Дом

В первые дни я старалась играть по-крупному и для этого красила губы яркой помадой. Обычно я так не поступаю, потому что рот сразу начинает казаться мне неуклюжим и кривым, и лучше случая, чтобы попробовать, я бы не нашла. Однако надо сказать, что если и есть место, где точно не стоит экспериментировать с кричащими цветами на губах, так это бордель.

Если хорошенько задуматься, все становится очевидным: никакие уловки не помогут избежать кораблекрушения. Мне было грустно смотреть на Ирину однажды вечером, когда она вышла из комнаты в одном полотенце, отправив туда домоправительницу с терминалом для банковских карт, а низ ее гордого личика был полностью измазан красным. Ирина мне не нравилась: она, казалось, так и не заметила моего присутствия в борделе, и ее внешность я находила блеклой и невероятно претенциозной. Однако этот бесстыжий след — красная помада, размазанная по подбородку аж до зубов, которые было еле видно, когда она подзывала Яну, — придавал ей вид куклы, оставленной в канаве на ветру под дождем. Это был провал всех искусственных примочек, и без них оставалась лишь крохотная бледная мордочка, которую не назовешь ни улыбчивой, ни даже симпатичной.

После этого у меня пропало всякое желание красить губы да и просто-напросто наносить макияж. Видели бы вы катастрофу, в какую превращается водостойкая тушь, нанесенная в два слоя, после скромненькой фелляции… Но еще более ошеломляющий эффект производит собственное отражение в зеркале, после того как оседлаешь клиента, пусть вы и не целовались вовсе. Будто макияж чувствует, что тут трахаются, и ему этого достаточно, чтобы испортиться.

Когда девушки расходятся по разным залам в ожидании клиентов, Манеж мог бы раздуться от гордости при виде своей пышной команды в полном составе. Правда, от этого учреждение не становится менее пустым по никому не понятным причинам. (Клиент слегка пихает меня локтем в бок:«Что тебя удивляет? Ни ноги моей, ни члена в подобной ночлежке не будет, боже упаси…») И мне действительно сложно сказать, какая из девушек пребывала бы в наименее плохом настроении, если бы у меня вдруг оказались яйца и лишних сто двадцать евро. Пусть я и не мужчина, отчаянно пустой объемный зал подтверждает, что мужчины того же мнения, что и я.

Компания, у которой не хватает клиентов, приступила бы к сокращению персонала. А вот в борделе, где фиксированную плату получают только домоправительницы, в подобном случае нанимают еще больше работниц. Если нормальный бордель стал бы искать настоящих бомб, то Мило принимает на работу Полетт. От такого решения мы все разинули рты. Полетт появилась в конце недели, выдавшейся особенно бедной на посетителей. Пока большая часть нашего стада прихорашивалась, ожидая открытия заведения, на пороге появилась эта высокая, массивная, как статуя, немка. Она была просто огромная! Женщина скромно представилась: «Меня зовут Полетт». Кажется, никто не мог поверить своим глазам. Полетт было, наверное, тридцать пять, и приехала она из Потсдама, хотя можно было бы подумать, что из гораздо более отдаленных земель: из глубинки Шлезвиг-Гольштейна, из какой-то деревни, которую интернет и телефонная связь не почтили своим присутствием. Нужно ли было расценить это как смелый вызов со стороны Мило, уставшего от пятнадцати красоток, слоняющихся, словно зомби, по пустому борделю? Может, он сказал себе, что такое создание, как Полетт, способно привлечь новую клиентуру или, в худшем случае, разбавить остальных и придать в десять раз больше величественности его привычному гарему?

Полетт — этакая башня. При каждом ее шаге я чувствую, как каблуки ее туфель страдальчески воют, а телеса трясутся при малейшем движении. Она высоко собирает свои обесцвеченные волосы. Под хилым шиньоном видна татуировка в виде бабочки во весь затылок, черный цвет рисунка которой уже стал зеленеть. Чулки в сеточку едва доходят до середины ее ляжек и при стягивании образуют смачную, зернистую жировую складку. Только орлиный глаз разглядит у Полетт талию, а она обожает чрезвычайно обтягивающие ткани. Белье редко не оставляет следов на ее внушительной попе. И, в довершении всего, живостью лица Полетт напоминает тюремную надзирательницу: улыбается она нечасто и скованно. И пусть по глазам невозможно догадаться о ее эротических талантах, в них блестит решимость, способная вдохновить немалое количество девушек.

