— И последнее на сегодня. Теперь я вижу, что тебе можно доверять, поэтому и говорю. Нас на самом деле было не четверо, а пятеро. Пятый ехал в другом вагоне. Последний раз я его видел, когда мы ловили тачку на вокзале. Можешь как-то это прокомментировать?

— Так это ты ему мой адрес орал?

— Угу.

— А я-то думаю, к чему столько крика! Нет, понятия не имею, куда он мог деться.

* * *

Павло Шкрабьюк был человеком, питающим нескрываемое уважение к собственной персоне. Мудрость он считал главным своим достоинством. Проявления мудрости он обнаружил у себя еще в детстве, когда принес на урок родной речи три четверостишия, объединенных заголовком «Ленин и Украина». Это было тридцать лет назад, и городок Пустомыты еще воспринимал большевиков как временных оккупантов. Под поляками в школе заставляли учить об отражении шведского нашествия в семнадцатом веке, под немцами учили «Майн кампф», при большевиках школьники покорно выслушивали хвалу Октябрьской революции. А старики помнили, как еще перед Первой мировой, при австрияках, они в школе зубрили генеалогию австрийского императорского дома. Но все это были прибамбасы властей, которые без устали друг друга сменяли. Пустомытчане покорно выслушивали любые новые идеологические установки и по мере талантов проявляли свою верноподданность, кому полагалось, занимаясь при этом каждый своим ремеслом. Так проходила жизнь.

Павло не был лишен поэтического чутья, как не был лишен и чутья идеологического. Та краткая Лениниана сделала его командиром пионерского отряда. А школу он закончил уже секретарем комитета комсомола. Перед армией Павло год отработал в автопарке и добился рекомендации в партию. В армии стал коммунистом. Хоть большевиков и недолюбливали, очень мало кто осуждал Павла. Понимали — и при коммуняках надо как-то жить.

На исторический факультет Львовского университета Павло поступал по партийной путевке. Пика карьеры достиг при Горбачеве — оседлал райком комсомола, влез в номенклатуру. Но с восемьдесят девятого года начал носить под лацканом желто-голубой значок — еще не утвержденный, но столь вожделенный флаг незалежной Украины. На внешней же стороне лацкана у него до самого путча красовался значок комсомольский. Шкрабьюк не то чтобы не боялся двойной игры, конечно, боялся, но и понимал также, что если высокое начальство дозволяет небольшой национализм, хоть и не поощряет его, — значит, этот национализм является спущенным сверху и рано или поздно будет вознагражден. Надо только тонко чувствовать направление политического ветра. Он, Шкрабьюк, его чувствовал.

И когда пошел дележ новых должностей, его не забыли. Он участвовал в создании нового учебника истории Украины, стал депутатом городского совета, а год назад, после ареста руководителя УНА-УНСО пана Шкеля, когда сменилось все руководство этой конторы, его взяли на сытную должность зампотыла.

Городские и областные власти провернули дело Шкеля так аккуратно, что арестованный даже не стал популярной в народе личностью. Формально его взяли за разжигание национальной вражды после его выступлений, связанных с убийством спившегося композитора Игоря Билозира. Но Шкрабьюк понимал — боссы меняют всю структуру УНА-УНСО, а вместе с ней и вектор деятельности. Куда теперь направится этот вектор, он смекнул слишком поздно.

Вектор указал как раз туда, где мудрый Шкрабьюк видел на горизонте все более отчетливо маячившие опасности. УНА от громких слов переходила к тихим делам. В городском и областном советах начали появляться люди с сильным иностранным акцентом, УНА стала быстро богатеть, деньги шли широкими полноводными потоками. Область и город вели сложную, но тщательно продуманную игру. Посадка Шкеля была чем-то вроде жертвы ладьи. Главный националист посажен — чего ж вам еще? Забылись митинги, ушли в прошлое злющие статьи в прирученных газетах. Но УНА вооружалась. И Шкрабьюку это не нравилось. Войны он хотел менее всего. На войне полагается драться и умирать, даже если это победоносная война. А у него семья, мать-старуха, жена, двое детей, квартира в хорошем районе, коттедж под городом и сбережения. С таким бременем умирать как-то противно. Когда требовалось, Шкрабьюк сам поднимался на трибуну и вещал о том, что москали это не что иное, как одичавшие украинцы, изгнанные когда-то на северо-восток и там одичавшие окончательно. Вещал горячо, с тем же вдохновением, с каким незадолго до того распространялся о мировом торжестве коммунистических идей. При всем этом посидеть в теплой компании и попить водочки он предпочитал как раз с русскими. Русские львовяне — это в основном интеллигенция, люди начитанные, образованные. А ведь надо же с кем-то и о поэзии поговорить! Шкрабьюк любил поэзию и понимал ее. Он даже издал сборник стихов и законно считал себя поэтом. Свои кричат о том, что Шевченко — сверхгений всех времен и народов, а сами-то его и не открывали. А у Ларисы по пятницам такая теплая компания! Хоть и русские, а Шевченко чуть не всего наизусть шпарят! А русская поэзия — какая прелесть!

