Я его убила. Истории женщин-серийных убийц, рассказанные ими самими

– Раздевайся и выходи, – командует Мэллори.

Как только он растворяется в черноте ночи, я открываю бардачок и вижу ствол. Все повторяется в который раз. «Если пистолет в бардачке, то он запросто им воспользуется. И если не в человека, то в проститутку он точно готов выстрелить», – вспоминаю я слова моей знакомой. Я бросаю пистолет в сумку, стягиваю с себя футболку и юбку, заталкиваю их следом и выхожу из машины. Сумку я держу перед собой как щит. Кроме оружия, в ней нет ничего ценного, но по большому счету здесь все, что я заработала.

– Оставь сумку, – приказывает он.

– Я что, похожа на дуру, оставлять сумку в машине кого-то вроде тебя? – спрашиваю я, пытаясь выглядеть уверенно. Голос предательски срывается. Скорее от усталости, чем от страха.

Мэллори приказывает мне лечь на какую-то тряпку, которую бросает на землю, и наваливается сверху. Все длится бесконечно долго, и я практически в полуобморочном состоянии слышу, как он встает и направляется к машине. Этот мерзавец не собирается платить. В лучшем случае оставит меня здесь, посреди леса, в надежде на то, что я не выживу.

– Давай мои деньги, – кричу я.

– Не заслужила! Всем вам только бабки нужны. Улыбаетесь, пока надеетесь их получить. Все вы продажные…

Я тысячу раз слышала подобные речи. Нет никакого смысла их пересказывать. Так говорят те, кто не собирается платить. Они хотят наказать «продажных девок», поиздеваться и унизить их только за то, что те согласились сесть в машину. Впрочем, по большому счету это значит только одно: им просто нечем с тобой рассчитаться.

Мэллори распахивает дверь автомобиля, и я слышу щелчок, с каким открывается створка бардачка. Он ищет пистолет, и у меня остается всего несколько секунд, прежде чем этот человек набросится на меня и задушит. Я хватаю сумку и чудом успеваю достать оружие прежде, чем он захлопывает дверь. Мэллори выкрикивает проклятья в мой адрес, кидается ко мне и, придавив всем телом, начинает душить. На его лице та же ярость, с какой несколько минут назад он измывался надо мной.

Изнасиловав меня, он засунул мне какую-то штуку во влагалище. Как потом оказалось – бутылку из-под медицинского спирта. Потом он вставил мне что-то в анальное отверстие. Мое тело разрывалось от боли, а кричать я не могла из-за удушья. Я понимала, что он будет пытать меня, а потом убьет. По его словам, он уже не раз так расправлялся с проститутками. Я… я решила бороться, мне хотелось жить.

Эйлин Уорнос

Оружие в метре от меня. Нужно только изловчиться и скинуть с себя это животное. Ведь я достойна большего. Никто не обязан терпеть, когда его насилуют, верно?

– Погоди, погоди, послушай! Забирай деньги из бумажника и проваливай, – начинает лепетать он, но я уже стою над ним с пистолетом и жму на курок.

Я стреляю до тех пор, пока не кончаются патроны, а потом просто кричу от ярости и ужаса. Несмотря на непроглядную ночь, все вдруг выглядит ярким и четким, и от этого становится только страшнее.

Я прихожу в себя, одеваюсь, оттаскиваю тело подальше от дороги, завожу машину и еду к Тайре. Уже достаточно поздно, и можно проскользнуть в комнату незамеченной. Поначалу мои мысли крутятся вокруг Тайры, Мэллори и всего произошедшего. Но потом я вдавливаю педаль газа и чувствую невероятную эйфорию. Я впервые сумела постоять за себя и дала отпор парню, который поимел меня. Впервые за рулем крутой тачки. У меня есть деньги. Не слишком много, но больше, чем я могла надеяться. Никому нельзя спускать с рук насилие, верно ведь? Никому.