Да, у Полетт есть таланты, которых нет у многих: она добра. Сверх того, по всей видимости, она действительно ждет ответа, когда спрашивает «как дела?». Полетт здесь не за тем, чтобы после потратить все деньги на сумку от Louis Vuitton или на кофточку для своего чихуахуа. Какими бы ни были причины, приведшие ее в Манеж, можно догадаться, что речь шла о борьбе за выживание. И этот самый стимул более выгоден Манежу в финансовом плане, чем внезапное желание роскоши. Несмотря ни на что, я не могу помешать себе задуматься о том, как все это сложилось вместе в черепушке у Мило. Мило не Генри Миллер. Я очень удивлюсь, если окажется, что у него встает от похабной поэтичности бесформенных телес. Или что он приходит в состояние эйфории, когда в темноте не может отличить грудь от ягодицы или складки жира. Немного помозговав над этим на холодную голову, я решила, что Полетт — единственная в этом борделе, кто издалека напоминает обитательниц публичных домов, описанных Мопассаном, где заботились о теле и эротизме, а не об аксессуарах. Конечно, в сексе с ней должно быть что-то катастрофическое. У полиморфного извращенца от такой новизны, несомненно, побежали бы мурашки — если это то, на что надеялся Мило. Но меня бы и это удивило. Мило реагирует на одну только вещь — что-то, что будет раздражать глаза, как вонючий зад: высокие каблуки, лопатой нанесенный макияж, фальшивые сиськи, наращенные аж до середины бедер волосы, золотые кольца в ушах и духи, фруктовые или сладкие, запах от которых надолго задерживается в набитых коридорах. В общем, все, от чего за километры несет самкой. Мило, наверное, сказал себе, что если такую глыбу, как Полетт, обуть в хорошую обувь и достаточно облегающие ткани, то один ее вид будет кричать клиентам, что у нас тут есть женщины, много женщин. Настолько, что мы даже можем позволить себе такую фантазию, как Полетт.

Только время идет, а никто с улицы не в состоянии догадаться об этом изобилии. Ко всему прочему, думаю, сарафанное радио работает более эффективно, чем маркетинговые иллюминации Мило. Результат — нас шестнадцать вместо пятнадцати, и мы считаем ворон в большом зале. Автобусы с туристами, можете подъезжать, мы готовы к наплыву.

«Таких, как Полетт…»

Таких, как Полетт, здесь несколько девушек, чье присутствие вызывает немало вопросов.

Большинство из проституток живут здесь же или снимают квартиру в городе, неподалеку отсюда. В обоих случаях, ясен пень, свою руку к делу приложил Мило. Ну а как, скажите пожалуйста, снять квартиру самостоятельно, когда и десяти слов по-немецки не знаешь, да и в придачу не имеешь справки о заработной плате? Как вывернуться, если не можешь объясниться с бухгалтером? Всегда можно придумать себе профессию для анкеты, на тот случай, если у вас спросят, что подразумевается под «независимой профессией» (ни у кого нет особенного желания сдавать квартиру проститутке — этому человеческому существу с переменчивой профессиональной мотивацией, меняющему адрес проживания столь же эксцентрично, сколь непредсказуемо), только нужно придумать что-то достоверное. Вот почему в Берлине можно встретить немалое количество профессионалок мейкапа, которые были бы не в состоянии изъясниться со своими немецкими клиентками, если бы это потребовалось.

Большинство из этих девушек попали в страну стараниями Мило или его знакомых. Пока они прозябали у себя в восточноевропейских странах, подрабатывая сразу в нескольких непривлекательных местах и получая за это копейки, в том числе ночью за некие услуги в стриптиз-клубах, на пороге появился высокий и улыбчивый господин, наподобие Сандора, и стал рассказывать им о Западе. Берлин, большой и красивый город, полный возможностей и мужиков, готовых щедро заплатить за право на несколько минут приблизиться к этой славянской красоте, высоко котирующейся в мире. Подумай, красавица моя: та же самая работа, что и здесь, практически та же самая, но в таком месте, что с этим и не сравнится. Там к тебе будут относиться как к принцессе и держать в тепле. Ты будешь далеко от мужиков, которые долго и упорно торгуются, а потом с неохотой соглашаются заплатить тебе в два, в три раза меньше того, что ты стоишь. Там мы нанимаем людей, которые будут защищать тебя и прислуживать тебе. Никто не станет лапать тебя в дверном проеме и не сможет воспользоваться тем, что ты работаешь одна, и отказать тебе в заслуженной надбавке. Там ты оговоришь свои собственные критерии, и, поверь, ни один немец не станет воротить нос и отказываться платить сверху за возможность сжать в руках кого-то, кроме своей Гретхен. Город будет между твоих ног, говорю тебе. Это будет та же самая работа, что и тут, хорошо, но взамен ты получишь кучу денег. Их будет столько, что ты даже не будешь знать, что купить, и вернешься домой покрытая золотом. Невозможного для тебя не будет. Все, что от тебя нужно, — это работать, работать усердно и доверять мне. Ну что такого в том, чтобы оставить семью на время, если ты будешь отправлять им деньги да и вернешься в скором времени со средствами? Чтобы они больше ни в чем не нуждались, никогда. Все, что тебе нужно, — это немного храбрости. Ты должна быть умнее, чем те местные голубушки, которые предпочитают убиваться на работе в жутких ресторанах, вместо того чтобы предложить мужчинам настоящий товар — то, что их действительно интересует. Только на это они готовы тратиться, не считая денег. Конечно, ты тоже можешь держаться за свою целомудренность, уже попорченную той полупроституцией, которой ты занимаешься: дрочкой в туалетах и сомнительными сделками на парковке. Можешь остаться здесь и хранить себя для возлюбленного. Только он деревенщина без амбиций, который никогда не подарит тебе жизни, что ты заслуживаешь. Он плохо трахает тебя, не платя ни гроша, и единственный его козырь в том, что он возьмет тебя в жены. Однажды, может быть. И вот это будет конец: ты станешь толстой бабой с животом, подернутым растяжками. Вокруг тебя будут бегать сопляки, выжимающие из тебя все соки, а тебе еще и тридцати не стукнет. Когда твои ноги перестанут влезать в красивые туфельки, лапочка моя, будет слишком поздно: ты никогда не сможешь сбежать из этой дыры. Можешь выбрать этот вариант.