Так Павло Шкрабьюк отдыхал душой.

Но и этот отдых в последние месяцы был отравлен. В связи с предстоящим визитом папы в УНА проводилась кампания по борьбе за нравственность. А каким образом нравственность может соседствовать с Ларисой?! Конечно, никаким! Но какой мог быть праздник сердца дома с женой?! Тоже никакого! Жену Шкрабьюк взял сразу после армии. Взял для карьеры. Была она миловидной селяночкой, с неимоверным трудом поступившей в университет. Трудность заключалась главным образом в транспортировке свиных туш из колхоза, где будущий тесть Шкрабьюка председательствовал, в закрома профессуры. А экзамены ей дались уже легко. Но Ульяна, как и многие деревенские красотки после замужества, состарилась после двадцати трех лет совершенно молниеносно. За какой-то год бархатистые бедра ундины пошли целлюлитом, персиковые ланиты наяды — морщинами, а яблочная, сорта белый налив русалочья грудь и вовсе погибла безвозвратно. А Шкрабьюк все еще чувствовал себя двадцатилетним здоровым юношей!

Но последний год подточил и его здоровье. Нервы! Куда от них деться! Отказаться от должности было равнозначно карьерному самоубийству, но служба была страшноватой. Говорят, если на стене слишком долго висит ружье, рано или поздно оно непременно выстрелит. А тут ружья считали не на штуки — на вагоны. Да и не ружья — автоматы, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы, минометы. Как начнут метать... Опять же позиция Киева даже догадливому Шкрабьюку четко не вырисовывалась. Так что не будет ли новых арестов?

И вот уже говорили люди, знавшие Шкрабьюка еще по университету, что видели его в кардиологическом отделении пятой больницы, что будто бы там он проходил обследование. Но, наверное, врали. Посмотрите на пана Шкрабьюка: здоровый мужик, не курит, пьет с умом, двадцатисемилетнюю Ларису делает так, что No 32 по Сверчинского чуть с фундамента не слетает. Вот он шпарит к ней «на пятницу» в вишневом «пежо», и хоть боится попасть под кампанию по борьбе за нравственность, а все же рискует. Значит, силен еще полковник Шкрабьюк, есть еще порох в его пороховницах!

* * *

Сильный полковник Шкрабьюк въехал в Ларисин двор в половине девятого вечера, несколько позже, чем обычно. Задержала служба — сегодня он был в небольшой командировке. Ездил в Карпаты с проверкой. Давно уже нужна была проверка, карпатские лагеря УНА как прорва поглощали припасы и выписывали еще! Шкрабьюку было приказано удовлетворять все потребности лагерей, но их ненасытность стала переходить все границы. Проверка показала, что инструкторы-чеченцы делают хороший бизнес на поставках УНА. Консервы, крупы, обмундирование, словом, все то, что жители гор испокон закупали в городе, превращалось в гривны, а потом неведомыми путями (в городе чеченцам появляться не рекомендовалось) гривны превращались в доллары. Шкрабьюк возвращался из поездки на служебном джипе и плевался: с бандитами связались! Но под этих бандитов давались деньги. И очень много денег. Давали не чеченцы, давали другие. Деньгам всегда предшествовали люди с акцентом — с западным, между прочим. Во что-то втравливают Украину подтянутые иностранцы и разжиревшие на их деньгах свои. Ох, чует Шкрабьюково сердце, что добром это не кончится. Но что он может сделать!