Тайра удивляется, увидев на стоянке мотеля старый, но все же престижный «Кадиллак». Я говорю, что машину мне одолжил приятель «из прошлой жизни». Она верит. Моя девушка считает, что у меня была когда-то другая жизнь, но потом я просто запуталась. Она не в силах осознать, что у меня с рождения не было ни единого шанса стать счастливой.

Мы бросаем в машину сумки с вещами, телевизор, торшер и видеомагнитофон. Вся наша жизнь умещается в не самом просторном багажнике подержанного «Кадиллака». В тот же день мы переезжаем в новую квартиру на Берли-стрит, и теперь кажется, что все случившееся накануне было просто ночным кошмаром. Напоминанием о том, что Мэллори действительно существовал, служат только кое-какие вещи из его машины. Тайра удивляется, когда тем же вечером я возвращаюсь домой уже без тачки, но с целым мешком чужих шмоток. Она задает пару вопросов, но не вдается в подробности, зная, что, стоит мне выпить немного, и я тут же выложу ей все секреты. Так и происходит. Где-то через неделю мне удается сдать в ломбард кое-какие пожитки Мэллори. На вырученные деньги я покупаю несколько упаковок пива, а вечером уже рассказываю ей о том, что случилось, размазывая слезы по лицу.

– Ты не виновата! Ты же просто защищалась. Он хотел тебя изнасиловать и убить! Что же оставалось делать? – успокаивает она меня, и эти слова еще долго звучат в голове.

Некоторое время у нас все идет хорошо, разве что владелец квартиры не слишком доволен своими новыми жильцами. Периодически мы скандалим с ним или с водителями автобусов, которым не по душе возить таких, как я. С Тайрой мы часто ругаемся из-за разных мелочей, но я не придаю этому большого значения. У всех так. По вечерам люди напиваются и скандалят. Наверное, это не то, чем стоило бы гордиться, но так живут обычные люди. Разбейте к черту свой хрустальный замок и признайте: так действительно устроен мир вокруг. Несколько раз я пытаюсь найти нормальную работу, но кто возьмет кого-то вроде меня, например, в секретари или в помощники юриста? Это же смешно.

В мае 1990 года мы с Тайрой ссоримся вдрызг, и я ухожу из дома. На жизнь нужны деньги, а я не хочу выходить на дорогу и садиться в машины к незнакомцам.

– Значит, я ошибалась, и ты недостойна большего. Ты заслуживаешь ровно то, что имеешь, – кричит мне на прощание Тайра.

Ни одно оскорбление в мире не ранит тебя так, как правда, сказанная любимым человеком. Я любила Тайру за то, что в ее глазах казалась лучше, чем есть на самом деле. Мне казалось, она верит в это или, по крайней мере, хочет верить.

Вечером я иду на шоссе I-75 и поднимаю палец вверх. Я не собираюсь работать, мне просто нужно куда-нибудь уехать. Когда следишь через лобовое стекло за сменяющимися картинками, начинает казаться, что и твоя жизнь способна преобразиться.

Как только я сажусь в машину к Дэвиду Спирсу, он начинает рассказывать о своей жизни. Ему около сорока, он недавно развелся и ненавидит всех женщин мира, а особенно – свою жену. Я предлагаю ему снять напряжение за тридцатку. Он сбавляет скорость, а потом бросает мне банку пива в знак закрепления сделки. Когда он сворачивает с дороги в лес, я напрягаюсь и незаметно проверяю его бардачок. Там пистолет.

С тех пор как мы съехали с дороги, он молчит, а потом просит и меня заткнуться. Его пикап явно не предназначен для такой глуши, в какую мы заехали, но он не обращает внимания на ветки деревьев, которые царапают двери автомобиля.

