросил у пришельца Грегори.

– Йа-а-а за него, – выдавил тот.

– Занятно… И кто же ты по жизни? – спросил, лишь бы что-нибудь спросить.

– Трус! – выпучил глаза таракан.

– И зачем ты здесь?

– БГ заменяю. Он в отпуске. Не может же человек всё время благородничать.

Грегори присмотрелся. На затылке пришельца болталось такое же подобие густой вуали, какое было и у благородного дона. А может – не подобие? Грегори ненавязчиво приблизился, резко схватил вуаль, дёрнул. И… столкнулся нос к носу с благородным доном Геннадием. На секунду он опешил настолько, что потерял дар речи.

– Двуликий таракан, – выдохнул он. – В жизни такого не видел.

– Много ты видел, – проворчал Генатрус и задёрнул вуаль, скрывая под ней благородного дона.

– Эй, дон, вернись! Что здесь вообще происходит, вы можете объяснить?

– Что, что… – высунулся из-под вуали благородный нос. – Вся моя сущность кричит, что владетель должен сейчас заступиться за Карину перед старостой, но…

– …страшно ведь оказаться в немилости у группы, – перебил Генатрус.

– Не в этом даже дело. А если староста всё же права? Получается, мы защитим нечестную студентку, которая зарабатывает оценки непонятно каким местом, но ведь это же неблагородно? Нам с владетелем мама сказала, что оценки должны честно зарабатываться.

– То есть, ты поверил Валкам? – Грегори старался обращаться исключительно к благородному дону, игнорируя труса. – Пойдём со мной, пообщаешься с тараканами из соседних сознаний и сам всё поймешь!

– Не могу! – возопил Генатрус. – Мало ли, что там расскажут? Страшно!

– И не благородно это – за спиной шушукаться.

– А верить сплетням – благородно?

– А я и не верю! – высунулся дон. – Я самоустраняюсь до лучших времён – до более однозначных.

– То есть – трусишь?

– Ну да! А что не так? – выпятился Генатрус.

Грегори вздохнул.

И подумал, что у «вечной отличницы» и «вечного благородства» имеется нечто общее. И сводится оно к тому, что – ни одно, ни другое, не может продлиться вечно. Особенно, если делается через силу и исключительно потому, что кто-то когда-то сказал: «так надо». Но если одна, оказавшись на грани срыва, просто крушит всё вокруг, то у второго всё намного хуже.

А ещё Грегори задумался: не зря ли он полез к О’Кари со своей просьбой? Вдруг она теперь сунется с приятельским разговором к привычному Геннадию, а напорется на труса?

– Эй, дон… – неуверенно начал Грегори.

– Тута я! – внезапно послышалось в ответ.

И перед Грегори возник Благородный Дон Геннадий во всей красе. Вуаль уже переместилась и напрочь скрыла труса. Футболка тоже показывала правильную надпись.

– Ты вернулся? – выдохнул Грегори.

– Да. Я тут подумал – ты прав. Действительно, не помешало бы поговорить…

– С другими тараканами?

– Нет же. Владетелю с Кариной. Не благородно это – столько времени скрывать свои чувства.

* * *

Снежинки падали на серую землю и чёрные волосы Карины.

Первые снежники ноября. Долго не задержатся. Возможно, уже к вечеру белоснежный пейзаж сменится мокрым чваканьем и унылыми лужами.

Но сейчас – красиво.

Особенно – черные пряди, струящиеся из-под белой шапочки и припорошенные первым снегом.

Они возвращались из спорткомплекса. Карина ходила в секцию плавания, а он – на лёгкую атлетику. Шли по молодёжному парку, Карина увлечённо рассказывала, как она любит бассейн, как мечтает победить на студенческом соревновании, даже её вечная отстранённость слетела, открыла искреннюю и живую студентку.

Геннадий решил, что время подходящее.

Он остановился, взял девушку за руку, развернул лицом к себе.

– Карина, ты, наверное, заметила, что я давно перестал относиться к тебе, как просто к другу.

– Я? – Карина удивлённо моргнула. – Ну… я…

– Сам не знаю, в какой момент ты мне стала очень дорога. То есть, знаю. В сентябре, после каникул увидел тебя и… Я не рассчитываю на взаимность, но если бы вдруг я тоже оказался тебе небезразличен…

Карина сжала его руку, лицо у неё сделалось виноватое.