О результатах проверки было сегодня же доложено пану генералу Задорожному, новому руководителю УНА. Но тот порекомендовал пану полковнику Шкрабьюку закрыть глаза и закрыть ведомости...

У Ларисы уже было полно народу. Андрея Кулика, Гришу, Свету Шкрабьюк знал. Но было еще четверо новеньких молодых людей. Не то чтобы Шкрабьюк ревновал Ларису, прекрасно он понимал, с кем имеет дело, но такое сонмище потенциальных конкурентов еще больше омрачило ему настроение. А тут еще этот чертов Кулик...

Неизвестные молодые люди оказались москвичами и скромнягами. Лариса явно играла на публику, но парни как-то мялись. Шкрабьюк приписал это стеснению, вызванному появлением его персоны. Он и старше, и основательнее, и у Ларисы не впервые. Впрочем, один из москвичей оказался едва ли не ровесником Шкрабьюка и плюс к этому интереснейшим собеседником. Пока шел разминочный разговор о поезде, о таможне, потом о ценах в Москве, Киеве и Львове, а потом, как водится, о женщинах в этих же трех и многих других городах и весях, Шкрабьюк даже немного успокоился. Лариса прекратила свои боевые действия и о чем-то трепалась с тихим толстым Гришей. Кулик развлекал остальных московских гостей, Света, брошенная всеми, тихо сидела у печки и курила дорогую дамскую сигарету, пачка которых, кстати, была подарена Шкрабьюком вовсе не ей, а Ларисе.

Разговор Шкрабьюка с паном Иваном, так звали интересного собеседника, незаметно миновал стадию «о бабах» и проскочил классическую фазу «об армии». Оказалось, что Иван был когда-то даже офицером, правда, медицинской службы. Поработал ординатором в паре госпиталей, да и подался в отставку. Теперь гражданский врач. Таким образом, беседа переключилась на здоровье, откуда, как это всегда бывает, словно сама собой перекочевала на политические темы. Изо всех сил держался пан Шкрабьюк, но уж слишком болела эта проклятая тема, и так уж устроен человек, что хочет не хочет, а будет говорить о наболевшем, и речь у них, безусловно, зашла и о Чечне. Иван оказался довольно равнодушен к этой теме, он не интересовался политикой, но выслушивал Шкрабьюка внимательно. И вот тут проклятый Кулик все испортил. Только Шкрабьюк начал развивать мысль, что чеченцы сплошь воры и бандиты, так он отвлекся от своих разговоров и встрял с крайне неуместной фразой:

— Эти бандиты, между прочим, воюют против Российской империи, которая триста лет душила Украину!

Полковника Шкрабьюка покоробило. Это было неэтично по отношению к москвичам. Такие речи хороши для трибуны или статьи в продажной газетенке, но в быту это ах как некрасиво! У Ларисы компания заведомо русская, и говорят здесь по-русски, так что нельзя же... Но Кулик продолжал:

— Мы понимаем Россию, она вынуждена бороться за свою территориальную целостность, но она должна понимать, что страны, пострадавшие от ее имперских аппетитов, будут всеми силами поддерживать независимость Чечни, в том числе и Украина, пусть не вся, но ее истинные патриоты, такие, как бойцы Украинской национальной самообороны. Вот пан Шкрабьюк, полковник УНСО, он подтвердит. Скажите, панэ Павло!

«Вот нацюга проклятый!» — подумал пан Павло. Он попал в неловкое положение. Не хотелось ему этой темы, но язык, черт его откуси, вывел. Пришлось выкручиваться.

— Украинская национальная самооборона — военизированная общественная организация, предназначенная для помощи Вооруженным силам Украины. Это вроде как казачество в России. Или даже скорее что-то вроде ДОСААФа.

Но Кулик словно его не слышал.

— Наши хлопцы уже бились в Чечне с имперскими войсками!

Пану Павлу приходилось туго.

— Это были добровольцы, они действовали по собственной инициативе и к УНА не имели никакого отношения.

— Панэ Павло, вы тогда ще не были в УНА и не знаете! УНА-УНСО проводила запись добровольцев. Я сам ходил записываться, но меня по здоровью не взяли.

Лариса, которая и без того все время подкалывала Шкрабьюка за то, что он боец УНСО, посмотрела хитро и приготовилась слушать, как он выкрутится.