Спирс останавливается минут через пять и вышвыривает меня на улицу. Пока я пытаюсь встать с земли, он успевает выйти из машины и обойти ее спереди. Этот человек, обозленный на жену, решает выместить на мне свой гнев. Все понятно. Ему не нужен секс, поэтому платить проститутке необязательно. Он жаждет почувствовать свою власть, изнасиловать и унизить. Спирс хватает меня за волосы и тащит к багажнику, чтобы поглумиться над моим телом. Такое случалось в моей жизни столько раз, что я сбилась со счета. Тайра говорит, что ошибалась во мне и я не заслуживаю большего, чем имею… Ярость и алкоголь ослепляют меня. В следующее мгновение я жму на курок и даже не слышу звука выстрела. Все происходит точно так же, как и в первый раз. Я забираю его вещи, кое-какие деньги, бросаю машину и растворяюсь во тьме, чтобы осесть в одном из придорожных баров. Теперь мы ссоримся с Тайрой постоянно, и это очень плохой знак.

Через пару дней я сажусь в тачку очередного клиента. Чак Карскадон, кажется. Ему за сорок. Он всю жизнь проработал на ферме, а недавно нашел невесту и устроился на работу получше. В тот вечер Карскадон едет к своей девушке и по дороге решает развлечься со мной. Мы оба выпиваем лишнего. Я лезу на заднее сиденье и начинаю раздеваться, пока он ищет деньги. Он долго хлопает себя по карманам, а потом бросает в меня мятой десяткой.

– Сорок баксов, я же сказала.

– Ты не стоишь и десятки, – хохочет он и достает из-под сиденья револьвер.

Карскадон не собирается применять его по назначению. Просто хочет продемонстрировать силу и власть, чтобы я лучше выполняла свою работу, но я начинаю стрелять в ту самую секунду, когда он наваливается на меня.

Еще через неделю я встречаю Питера Симса. Пожилой мужчина, который любит порассуждать о боге. Он подвез меня однажды, а на этот раз, заметив, как я маячу на дороге, предлагает подбросить. Узнав, чем я зарабатываю на жизнь, Симс уговаривает меня отъехать в укромное место, и это удар под дых. Он казался таким милым человеком. Подобные ему не должны обращаться к проституткам. Я протестую, но он ничего не хочет слышать. В тот миг я уже чувствую какой-то азарт. Мне начинает нравиться тот ужас, который в последнюю секунду рождается в их глазах. Никто из них не ожидал ничего подобного от проститутки. Они ведь даже человеком меня не считали.

Я очень сожалею обо всем. Как бы я хотела никогда не брать в руки оружие, никогда не становиться проституткой. Но все они пытались причинить мне боль и изнасиловать меня. Я пыталась убежать. А если не получалось, хватала пистолет и начинала стрелять. Они выходили из машины. Большинство из них были голыми, потому что раздевались для секса. И я стреляла в них прямо из тачки.

Эйлин Уорнос

«Понтиак Санберд» Симса нравится нам с Тайрой, поэтому мы пару дней разъезжаем на этой машине, пока не попадаем в аварию. В пылу ссоры она въезжает в дорожное заграждение, и разлетевшееся на тысячу осколков лобовое стекло ранит мне руку, буквально вспарывает кожу. Какая-то сердобольная женщина из числа случайных свидетелей начинает причитать:

– Господи, вы живы? Сейчас вызову службу спасения.

– Немедленно беги отсюда, – велю я Тайре, и она пулей вылетает из машины, а я начинаю успокаивать прохожую и прошу ее никуда не звонить. Едва она уходит, я тут же сбегаю, бросив «Понтиак» на дороге.

В тот момент я думаю, что все кончено и со дня на день меня арестуют, но ничего не происходит. Правительство не считает за людей не только проституток, но и их клиентов. Однако дело все же заведено, а из-за этой аварии полицейские теперь знают, как мы с Тайрой выглядим.

Страх умеет как объединять, так и разделять людей. Тайре страшно, и она начинает во всем винить меня. Нас постоянно выгоняют то из одной, то из другой квартиры, а потом она не выдерживает и уходит. Жизнь окончательно теряет смысл, и я решаю убивать всякого, кто надумает причинить мне боль. Не помню, сколько их было. Обвинение утверждает, что я прикончила семерых, но я не могу всех вспомнить. Один из тех, кто пытался меня изнасиловать, оказывается полицейским. Остается только ждать, когда меня поджарят на электрическом стуле, но я почему-то все еще пытаюсь собрать по частям рассыпающуюся жизнь и каждый день звоню Тайре, умоляя ее вернуться. В конце концов она соглашается дать мне еще один шанс и прилетает от родителей во Флориду, чтобы в последний раз поговорить.