Да, именно такие россказни, скорее всего, соблазнили большую часть девушек, работающих в Манеже, хоть сегодня и кажется, что реальность спустила их с небес на землю. И все же сказать, что у них нет выбора, что они застряли… Я верю домоправительнице, говорящей, что у этих девушек никогда не бывает сэкономлено ни копейки. Что делать, чем заняться, когда семья далеко и рядом нет ни друзей, ни знакомых, помимо коллег по работе? Покупками. Деньги не кажутся реальными, пока не потрачены с остервенением у прилавков люксовых бутиков бульвара Курфюрстендамм. О побеге подумаем потом. К тому же в Манеже есть что поесть, попить, есть кокаин. Плохое настроение девушек объясняется частично и тем, что у них полные ноздри кокаина, и, когда тот заканчивается, нужно лишь отправить за ним Максимилиана. Если за вечер была работа. Если работаешь. И так как чаще всего работы нет, долгие вечера в Манеже являются сплошным погружением в жуткую депрессию, скорее унылую, чем жестокую, от которой может спасти только ниспосланный свыше клиент. В общем, своими заработками девушки просто поддерживают образ жизни, основанный на смертельно опасной роскоши, в котором арендная плата и еда являются лишь приложением ко всему остальному.

Полетт, Лоретта, Сильви — с ними все гораздо сложнее… Клан старушек и немок — живое ядро, человечная сторона этого молчаливого, раздираемого желаниями гарема. Именно их смех и разговоры доносятся из малого зала. Начиная с десяти вечера компания боссов и домоправительниц является привилегией бывалых. При появлении клиента эти девушки не обязаны идти знакомиться, им даже не нужно вставать с кресел. Они имеют право заказывать алкогольные напитки и, кстати, редко появляются в большом зале без водки со льдом в руках. Они придумывают нежные прозвища для Максимилиана или Рони, с которой дамы просто неразлейвода.

На сайте написано, что Лоретте тридцать пять, в реальности ей сорок шесть, а выглядит она на сорок восемь. Вид у нее немного потертый, но она приходит каждый вечер, и, видимо, ей удается зарабатывать, так как я еще ни разу не замечала ее отсутствия. Днем она работает медсестрой, и у нее есть двадцатиоднолетняя дочь. У Дианы сын четырнадцати лет. Сильви, Полетт… Они приходят сюда за хорошей жизнью, пусть это и значит всего-навсего возможность вздохнуть свободно, оплатив все счета. Но кто же их клиенты?

Единственным объяснением, оправдывающим присутствие матерей семейства, явно имеющих дела поважнее, чем ждать фантазий какого-нибудь местного клоуна, которого пятнадцать болгарских девочек-подростков, уставившихся в свои сотовые, не удостоили взглядом, может быть только предлагаемый Мило эскорт-сервис. Цены на него гораздо выше, но и услуга, должно быть, лучше, чем та, что получают здесь.

Сельма как-то завела со мной разговор об эскорте, и я спросила у нее, не быстрее ли и не экономичнее ли работать независимо, занимаясь рекламой самостоятельно. В Париже, кстати, нет других вариантов, и у девушек, умеющих управлять своим бизнесом, торговля процветает. Но в Германии профессия легальна, и это, конечно же, сбивает с толку. Здесь заниматься делами самостоятельно — очень утомительное дело. Девушка должна соглашаться на выезды или быть готовой впустить к себе абсолютных незнакомцев, и никто не гарантирует, что у них в кармане нет ножа или еще бог знает чего. Я уже не говорю о соседях, которые здесь, в Германии, любят знать, чем занимается ближний. Девушка не должна будет отступать от строгих правил. Для начала ни за что не работать в одном и том же отеле два раза в неделю, а то примелькаешься портье (налоговая любит заставать врасплох во время свиданий, не отмеченных в ежегодной налоговой декларации). Всегда требовать плату «до», вне зависимости от симпатии или доверия, вызываемых тем или иным клиентом. Регулярно посматривать на часы и быть в состоянии противостоять мужикам, которые захотят придраться к длине свидания. Быть непоколебимой в том, что касается презервативов, разве что господин готов раскошелиться, — и какими бы ни были дополнительные услуги, всегда брать плату заранее. Даже если мужик решился на анальный секс ровно посередине позы по-собачьи и за то время, что понадобится ему, чтобы вытащить деньги из кошелька, его пенис вполне может обмякнуть. Склонности клиента и интересы проститутки ни в коем случае не совпадают. Никогда. Единственное, что должно почитаться как закон, — это время.