— Это была политическая ошибка. — Шкрабьюк использовал стандартный ход всех партий мира. — Сейчас Украина проводит политику сближения с Россией и УНА поддерживает эту политику.

— Панэ Павло, вы боитесь говорить правду перед гостями из Москвы, но я считаю, что они должны ее знать. Руководство УНА состоит в Социал-националистической партии Украины, этим уже многое сказано. И какое может быть сближение с Россией?! Украина уверенно ориентируется на Запад. Мы — европейская страна, а Россия — типичная азиатская империя с неуемными аппетитами. Вы что, хотите, чтобы нами снова правил Николай или Сталин?

Ну что тут скажешь! Начитался дурак эсэнпэушной прессы и кроет, как на митинге! И возразить нечего. Вдруг еще настучит — тогда пойдет Шкрабьюк по полной программе. И пророссийские настроения ему припомнят, и нарушение нравственности в преддверии высокого визита. Вот и Лариса уже откровенно смеется, а длинный брюнет москвич ей подхихикивает и даже что-то нашептывает на ушко.

Положение спасла серенькая Света. Погасила свет, включила магнитофон и объявила танцы. При этом она постаралась быть поближе к опасному брюнету, но где уж ей! Черный, кажется, Семен, потащил тискать под музыку Ларису. Шкрабьюк из благодарности пригласил Свету.

Когда у женщины появляется новый, более интересный для нее любовник, она не бросает сразу старого. Она дает ему последний призрачный шанс восстановить status quo. Она откровенно флиртует с претендентом, а по отношению к кандидату на отставку проявляет демонстративную холодность. Кто это проходил, тот чувствует сразу, а проходили все...

Весь вечер Лариса якшалась с заезжим черноглазым брюнетом (из жидов он, что ли?) и, когда пришло время гостям расходиться, долго прощалась с ним в прихожей. Шкрабьюк уже знал, что москвичи живут в подвале у Кулика, и сильно подозревал, что, когда он уедет домой, его сменит этот самый Семен.

Когда наконец все ушли и он остался с Ларисой наедине, он выпил незапланированную рюмку, а делать этого не стоило, потому что и так он был раздражен, а после лишней рюмки сдерживать эмоции было делом почти немыслимым. За этим последовала неприятная сцена с Ларисой. Шкрабьюк ревновал и устраивал натуральную сцену ревности. Лариса считала себя свободным человеком и ревность презирала. Кое-как успокоившись, пан полковник перешел к тому, зачем, собственно, и таскался на улицу Сверчинского. Но секс с Ларисой, который он всегда считал украшением своей трудной жизни, на этот раз прошел смазанно и сумбурно. Лариса его уже не хотела.

К часу ночи Шкрабьюк совершенно протрезвел и намылился домой: пора. Попытался еще повыяснять отношения со своей пассией, но только окончательно испортил себе настроение — Лариса просто ушла на балкон и закурила, не желая его слушать. Катастрофа чувств. Где-то слышал Шкрабьюк такую поговорку.

На лестницу он вышел злой и взвинченный. И тут на него свалилась еще одна неприятность. Едва успел он спуститься к выходной двери, как почувствовал, что чьи-то цепкие руки сдавили ему шею. Первой мыслью было: галлюцинация, ведь на лестнице никого не было! Вторая мысль прийти ему в голову не смогла, потому что полковник Шкрабьюк потерял сознание.

Очнулся он в тюремной камере. Там было много народу, но арестованный он был один. Остальные — палачи. Арестованный не видел их лиц, они были как в тумане, какие-то мутные и при этом темные. Да и что тут разглядишь, когда тебе в глаза бьет лампа такой мощности, какую, наверное, вырабатывают все электростанции Украины, вместе взятые. Сам полковник был привязан к стулу, да еще кто-то держал его голову так, чтобы он не мог отвернуться от света. Когда эти страшные люди увидели, что он пришел в себя, начался допрос.

— Отвечай, — спросили его в лоб, без обиняков и угроз, — где лагеря УНСО? Сколько их, координаты, численность войск, как к ним проехать, как найти.

Ведь чувствовал пан Шкрабьюк, что за все эти деньги, которые получает УНА непонятно от кого, которые оседают в карманах начальства, включая его самого, оседают в карманах чеченских инструкторов, в карманах продажных редакторов и борзописцев, — за все эти деньги рано или поздно придется расплачиваться. И для него час расплаты настал.