Мы проводим несколько прекрасных дней в одном из придорожных мотелей, возле которых всегда ошиваются дешевые проститутки, а напоследок я дарю ей кольцо и обещаю, что с этого дня наша жизнь действительно изменится.

– Ты не изменишься, Ли. Рано или поздно тебя арестуют, а я не хочу видеть, как на тебя надевают наручники, и уж точно не готова оказаться с тобой в одной камере, – говорит она и с сожалением возвращает маленькую бархатную коробочку с простеньким золотым кольцом, которое кажется мне настоящим сокровищем. Через пару дней я сдаю его в ломбард и узнаю, что «сокровище» стоит тридцать пять долларов.

После того как обнаруживают тело полицейского Джина Антонио, на меня начинается настоящая охота. Находится несколько человек, заметивших нас с Тайрой рядом с местом, где в последний раз видели убитого. Фотороботы совпадают с описаниями, которые дали свидетели аварии на шоссе I-75. Я живу все в том же дешевом номере мотеля «Фарвью» и не вылезаю из бара по соседству. Мне просто страшно протрезветь, по правде говоря.

Однажды мы напиваемся с одним приятным парнем по имени Дон. Он переживает развод и тоже боится протрезветь, а еще больше – остаться в одиночестве. Я некоторое время живу у него. Интересно, как люди, обвинявшие меня в дикой ненависти к мужчинам, объясняют тот факт, что я какое-то время провела с Доном. Кажется, мы даже привязываемся друг к другу в какой-то миг. Он целыми днями рассказывает о том, как любит бывшую жену, и от этого мне становится так больно, что не хватает сил дышать. Уже никто и никогда меня так не полюбит, но я могу представлять себя на месте его жены. Этого права у меня не отберешь.

Я не могу сказать о Ли ничего плохого. Мы познакомились в баре и стали жить вместе. Никто из нас не испытывал чувств, просто она была не против пойти со мной, а мне было, в общем-то, все равно с кем, ну вы понимаете. Ей вроде бы тоже было все равно. Знаете, так ведь часто бывает.

Из показаний Дона

– Если ты будешь платить мне пятьсот долларов в месяц, я стану твоей женой. Я буду даже лучше нее, – говорю я Дону.

– Не будешь, Ли, не обижайся, – отвечает он.

Через неделю жена его все-таки простит. Он оставит мне немного денег, которых не хватит на комнату в мотеле, но будет вполне достаточно, чтобы напиться в придорожном баре.

И вот заходит проститутка в бар… Кажется, именно так все происходит в кино. Бармен крутится за стойкой, словно жонглер. У кого-то в самом разгаре вечеринка. Я покупаю себе пару пива и выхожу на террасу. Звезды горят слишком ярко, а в баре продолжается веселье. Забавно, что место, где меня арестовывают, называется «Последний приют», а еще смешнее то, что за всю мою жизнь ко мне никто не был так добр, как полицейские, которые отправили меня за решетку. 

* * *

Ли Уорнос заканчивает свой рассказ, докурив последнюю сигарету. Полицейский, сидящий напротив, молча достает из кармана вторую пачку и выкладывает ее на стол.

– Почему вы решили все рассказать? – вдруг спрашивает он.

Женщина со спутанными светлыми волосами и плохой, испещренной шрамами и пигментными пятнами кожей затягивается новой сигаретой.

– Ради Тайры. Она сказала, что, если я не признаюсь во всем, ее тоже арестуют. Я знаю, что она сотрудничает с полицией, но все равно продолжаю звонить, лишь бы слышать ее голос. Она виновата только в том, что верила в меня. Простите, можно забрать пачку в камеру? У меня ведь ничего нет…

– Можете забрать и куртку. Там холодно, – неловко улыбается полицейский и кивает кому-то, кто стоит по другую сторону зеркала Гезелла.