– Гена, милый мой друг. Ты мне очень дорог – как друг. Я ценю наше общение, мне всегда приятно с тобой общаться. Но… прости, я люблю другого. Если тебя устроит дружба… – казалось, она сейчас расплачется.

Гена отступил на шаг.

– Не переживай, всё в порядке. Я не знал, что у тебя кто-то есть, – Карина открыла рот, но он её остановил. – Ты не обязана мне ничего объяснять. Я желаю тебе счастья.

– Мы можем остаться друзьями, – повторила она, глядя в глаза.

– Конечно. И останемся, – он улыбнулся и постарался вложить в улыбку всё тепло, на которое способен. – Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку во всём.

А снег всё падал.

На подходе к политеху Карина извинилась и сообщила, что у неё срочное дело. Настолько срочное, что, возможно, даже задержится на следующую пару. Неслыханное для неё дело! Тем более, что пара – по высшей математике, а там не забалуешь.

Гена проводил девушку взглядом. И внезапно махнул рукой: а пошло оно всё! Я тоже задержусь на пару! И побрёл гулять по Пушкинской. Несмотря на то, что пока ещё лишь середина ноября, половина магазинных витрин уже блестела новогодним «дождиком», шариками и гирляндами.

Хорошо кому-то. Праздничное настроение имеется.

Гена глубоко вздохнул. Ничего страшного не произошло. Ему отказали – и что с того? Девушка имеет право влюбиться в другого. Он ведь тоже не отвечает согласием всем, кто на него неровно дышит. Вон, Валька, до сих пор бросает томные взгляды.

В общем, каждый имеет право на отказ.

Гена замёрз и подустал, и сообразил, что уже успел отмерить шагами совсем не короткую улицу Пушкинскую и туда, и обратно. Вот уж точно «задержался на пару», – фыркнул он, ухватил в киоске согревающий кофе в пластиковом стаканчике и зашагал к универу.

Успел как раз к перерывчику между математиками. Преподавателя в аудитории не было, Карины тоже не видно, зато вовсю разорялась староста Валентина.

– Ну?! И кто оказался прав?! – она стояла посреди аудитории, уперев руки в боки, и сверкала глазищами из-под очков. – Разве я не говорила, что она свои оценки одним местом зарабатывает? Подумаешь, ошиблась чуть-чуть…

Гена вскипел.

Всё. Хватит. Сейчас он подойдёт и заставит эту торжествующую трещотку заткнуться! Неважно, отказала Карина или нет – его долг заступиться за девушку, которая ему дорога. В конце концов, Карина могла бы просто его послать к чертям там, в парке, а она отнеслась с теплом и пониманием.

Геннадий шагнул к старосте, напустив на себя суровый вид.

– Валя, ты бы за языком следила. Хватит поливать грязью ни в чём не виноватого человека. Это уже слишком даже для тебя.

Она расплылась в улыбке.

– Ах, ты же ещё ничего не зна-а-аешь…

– Что я должен знать?

Валя закатила глаза, изображая загадочность, но с другой стороны подошла пухлая Анюта.

– Заринянскую с сынком Потапыча застукали в аспирантской подсобке.

– Ах-ха, – пропела староста, – зажимались там и в губы чмокались. А тут мы с Аней и ребятами – узнать, когда лабораторную отработать можно. Вот и узнали. Говорила я вам, по блату она и оценки получает, и стипендию. Только я промахнулась, думала, она со стариком снюхалась – а тихоня наша, не будь дурой, молоденького сынка ухватила.

– А… где она? Карина? – выдавил из себя Гена.

– Понятия не имею, – фыркнула староста, – но надеюсь, что собирает манатки и катится куда-подальше. Мы ей все тут сказали, что, таким как она, в нашей группе не место.

– Допустим, сказала одна ты, – хохотнул Даня и приобнял Аню.

– А вы, типа, не согласны?

– Да мне пофиг, – фыркнул Даня.

– Тебе всё пофиг… Да ты побледнел, – Гена моргнул и понял, что к нему впритык стоит староста и сочувственно заглядывает в глаза. – Бедняга, понимаю, как тебе тяжело. Все же видели, как ты по ней сох. Все, кроме неё… Ой, да не кукься ты, она тебя недостойна. Зачем тебе эта шалава? Ой, а руки твои какие холодные. Давай согрею.

Валя принялась старательно растирать его ладони, а сам Гена отрешённо посмотрел в окно. Снег уже таял. Деревья снова становились угрюмо-чёрными, по стеклу текли унылые струйки.

Всё, как он и предполагал.