* * *

Боцман ждал «генерала» площадкой выше. Лестница была старая, деревянная и скрипучая. Но зато перила прочные. Когда Шкрабьюк вышел от Ларисы, Боцман пропустил его ступеньки на две вперед, чтоб у того пропал обзор верхней площадки, и съехал по перилам. Он настиг свою цель там, где и планировал, у самой двери, чтоб меньше потом тащить до подвала. Аккуратно прижать сонные артерии и спустить обмякшее тело на семь ступенек вниз было делом двадцати секунд. Мы привязали свою добычу к стулу, дали свет и побрызгали ему рожу водой. И когда он очнулся, начали допрос.

— Я все скажу, — сказал Шкрабьюк. — Сейчас, все скажу, только дышать мне трудно, сейчас отдышусь и все скажу.

Побледнел и замолчал.

К нему бросился Док. Одной рукой он взял пульс на шее, другой — на запястье. Потом бросил руку, она упала плетью, оттянул веко и внимательно всмотрелся в глаз.

— Поздравляю с первым трупом, — объявил Док и стянул с головы чулок.

— Инфаркт? — поинтересовался Боцман.

— Да, и обширный. Надо что-то решать, пока не окоченел.

Я вышел из шахматного клуба и постучал к Бороде.

— Борода, — сказал я ему, когда он открыл, — у тебя перчатки есть?

Борода явно испугался, нырнул к себе и вынес пару белых трикотажных рабочих перчаток.

— Что, не колется? — шепотом спросил он.

— Он уже никогда не расколется.

Борода перепугался еще больше, но я его успокоил:

— Он только очнулся, увидел нас и окочурился со страху. Ничего такого мы с ним не делали, только попугать собирались.

Вместе мы вернулись к ребятам и трупу. Борода успокоился, но не совсем. Я вообще заметил, что с выдержкой у него плоховато. Дилетант.

— Может, автокатастрофу инсценировать, — суетился он. — Я место знаю, здесь недалеко.

— Не имеет смысла, если у него и так честный инфаркт, — возразил Док. — С аварией хлопот больше, ее надо еще так инсценировать, чтобы следствие могло объяснить причину. Ты, Андрей, иди к себе, мы сами все сделаем. И не бойся.

Я кивнул Доку, и он вышел на лестницу. За ним двинулся Артист. Артист выбрался на улицу, осмотрелся, вернулся, открыл дверь и заглянул на лестницу. Док просигналил ему сверху — у него все тихо. И тогда Артист кивнул мне — я стоял внизу у входа в «пыточную». По этому сигналу мы с Боцманом подхватили бренные останки замученного москалями украинского патриота и вынесли их к машине. Боцман уже был в перчатках и успел найти ключ в карманах Шкрабьюка. Мы усадили труп рядом с водительским местом, Боцман сел за руль и укатил. Мы вернулись к Бороде и были несколько удивлены, застав у него Деда. Об операции знали только мы и Борода. Гриша со Светой получили инструкцию после вечеринки отправляться по домам. Деду вообще ничего не говорили. Однако он встретил нас словами:

— Ну что, товарищи, укатали «генерала»? Запираться не имело смысла.

— Слабонервные в УНСО «генералы». Инфаркт. Это Борода перестарался, устроил провокацию.

— Скорее не я, а Семен, — возразил Борода. — Я ж видел, как этот взревновал.

— Видимо, и то и другое, — подытожил Док. — И вероятно, еще что-то третье. На сердце он мне жаловался, но я не думал, что так все серьезно. Надо было его послушать — он напрашивался, да я увильнул от этой процедуры. Андрей (Док всегда и ко всем обращался только по имени, прозвищ не признавал), дайка мне папироску покрепче.

— А надо было бы со мной посоветоваться, — встрял Дед. — Напрасно молодежь не доверяет старшим товарищам. Да не смотрите на меня так! Ясно же было, что Шкрабьюка будете брать сегодня. Андрюха окна в шахматке занавесил одеялом — вот и понятно, где вы его прятать собрались. Как вы его скрутили, я в глазок видел. Потом вышел на улицу подстраховать, смотрю — несете.

Я посмотрел на Артиста.

— Не видел я никого, — развел руками Артист.