В комнату для допросов тут же заходят двое конвоиров. Ли тяжело поднимается со стула и молча дает надеть на себя наручники.

– Мне жаль, – произносит полицейский, когда конвоир уже открывает дверь, чтобы вывести Ли. Женщина оборачивается и недоуменно смотрит на него. – Мне жаль, что так вышло, и жаль, что вам пришлось прожить такую жизнь, – поясняет он.

 * * *

Эйлин Уорнос арестовали 9 января 1991 года. Суд признал ее вменяемой и приговорил к смертной казни на электрическом стуле. Впоследствии приговор заменили казнью посредством смертельной инъекции. Последними словами Эйлин была короткая фраза:

– Я вернусь.

Прах передали Донне Боткинс, школьной подруге, с которой Эйлин когда-то отправилась на поиски лучшей жизни. В последние несколько лет перед арестом они с Эйлин не общались, но после вынесения приговора между женщинами завязалась переписка. Донна пару раз выходила замуж, похоронила мать и успела стать весьма успешной певицей. Женщине пришлось много всего испытать, но, по ее признанию, за всю жизнь лишь Эйлин пыталась защитить ее, рискуя собой. Донна развеяла прах подруги в их родном городе. На похоронах звучала песня Натали Мерчант «Карнавал», как просила Ли…

Тайра постаралась забыть о своих отношениях с Уорнос, как только решился вопрос с ее арестом. Эйлин начала давать признательные показания, а Тайра предпочла на время исчезнуть. Впоследствии бывшая подруга всегда с готовностью раздавала комментарии и интервью, после чего частенько судилась с изданиями, поэтому журналисты вскоре перестали ей звонить.

Попав за решетку, Эйлин превратилась в американскую знаменитость. Ей слали проклятия и признания в любви. Пара фермеров и вовсе оформила над ней опеку и занялась вопросами по организации защиты. На деле эти люди просто искали славы и легких денег, а со статусом опекунов такое сделать проще.

Психиатрическая экспертиза диагностировала у Эйлин диссоциальное расстройство личности и склонность к психопатии. Эти диагнозы не влияют на качество жизни человека и не нуждаются в особом лечении. Деструктивное детство, отверженность в семье, тяжелая психиатрическая наследственность и неприятие обществом надломили эту женщину, а череда надругательств, пережитых в юном возрасте, связала в ее сознании секс с принуждением. Любой половой акт для Эйлин значил насилие, вопрос был в том, давала она на него разрешение или нет. Причем больший вред психическому здоровью наносили половые акты с ее согласия. Она привыкла считать мужчин источником боли и унижений, поэтому могла строить доверительные отношения лишь с женщинами.

Ее жизнь с шестнадцати до тридцати лет была сопряжена с бесконечными страданиями и травмами. Чтобы помочь себе в деперсонализации, отстраниться от собственных эмоций, Эйлин использовала алкоголь. По ее мнению, любой человек был способен отвергнуть и подавить ее, и по большей части эти ожидания оправдывались. Ее поведение становилось все более грубым. Она всегда была готова к драке, ведь в ее жизни их было слишком много.

В отношениях с Тайрой Эйлин избрала условно мужской тип поведения: она приносила деньги, а ее девушка занималась домом и поддерживала в трудную минуту. В какой-то момент Эйлин уже не могла переступать через себя и продолжать выходить на трассу, и тогда Тайра взялась за решение финансовых вопросов. Как и в любой паре, при необходимости они менялись социальными ролями. Сексуальная сфера не интересовала Эйлин, поэтому через несколько месяцев их отношения из любовных трансформировались в семейные. Эмоциональная поддержка со стороны подруги возродила в Уорнос веру в себя, что привело ее к желанию покончить с проституцией. Однако никакого другого применения она себе не находила, а клиенты продолжали морально уничтожать ее. Вскоре Эйлин начала мстить мужчинам за насилие. Встав на этот путь, она уже не могла остановиться.