Но, прежде чем подобраться к этим размышлениям, нужно провести солидную и еще более важную работу. Нужно купить себе второй сотовый телефон, иначе вас будут постоянно доставать по личному номеру. Придется долгими часами сидеть на телефоне, без устали повторяя одно и то же льстивое описание, те же самые высоченные тарифы. Нужно будет терпеливо отвечать на одни и те же глупые вопросы и научиться узнавать мужчин, звонящих, держа член в руке, чтобы подогреть себя на халяву, планируя рандеву лишь гипотетически. Отвечать на все письма, скрупулезно отделяя те, ответом на которые будет просто скопированный текст, от тех, которые заслуживают индивидуального подхода. Кстати, в такой сортировке часто можно ошибиться. Но даже не доходя до этого этапа, нужно отыскать в диком сонме немецких сайтов хорошую платформу, что за приемлемую цену предложит оптимальную видимость в сети. Не забыть отыскать фотографа, способного выдать привлекательные снимки, причем хорошего качества. Никому не удастся построить независимую карьеру благодаря портретам, сделанным на скорую руку в собственной комнате при помощи программы Photo Booth. Быть независимой ни от кого — это ежесекундный труд, и девушке придется демонстрировать значительные способности секретаря, бухгалтера, менеджера и рекламщика. Будто недостаточно заботиться о том, чтобы быть красивой и улыбчивой, гладко выбритой и причесанной, с маникюром и макияжем.

Не лучше ли оставить грязную работу Мило? Даже два скучных вечера в неделю, какими бы длинными они ни казались, не представляют и десятой части свободного времени, которое у индивидуальной предпринимательницы отнимают организационные моменты. Сравнительно небольшая численность независимых работниц объясняется еще и тем, что ремесло проститутки по энному количеству веских причин поощряет лень. Ни одна девушка не забывает, что торгует чем-то, что подавляющее большинство остальных хранит как драгоценность и на чем даже не помышляет зарабатывать. И цена этой либеральности — помимо достойной заработной платы, еще и некоторые привилегии в виде свободного времени и нулевых усилий, чтобы посадить клиентов на крючок. Все формы проституции, существующие в Берлине, стремятся к тому, чтобы уменьшить, насколько это возможно, изматывающий девушек «лов» клиентов. Даже те из проституток, что неизменно носят лакированные ботфорты из кожзаменителя и топчутся по Ораниенбургер-штрассе круглый год и в дождь, и в снег, и в град, и те клеят мужчин, по меньшей мере, в собственном ритме. Когда они вообще клеят кого бы то ни было. Обычно они скорее будут сидеть на краю тротуара так, чтобы их было заметно. Вы можете пройти мимо тысячу раз за вечер, большую часть времени они будут сидеть на одном и том же месте, играя со своим телефоном или общаясь с коллегами. А когда вы заденете их, они медленно проследят за вами взглядом, всем видом говоря: «Ты знаешь, зачем я здесь, идиот, а я знаю, чего ты хочешь».

Самое большее, что вы сможете услышать, это сказанную шепотом очень низкую сумму, объявленную на рычащем немецком с восточным акцентом. Вас уведут в глубь маленьких двориков на Огюст-штрассе, под арку с неизменно приоткрытой дверью, или в вашу собственную машину, если вам посчастливилось иметь таковую. От них же не стоит ожидать многого: в лучшем случае, вы пообжимаетесь на скорую руку, не снимая одежды. Представьте, сколько времени уходило бы понапрасну, если бы каждый раз нужно было снимать брюки, ботфорты, рисковать, кладя сумочку сзади (хотя, наверное, трахнуться можно и не снимая бананку с пояса), скидывать кофту, куртку, белье… Ну уж нет, спасибо. Благодаря небольшому расследованию, проведенному на виду у всех, я узнала, что выбор услуг, предлагаемых на этой респектабельной улице, ограничивается дерганием члена или минетом. Оплата начисляется не за время, боже упаси, а за семяизвержение — быстрое и грубое, после ряда отрывистых движений запястья или шеи. В процессе — никаких разговоров и генитальных контактов. Получить возможность потрогать сиськи молчаливой дамы, которая с заговорщическим видом протянет вам во тьме коробочку с перчатками, — возможно, только это обойдется в копеечку.