— Ты пешеходов смотрел, — объяснил Дед. — А я стоял за кусточком. Ты пождал минуту и пошел сигналить. А я эту минуту на тебя любовался!

— Хорошо, — сказал я. — А что бы вы посоветовали, если бы мы к вам обратились?

— Языка выдержать надо. Денька два в темной. Жрать не давать. Можно пару раз спуститься к нему и навалять. И не говорить ему ничего. Потом еще раз навалять — и на допрос.

— Отлично. Но здесь его держать два дня негде. Сюда могли из ЖЭКа наведаться. Да и хватятся его.

— Опять же меня не спросили. Сарай под балконом нашим с Лариской видели? Знаете, какая там дверь? Сам ставил! Окон там нет. Связать, кляп, и вылежит там на полу земляном сколько надо.

— Хорошо. А потом мы его отпустим, а он догадается, где его держали. Ну, например, по звукам, голосам, доносящимся со двора. Или по размерам и форме сарая?

— Так языков разве же отпускают? — изумился Дед. — Если это в нашем тылу, то в плен они идут, а если в их — то в расход.

— Николай Иванович, — одернул его Док. — Сейчас не война.

— Как так не война! Целая армия стоит в горах, того и гляди, на Россию попрут, а ты говоришь — не война.

Однако пора было возвращаться Боцману, а его все не было. Ввалился он только минут через сорок.

— Здравствуйте, дедушка! Что ж вы прятались, не заходили?

— Это он меня фарами присветил, когда выезжал, — пояснил Дед. — Хороший глаз у парня. Узнал.

— В этом чертовом городе ночью светофоры не мигают! — возмущался Боцман. — Мигают желтеньким в дежурном режиме. И вообще, мертвый город. Ни машин, ни пешеходов, ни ментов. Я хотел его у светофора поставить, пересадить, и будто его там и прихватило. Только ни одного перекрестка, где бы ему нужно было притормозить, не оказалось. Остановил просто так, якобы он себя плохо почувствовал и успел остановиться. Руку на сердце еле пристроил, коченеть, зараза, начал.

На этой жизнерадостной ноте я дал отбой личному составу, не задействованному в следующей операции. У меня, Дока и Бороды еще была работа на эту ночь.

Взлом

К центральному комитету СНПУ шли пешком по ночному городу. В ночной палатке взяли по бутылке пива и даже сделали по глотку, потому что город ночью пустел начисто и надо было как-то оправдать эту прогулку. В сумке, болтавшейся на плече у Дока, еще три бутылки пива прикрывали веревки, карабины и крюки. Милиции, правда, тоже видно не было, так что не перед кем было и оправдываться. Фонари здесь работали только в центре, остальной город был предоставлен луне — благо она висела полная, отражалась голубым светом в брусчатке и трамвайных рельсах. От Сверчинского до центра быстрым шагом было минут тридцать, но мы шли не торопясь, изображая праздных гуляк, возвращающихся с посиделок. Так что на проспект Шевченко вышли ближе к рассвету.

Борода провел нас в переулок, мы свернули под арку, прошли один дворик-колодец, другой и ткнулись в ветхую дверь, едва висевшую на ржавых петлях. Без чудовищного скрипа, усиленного эхом колодца, открыть ее не представлялось возможным. Но на высоте в полтора человеческих роста на лестницу, что начиналась за дверью, вело окно с выбитыми стеклами. Через него мы и проникли на это железное винтовое сооружение, ведущее, как казалось в темноте, по крайней мере, до ближайшей галактики. Поднявшись один за другим на шесть высоких этажей, мы очутились перед еще одной дверью, массивной, обитой жестью. Борода извлек из-за пазухи старинный ключ со стержнем толщиной в палец и с удивительной легкостью открыл замок. За дверью была мастерская художника.

— Витькина, — объяснил Борода. — Друга детства, вместе чертей на уроках рисовали. Я ему сказал, что с бабой сюда приду, у него тут поприличнее, чем у меня. Ну и романтика — центр, мансарда, а не подвал на окраине. Он эти дела понимает, дал ключ.

На соседнюю крышу, она была на два этажа ниже, спускались по веревке. Обойдя по крышам периметр квартала, дважды используя свое альпинистское снаряжение, мы вышли на крышу СНПУ. Я заглянул вниз и убедился, что мы на месте. Под нами были проспект и крыльцо, у которого мыкался одетый с головы до ног в черное секьюрити.