Случай Эйлин Уорнос интересен тем, что в ее modus operandi входило убийство тех, кто был сильнее. Это нехарактерно как для женщин, так и для мужчин, совершающих насильственные преступления. Обычно убийца выбирает физически более слабых, социально незащищенных людей. Часто жертвами маньяков становятся дети и старики, бродяги и проститутки. Эйлин же предпочла месть противоположному полу. Ей доставляло удовольствие не само убийство, но торжество справедливости, тот факт, что она может вершить правосудие. После ареста Уорнос знакомые, друзья, родственники, любовники и клиенты продолжили использовать эту женщину, рассказывая журналистам о ее ничтожности. Вскоре к этому стройному хору голосов присоединилась и Тайра, которая, по ее собственным словам, никогда не любила подругу.

Часть III. Ангелы смерти

Ангелы смерти – так поэтически окрестили медицинских работников и представителей других помогающих профессий, которые убивают своих подопечных. Подавляющее большинство здесь составляют женщины. Согласно исследованию 2011 года, из семидесяти женщин-убийц тридцать работали в сфере здравоохранения.

Обычно они в той или иной мере страдают комплексом бога. Ангелам нравится ощущение власти над чужой жизнью. Если поначалу такой человек действует в соответствии с гуманистическими идеями – желанием избавить от страданий, облегчить кончину и приблизить неизбежное, – то впоследствии он руководствуется уже другими мотивами. Часто в ангелах просыпаются садистические наклонности, им нравится наблюдать за болью и мучениями жертвы, абсолютный контроль над кем-то вызывает у них сексуальное возбуждение. Еще один специфический мотив – желание «спасти» жертву. Ради похвалы или благодарности ангелы смерти могут сначала подтолкнуть человека к бездне, а потом «благородно» вызволить из беды. Если же мотив освобождения от мучений остается ведущим и в последующих убийствах, то он приобретает навязчивый характер сверхценной идеи. Нередко такие убийцы «совмещают приятное с полезным», разрабатывая схемы обогащения за счет смерти своих клиентов или пациентов.

Серийные убийцы из медицинской и социальной сферы относятся к преступникам, действующим по условно женскому типу поведения. Они предпочитают убивать на своей территории, моделировать ситуацию, манипулировать жертвами вплоть до того, что убеждают их в необходимости умереть. Ангелы смерти входят в контакт с будущей жертвой, выведывают детали ее биографии, предпочитают использовать тихие и трудно выявляемые способы убийства: отравление, удушение и тому подобные. Для этих преступников характерно применять свои профессиональные навыки для совершения убийств.

Распространенность этого типа убийц в медицинской сфере объясняется рядом факторов: низким социальным статусом младшего медперсонала, уязвленным самолюбием и отсутствием возможности самореализоваться или повысить доход. Они попадают в своего рода ловушку безысходности. Все это накладывается на равнодушие к виду крови и мучениям ближнего, а также на профессиональную подготовку, благодаря которой можно не только спасать, но и убивать.

6. Сестры милосердия Из Лайнца

Мария Грубер, род. в 1964 г. Ирен Лайдольф, род. в 1962 г. Стефания Мейер, род. в 1940 г. Вальтрауд Вагнер, род. в 1960 г. Бельгия

– Мария Грубер, обвиняемая в соучастии в сорока девяти убийствах, приглашается к даче показаний. Мисс Грубер, прошу вас.

После этих слов женщина встает со скамьи и направляется к судье. Она выглядит значительно старше своих двадцати восьми лет. Так обычно бывает с бедняками, которые прежде времени примиряются со своей судьбой. Кончики ее волос еще хранят следы окрашивания, но видно, что прическа уже очень давно не занимает подсудимую. Светло-серые глаза Марии Грубер кажутся безжизненными. Такой взгляд можно увидеть у очень пожилых людей, которые утратили всякий интерес к происходящему вокруг. Иногда он встречается у молодых, отчаянно уставших бороться с нищетой. На удивление невзрачная женщина неопределенного возраста и внешности. Ей легко можно дать и двадцать, и пятьдесят. Уродливая блузка, пиджак не по росту и стоптанные старушечьи туфли на пятисантиметровом каблуке дополняют образ. Женщина занимает место для дачи показаний, а затем не глядя ставит подпись в каком-то документе. Подсудимой явно неловко, но вовсе не от того, в чем ее обвиняют. В эту минуту в переполненном зале судебных заседаний на нее устремлены десятки пар глаз. На таких, как она, обычно никто не смотрит, и Мария попросту не готова к повышенному вниманию.