Мне сказали, что на Потсдамерштрассе — в другом знаменитом центре уличной проституции — девушки соглашаются и на секс. Нужно только договориться и заплатить за услугу, а также дополнительно — за гостиничный номер (не менее внушительная трата). Клиент окажется в одной из двух комнат грязного клоповника, освещенного лампочкой, при свете которой увидит, что избранница не так свежа, привлекательна и жива, как ему показалось в тени уличного фонаря. Цену за комнату обычно озвучивают только у порога двери, когда клиент с затвердевшим пенисом уже созрел для того, чтобы опорожнить кошелек. И тут я снова бы не поставила на таланты, которые я продемонстрировала, вызывая у клиентов оргазм, за неделю, проведенную в Манеже. От этого в горле остается сильный привкус разочарования в самой себе.

Вечерами эти проститутки забиваются в ночлежку, где вместе ютятся пятнадцать-двадцать женщин, какие бы смертельные и непримиримые разногласия ни существовали между ними. И пусть Манеж, в сравнении с улицей, кажется семейным предприятием, очагом прогрессивных теорий для улучшения самочувствия персонала, — одного посещения этого учреждения, даже в качестве клиента, хватает, чтобы понять, что начальства в этом месте боятся. И немало девушек не отказались бы от работы в ресторане, если бы только их образ жизни не был таким, какой есть.

Если бы я лучше владела немецким, то сказала бы Полетт, что не здесь ей суждено разбогатеть. Клиентура Манежа состоит в основном из бизнесменов с карманами, набитыми деньгами, и мужиков, приходящих в компании друзей. Такого рода мужичье хочет сказку и зависть своих дружков. И те и другие в конце концов выберут худенькую девушку с длиннющими волосами и грудями аж по подборка. Мужчины, в чьих фантазиях, скорее всего, есть место для Полетт, приходят сюда одни и пораньше, во время передышки на работе.

Я осознала это в тот день, когда Полетт обставила разом меня, Габриэль, Мишель и Николу. Нам клиент лишь вяло пожал руки. Казалось, он нас даже не увидел. И только Полетт, пребывающая в ярости оттого, что четыре вечера подряд возвращалась домой ни с чем, представляется ему в своей немногословной манере на таком немецком, которым ни одна из нас не может похвастать. Полетт говорит, будто теркой трет, на том же диалекте, что и этот пятидесятипятилетний таксист, и, вдобавок, она знает, как с ним разговаривать. Она лучше нас догадывается об усталости, которую испытывает этот мужчина, наконец присевший со свежим пивом в руке после десяти часов мотания вдоль и поперек Берлина. Таксисты тоже работают на себя, как и проститутки, но их работа подразумевает огромные усилия по привлечению клиентов и гораздо меньше денег к концу дня, надо сказать. Устают они, тем не менее, примерно так же. Ведь их работа заключается в том, чтобы возить более или менее вежливых и приличных людей, которым нужно улыбаться, пока они кричат на вас или приклеивают жвачку на кресло, и терпеть, если пассажиры выпили так много, что забыли собственный адрес. Стоило бы спросить у таксиста, не находит ли он что-то общее между перевозкой мужика, покрикивающего в свой телефон, и сексом, на который идешь, сглотнув собственное отвращение, ради денег. В любом случае между этими двумя профессиями, соседствующими обычно на тротуаре, существует негласная, но прочная связь. И если нам, молодухам, принцесскам, привыкшим к теплоте борделя, это мало о чем говорит, то такой тертый калач, как Полетт, видит в этом загнанном мужчине отборную дичь.

Я восторженно смотрю, как они общаются, чередуя тишину с медленными диалогами. Оба приняли одинаковую тяжелую позу печальных рабочих на последнем издыхании и синхронно потягивают пиво. Ей не требуется больших усилий, чтобы развеселить его, но она не кудахчет как сумасшедшая: это не в ее стиле, да и не в стиле клиента тоже. Она сразу просекла его: может, Полетт — тоже шофер такси?.. И после того, как ее вдоволь угостили пивом и шампанским, Полетт берет клиента за руку, как ребенка, которого уговорили быть послушным. Она оповещает Ренату о своем улове, и домоправительница с еле заметным недоверием (сегодня это первый и пока единственный клиент, и его заполучила Полетт) открывает им комнату номер 2. Через несколько минут Полетт выходит оттуда: в руках у нее плата за полтора часа и шестьдесят евро сверху. Об этом она говорит Ренате, понизив голос. Но я все услышала. Шестьдесят! Боги мои, что же прячет Полетт в своей корзинке, чтобы выудить шесть офигенных десятков евро у водителя такси! Двадцать — за поцелуй, хорошо; двадцать — за минет без резинки, соглашусь; а остальное?.. Какой хитроумный дополнительный сервис могла предложить Полетт? Хватило ли ей храбрости запросить у него денег за право полизать ей клитор? Или же она решила снять с него двадцать евро за палец в задницу? Вот что было бы просто, но со вкусом!