Через слуховое окно попасть на чердак было нетрудно. Но чердак был пуст и заперт с другой стороны. Надо было штурмовать одно из окон. Лучше всего было бы десантироваться сразу в какой-нибудь кабинет, но я подозревал, что окно важного кабинета может стоять на сигнализации. Вычислив положение лестничной клетки и укрепив веревку на дымоходной трубе, мы начали спуск. Первым шел я, замыкающим Док. Оставлять человека на крыше не имело смысла. Разве что сторожить веревку, чтоб не сперли. Но спереть ее было решительно некому, а силуэт мужика, торчащего на крыше в неурочное время, — превосходный повод для подозрений.

Осматривать все кабинеты было немыслимо, слишком их было много, и мы спустились на второй этаж, рассчитав, что именно там обычно располагаются апартаменты самых крутых боссов. И не ошиблись, потому что почти сразу нашли кожаную дверь с табличкой генерального секретаря пана Непийводы. Разумеется, дверь была заперта, но Док умел вскрывать не только ампулы. С помощью трех кусков проволоки и листика фольги он одолел английский замок за неполных три минуты. Дверь, ведущая из приемной в кабинет сдалась также быстро. Исследование орехового бюро не дало результата. В нем не было ни одной исписанной бумажки. Враг был начеку, и это не радовало. Но сейф, встроенный в стену, обшитую дубом, был цифровой, а Борода с вечера грозился попытать счастья с таким шкафчиком, используя способ, поведанный ему Дедом.

Впрочем, по его виду похоже было, что Бороду больше устроил бы сейф, против которого у Деда методов не было. Он нехотя полез в карман и вынул надфиль. Торжественно поплевал на ноготь левого мизинца и принялся прорезать в нем напильником паз. Через полминуты он начал потеть и покряхтывать, но довел дело до конца — пропилил ноготь до мяса. Потом подумал несколько секунд и принялся за следующий ноготь. Таким образом он вскоре изуродовал себе все пальцы на левой руке. Когда пилил большой, чуть не вскрикнул, но сдержался. И вот этой резаной рукой он принялся поворачивать маховик с шифром, вздрагивая на каждом щелчке. Дважды пройдя весь круг, он выматерился шепотом, но так страшно, что, казалось, задрожали стены, и сообщил:

— Пять, пять, восемнадцать, семьдесят девять. Сука, матерь, через гроб!!! Можно было не уродоваться, дата рождения Петлюры.

И потерял сознание.

Док немедленно занялся поверженным Бородой, а я расшифрованным сейфом. Карт, да и вообще каких-нибудь военных документов в сейфе не оказалось. Но то, что я нашел, тоже представляло значительный интерес. Я перебрался в приемную, где в моем распоряжении оказался довольно мощный ксерокс. Я копировал не выбирая, и было ясно, что работы здесь минимум на полчаса. Док привел Бороду в чувство и укорил его:

— Андрей, надо предупреждать заранее о таких изуверских методах. Я бы прихватил аптечку.

— Я не думал, что окажусь таким слабаком, — отшутился Борода.

— На кончиках пальцев, — спокойно объяснял Док, — множество крайне чувствительных нервных окончаний. Я видел, как очень здоровые мужики оказывались сомлевшими от обычного анализа крови. Наш козырь не геройство, а расчет и выдержка. Запомнил?

— Запомнил...

— Ну, тогда пойдем, попробуем еще одну дверцу... Док потащил синюшно-белого, полумертвого Бороду в соседний кабинет, на двери которого красовалась табличка Тараса Зайшлого, раскрывающая, кстати, и его партийную функцию: начальник особого отдела. Док снова взял на себя дверь, а Борода сейф. На этот раз, к счастью, у него обошлось без обморока. Через десять минут они пришли ко мне. Теперь одной рукой я подкармливал ксерокс, а другой листал их новую добычу. Материалы были интересные, но скопировать их мы не успевали, уже рассвело. Были там личные дела всей верхушки партии, папка с доносами и, кстати, карта Карпатского региона, на которой было отмечено несколько лагерей. Но находились они не в горах, а восточнее города. Видимо, именно эти значки и стер Лэсык, когда распечатывал карту для нас.