– Да, ваша честь, – говорит она в маленький микрофон, прикрепленный к столу.

Динамик многократно усиливает звук ее молодого и неожиданно красивого голоса. В ту же секунду всем собравшимся становится неимоверно жалко перепуганную девушку с тихим, мягким голосом. Так не может звучать голос убийцы.

По залу прокатывается едва заметная волна перешептываний, а кое-кто из просочившихся сюда журналистов переменяет кассету в диктофоне. Прокурор, строгого вида мужчина средних лет с таким же стертым и невзрачным, как у Марии, лицом поднимается со скамьи. Он подходит вплотную к обвиняемой и опирается кулаками на стол – так, что кажется, лишь эта преграда защищает сейчас подсудимую от его справедливого негодования.

– Мисс Грубер, мы услышали рассказ о том, как вас вместе с Ирен Лайдольф, Стефанией Мейер и Вальтрауд Вагнер видели в баре неподалеку от больницы «Лайнц». Вы шутили и смеялись, обсуждая одну несговорчивую пациентку, которую намеревались в ближайшее время убить. Это так? – спрашивает он.

Мария не в силах ответить. Дело вовсе не в чувстве вины, но в диком страхе перед таким скоплением лиц, которые с любопытством наблюдают за разворачивающейся сценой.

– Мисс Грубер? Это правда? – повторяет вопрос судья.

– Да, ваша честь. Это правда, но…

– Что? – угрожающим тоном спрашивает прокурор, из-за чего судья удостаивает его осуждающим взглядом.

– Я смеялась, но мне было не смешно, – тщательно выговаривая каждое слово, произносит женщина. 

* * *

Помню, как они шествовали по коридорам вчетвером. Они производили сильное впечатление, я бы даже сказал, завораживали. Их можно было бы назвать красивыми, но в моем понимании красота – это положительная характеристика, нечто притягательное. Это слово здесь не подходит. Они отталкивали и пугали, но в то же время зачаровывали. Их сила, их уверенность в том, что любую проблему можно решить, их самовлюбленность, как мне казалось… Мы все, даже врачи, сторонились их, инстинктивно старались не переходить им дорогу.

Из воспоминаний сотрудника больницы «Лайнц»

В восемнадцать лет я устраиваюсь санитаркой в больницу «Лайнц». Никто не мечтает о такой работе, но выхода у меня нет. После школы я поступаю в медицинское училище и готовлюсь стать медсестрой, но потом все меняется. Я беременею, а сделать аборт мне не позволяет религия, вернее, религиозные убеждения мамы. Однако ее взгляды никак не помогают мне с ребенком, которого нужно кормить. Наверное, все это звучит слишком логично для восемнадцатилетней девушки. На самом деле я просто отражаю удары судьбы по мере их появления, стараюсь держаться на плаву. Почти весь второй учебный год мне удается скрывать беременность, но училище мне все равно окончить не удается. Отчисляют за неуспеваемость. Поначалу я хочу недолго поработать санитаркой, а потом восстановиться, но ничего не выходит. Такие планы редко сбываются. Как только привыкаешь к определенному ритму жизни, вернуться к бесконечной гонке с экзаменами, практическими занятиями, слезами и пересдачами очень сложно.