Наблюдая за тем, как она берет в ванной два полотенца и поправляет свои огромные груди, я тщетно пытаюсь разглядеть в ее лице или в манере поведения суетливый страх новичков. Полетт вооружена неистовой решительностью. Чтобы поддержать ее, я улыбаюсь, и она отвечает мне тем же. Это смягчает черты ее лица, отчего она становится почти красивой.

Когда я возвращаюсь домой, так ничего и не сделав за весь день, Полетт сорвала куш из трех клиентов (за весь день их показалось всего четверо). Девушки, которых поначалу это забавляло, стали принимать ее удачу на свой счет. Естественно, мне интересно, что же такого делает Полетт. Ровно так же, как мне интересно, что делают другие. Я бы очень хотела знать, что происходит за закрытыми дверями. Как минимум один человек в Манеже в итоге, который хочет знать. Но на мой полный намеков вопрос, дающий почву для откровений, — «Какой он?» — я всегда получаю в ответ одно и то же: долгий взгляд, подразумевающий, что меня это не касается, и недоумевающий, зачем мне знать подробности. Может, я развратница? Или доношу все Мило? Если же девушка проявляет немного вежливости, мне достается стандартный ответ: «Пойдет, нормальный был». Но после случая с тем греком я знаю, что эти пять слов могут значить абсолютно все что угодно.

Мне не понять, кто же все-таки провоцирует неловкость: они сами или начальство? Например, жадные домоправительницы, смутно вызывающие чувство вины. Ясно как день, что они не видят общего между собой и девушками, за которыми присматривают. Раз они не хотят ничего знать, значит, воображают, что их настойчивая глухота оберегает их от брызг разврата, в коем они, впрочем, увязли, как и все остальные. Я долго позволяла Яне плохо с собой обращаться, пока юная испанка, та, что посоветовала мне, как правильно употреблять кокаин в рабочей обстановке, не напомнила мне суровую правду: именно они работают на нас, не наоборот. Деньги приносят девушки, не домоправительницы. Они же просто прибирают и принимают плату у клиентов, ничто не дает им права бегать за нами, подобно церберам.

С этой реальностью не поспорить, стоит лишь разок четко и уверенно осознать ее. Однако это не мешает Яне устанавливать свою власть в нашем маленьком мирке с нажимом, что не испортил бы шарма некоторым известным местам лишения свободы. Как у любой тюремщицы, у нее есть любимицы и козлы отпущения, которые меняются по ее настроению. Порой, надеясь сделать ей приятное, мы только раздражаем ее пуще прежнего. Неизменными остаются правила: не вертеться у нее под ногами и, главное, никогда не пытаться заставить ее говорить по-английски. Лучше уж попросить ее повторить по-немецки два, три, четыре раза. Под конец она все равно войдет в близкое к трансу состояние, но это произойдет не так быстро: стрелки часов тем временем успеют сдвинуться.

«На следующий день я оказываюсь…»

На следующий день я оказываюсь наедине с Яной на протяжении шести часов. Целых шесть часов. От нечего делать я начинаю проворачивать в голове скупой счет, вычислять свой заработок за неделю. Он с трудом доходит до ста пятидесяти евро за тридцать часов глубочайшего ничегонеделания. Накануне мне выдали мои кровные за вычетом тридцати пяти евро, помноженных на количество отработанных дней, которые Манеж оставляет себе в залог, дожидаясь моего номера налогоплательщика. Яна, озабоченная больше меня самой, говорит:

— Это ведь все-таки деньги, Жюстина. Ты должна решить эту проблему.

Факт в том, что у меня есть некая логика по этому поводу, только эти идеи пока просто плавают в моей голове в окружении тысячи прочих провальных планов. За пятнадцать дней я могла десять раз сходить в налоговую, затем чтобы мне присвоили фискальный номер. И если я не удосужилась сделать это, то не лень тому причина, хоть мне и хотелось бы в это верить. Нет, дело в том, что я не очень-то тороплюсь основательно регистрироваться в Манеже. Сумма, которую у меня тырят каждый день, представляется мне залогом свободы, уже достаточно поставленной под вопрос. Я однозначно зарабатывала бы больше с этим Steuemummer, но разве я не заработала бы куда больше по всем параметрам в месте, куда реально приходят клиенты?

Забурившись в кресло, я взвешиваю за и против. Не проходило и дня, чтобы я не задавалась вопросом, можно ли отсюда уйти, можно ли уволиться. С точки зрения закона мой вопрос кажется смешным, но в бровях Мило читается легкая насмешка над законом. Иногда мне кажется, что стоит почитать статейки на эту тему, но не хочу, чтобы какой-то предвзятый журналист испугал меня еще больше.

Давала ли я им свой адрес?

Предположим, что никто не станет преследовать меня — что было бы уже замечательно. Смогу ли я с достоинством постучать в двери другого борделя? Это, наверное, совсем маленький мирок, где все всё про всех знают. Сколько времени уйдет, чтобы распространить новость о том, что какая-то француженка появилась на сцене публичного дома-конкурента? Если, конечно, Мило есть до этого дело. Хотя как эта новость смогла бы не заинтересовать его? У меня за пятнадцать дней было больше клиентов, чем у некоторых девушек за месяц. Даст ли он мне безнаказанно приносить деньги другому борделю и разносить повсюду слухи о том, что в Манеже абсолютно все работает не так, как надо? Любопытно было бы посмотреть на это.

Подобные размышления приводят к тому, что я и вовсе начинаю пересматривать реализуемость моих начинаний (книги), спорю сама с собой. Эти не присущие мне трусость и мягкотелость вызывают у меня боязнь и ненависть по отношению к Манежу. Ну не стану же я бросать проект, к которому питаю страсть, потому что первым борделем, на который я наткнулась, заправляет банда тупиц, понимающих в чувственности и эротизме примерно столько, сколько я — в термодинамике.

Ведь проблема не в клиентах, если забыть про типов вроде того грека или про юных банкиров, обязательно нахлобучивающих что-то потешное себе на голову, которые, выпив, клюют носом на плече у девушки. С козлами всегда можно разобраться. В этом месте я ненавижу то, что единственные добытчики денег терпят грубое обращение тех, кто, по правде, являются лишь кассирами, тюремщицами и лакеями. Не так должны обращаться с женщинами, которые на благо общества пользуются теми частями своих тел, что бабы вроде Яны используют, только чтобы помочиться. Почему в обмен на это самоотречение я должна сносить гневные мины домоправительниц и отчаянное распыление освежителя воздуха, стоит только мне выйти из комнаты? Они обязаны прислуживать нам и кланяться, эти старые коровы. Кто платит им, в конце концов?

Здесь меня задерживают девушки, их истории. Я цепляюсь за желание разгадать их, особенно Мишель и Николу, тех двух сестричек. Где еще я смогу встретить сестер, работающих в борделе? Случай кажется мне уникальным. Слышал ли уже кто-то о настолько дурной вещи? А они даже не пользуются этим в маркетинговых целях. Только я одна и вижу в этом богохульственный козырь, а может, я вообще одна-единственная, кто говорит об этом.

Да и старушки мне интересны. Они все меня интересуют. Если есть хоть малейший шанс однажды дождаться от них откровений, то, может, остаться здесь, не мутя воду, не жалуясь и не стараясь чрезмерно, будет справедливой платой. Да, но за пятнадцать дней прилежного присутствия мое желание соответствовать только вырыло между мной и ими яму вроде той, что разделяет коммерсантов, трудящихся на одной улице, — неизбежная конкуренция. Я думала, что, если буду работать столько же, сколько и они, это обеспечит мне благожелательность начальства и, вдобавок, вызовет у девушек симпатию или хотя бы чувство солидарности, во имя которой они вытащили бы смешные истории из старых ящиков. Я была так наивна. Кажется, что им все трын-трава, все проходит мимо: удовольствие, отвращение. Все эмоции, связанные с сексом у простых смертных, у них растворяются в бабках. Поначалу я слегка заинтересовала их, потому что была невинным ягненком, зависящим от того, дадут ему любезный совет или нет. Этого хватило на один вечер, пока я не приспособилась. Теперь же я стала врагом номер один: меня отодвинули в угол, словно изгоя, оставив без какой бы то ни было компании. Трехцветное, как французский флаг, проклятие, пришедшее отобрать у них клиентов и болтаться под крылышком у Сандора, как блудная дочь. Если бы Мило взаправду хорошенько наорал на меня, только так они, возможно, поменяли бы свое мнение и стали бы более благожелательными ко мне. Но этот вариант меня немного страшит, к тому же я не уверена, что в результате они не отдалились бы от меня еще больше, теперь уже по понятным причинам.

На что мне все это? Как писать об этой профессии что-то человечное, смешное или слегка романтизированное в доме, где у секса отобрали все живое, превратив его в простое механическое подергивание? Это место — часть реальности, но далеко не самая интересная. Если я смогла прийти в эту сферу без предубеждений и даже с позитивным настроем, должны ведь быть и другие.

Возможно, я слишком живая для этого места. Может, не могу понять, почему секс, который является в человеческой жизни большой радостью, как темной, так и светлой, должен становиться мрачным, стоит только установить на него тариф? Что станет с моим энтузиазмом, если я останусь в этом месте? Что будет со мной вообще? Я не могу постоянно идти на работу с комком от страха в горле и возвращаться домой каждую ночь, молясь о том, чтобы в Лондоне Стефан уже был на ногах. Я не могу работать в месте, где ни одну из услышанных историй нельзя рассказать сестрам. Вот еще одна проблема Манежа: у меня вовсе нет желания, чтобы Анаис, Мадлен и Маргарита знали, как со мной обращаются, но секреты всегда, в конечном итоге, начинают душить меня. В последнее время я очень боюсь, что против собственной воли перейму вербальный тик, распространенный в Манеже. Я имею в виду хронически отвечать «пойдет» (когда пишу это, осознаю всю пессимистичность фразы). По закону сообщающихся сосудов у Анаис, Мадлен и Маргариты есть всесильный инстинкт чувствовать, когда я несчастлива. Я могу притворяться несколько дней, но момент, когда они все заметят, неумолимо приближается. Уже тот факт, что их старшая сестра работает в публичном доме, — достаточно специфичная вещь, так что вряд ли нужно добавлять к нему грусть.