У меня ведь есть время, ваша честь? Я понимаю, что первые восемнадцать лет моей жизни мало кому интересны, но, если я не расскажу о них сейчас, об этом ведь никто не узнает. Дело в том, что на меня никогда не делали ставку. Не самая умная, не очень красивая и совершенно не талантливая. Мама наряжает меня как куклу, пытаясь скрыть дефекты внешности красивыми бантами и туфельками, но я вечно пачкаю одежду. Если честно, не помню, чтобы меня хвалили в детстве, а ведь каждый ребенок заслуживает хотя бы какого-то поощрения. Почему-то всегда оказывается, что написать можно было аккуратнее, а кофточку надеть покрасивее. Это не оправдание, не подумайте, мне просто хочется объяснить, почему у меня появился ребенок в восемнадцать лет.

Иногда я и рада бы сходить на какой-нибудь концерт или одеться иначе, не так, как велит мама, но всякий раз это разбивается о железный аргумент: «Вот когда станешь взрослой и у тебя будут свои дети, сможешь делать глупости и иметь всякие там мнения». И тут появляется он, парень, который говорит мне, что я красива. Уже работая в больнице, я тысячу раз от разных людей слышу, как мужчины убиваются о том, что их никто никогда не любил «по-настоящему». Они никогда не уточняют, что значит «по-настоящему», но, если вы хотите стать для девушки богом, вам достаточно выбрать ту, что не поднимает глаз от земли. Выберите самую некрасивую в компании, напоите ее и всеми правдами и неправдами разговорите. Всего один раз изобразите, что вам действительно интересно то, что она рассказывает, а потом, когда дуреха будет готова из благодарности вам отдаться, разденьте ее, подведите к большому зеркалу и скажите:

– Посмотри, какая ты красивая!

Запомните эту формулу раз и навсегда. Девушка полюбит вас на всю жизнь. Полюбит сильнее, чем себя, ведь только в ваших глазах она действительно прекрасна. Конечно, это работает только с теми, кому никто не говорил об их привлекательности. Но не стоит отчаиваться, ведь таких на самом деле большинство.

С тем парнем мы встречаемся всего несколько месяцев, а потом я узнаю, что беременна. Он тут же уезжает на фестиваль в Лондон, а может быть, просто не хочет принимать трудное решение, и это делает моя мать. Я не держу на него зла, ведь он был первым, кто назвал меня красивой, и последним, кому я поверила.

Если честно, я думаю, что все обернулось к лучшему, ведь теперь у мамы больше не будет доводов, чтобы затыкать мне рот. Я тогда не понимала, что для родителей мы никогда не становимся взрослыми. Слышали об этом, верно? Не думали, что это значит? Это про то, что для них вы никогда не станете настоящим человеком. Они не виноваты в этом, наверное…

Должность санитарки дает массу преимуществ, в которых обычно нуждаются женщины. Можно отдать ребенка в сад, получать льготы и бесплатную медицинскую помощь. Работа в пятом корпусе к тому же предполагает существенную прибавку к зарплате. Когда я интересуюсь у старшей медсестры, отчего так происходит, она только мрачно усмехается и предлагает прогуляться на экскурсию. В пятом корпусе лечатся старики и безнадежные больные. Гериатрическое отделение. Я иду по коридорам и ничего необычного не замечаю. Разве что тут слишком тихо для больницы. Никто не стонет и не кричит, никаких посетителей, и даже телевизоры всегда выключены. Пациенты по большей части сидят возле окон в своих палатах и наблюдают за тем, что происходит на улице. Они уже не вполне живы, но пока еще не мертвы. Короче говоря, я решаю, что это лучший для меня вариант, если вообще не работа мечты.

Пятый корпус больницы «Лайнц» поэтически настроенные врачи именуют юдолью скорби. Звучит, наверное, красиво, но, когда слышишь такое название, не думаешь, что за ним стоит стойкий запах пропахших мочой простыней и старого немытого тела. Эту вонь удается перебить хлоркой лишь в коридорах.

По большому счету гериатрический центр при больнице – это дом призрения для никому не нужных стариков. Пожалуй, нужно пояснить, что гериатрия – это раздел медицины, в котором изучают болезни старческого возраста. Врачи-гериатры учатся десять лет подряд. Конечно, они относятся свысока к тем, кто безо всяких дипломов выносит из-под пациентов переполненные судна.