Мы с Яной и Габриель, которая пока не высовывала носа из своей комнатушки, — единственные живые существа в Манеже. Вечереет. Я заработала около тридцати евро, от чего Schwarzes Cafe, где работают Анаис и Мадлен, кажется прибыльной швейцарской фирмой. Что же меня удерживает? Да и вообще, ну разве Манеж — это то место, откуда увольняются по всем правилам приличия? Я ничего им не должна, а вот они, кстати, должны мне еще целых сто пятьдесят евро, заработанных с тем греком, которые они не смогли бы мне перевести, даже если бы захотели, потому что я не дала им номера своего банковского счета. Не говоря уже о тридцати пяти евро в день, что они тоже должны вернуть мне. Все вместе — это астрономические суммы, от которых я бы не отказалась, но, может быть, это цена моего внезапного дезертирства. У них духу не хватит портить мне жизнь, тогда как около трехсот евро, принадлежащих мне, остались в их кармане. Если я уйду, то с билетом в один конец.

Ай, плевать.

— Яна?

Она лениво откликается, приподнимая бровь.

— Я спущусь взять что-нибудь перекусить, хорошо?

— Давай.

Она снова погружается в свою телепередачу без малейшего подозрения — и без малейшего интереса. Это было так легко.

Я проскальзываю в пустую гардеробную. Последнее колебание. Смутное разочарование в самой себе заставляет меня помяться лишнюю секунду перед большим зеркалом. «Тебе нехорошо здесь, разве не так?» — «Нет, не очень», — отвечаю я самой себе. Я переодеваюсь в гражданское. Старательно запахиваю свои туфли и платье в сумочку, чтобы Яна не забеспокоилась, увидев, как я выхожу с пакетами. Перестраховка оказалась ненужной. Пока я пересекаю малый зал и кладу, в последний раз, руку на дверную ручку, Яна неотрывно пялится на экран. Она наверняка пожалеет об этом, когда расскажет Мило, что я сбежала.

— Я быстро! — кричу я, выходя в подъезд и закрывая за собой тяжелую дверь. Слышу, как она бубнит то же самое в ответ. Эта старая дура уверена, что скоро увидит меня, жующую бутерброд.

На улице еще стоит день. Погода хорошая, и никогда воздух не казался мне таким легким. Будто весь мир решил поспособствовать моему побегу, автобус по направлению к Зоопарку приходит без промедления. Я усаживаюсь в самый конец и смотрю, как исчезают из виду дом номер 47 и сиреневые занавески.

Люди в автобусе выглядят абсолютно нормальными. Этот район никому ничего особенного не говорит. Шлютерштрассе — просто улица, соединяющая Оливер Платц и Зоопарк. Никто не смотрит на меня странно, никто не догадывается, что я свободна.

Свобода. Вот еще одна причина, по которой я точу зуб на Манеж. До этого мне еще не приводилось выходить с работы свободной. С облегчением, да, но не свободной.

The Hell of It, Paul Williams

— Французы, они меня возбуждают. Мне нравится, что они разговаривают во время секса. Ничего не понимаю, но это возбуждает. Даже если мужичок прочитает мне список покупок, я не пойму, что к чему. Как Джейми Ли Кёртис в том фильме.

Мне было бы что ответить Бобби, выходящей после сеанса в Студии с одним из моих соотечественников. Для меня французские посетители борделя — это как воспаление кишок. Предполагаю, что в скрываемом ими удивлении тем, что никакой полицейский в засаде с камерой не выскочит и не набросится на них при выходе из ванной, может быть что-то трогательное. Но что это для них — чудо? Или просто извращенный закон, которым они пользуются так же, как и бедной девушкой? Стоило бы поговорить об этом с ними, но французы в борделе, как и в любом другом месте, редко демонстрируют знание иностранных языков.

И это спасает моих коллег от немалого количества непроизвольной невежественности, которую понимаю я одна, ведь в присутствии самки-землячки французы становятся болтливыми, зачастую — слишком. И я не могу списать их неуклюжесть на языковой барьер, в то время как урод с другого берега Рейна получит отсрочку длиной в мое сомнение, прежде чем я наклею на него такую этикетку. Это выгодно. Понимать лишь шестьдесят процентов речи благотворно влияет на мое настроение. Я очень терпелива во время разговора. Вдвоем с клиентом мы негласно создаем фоновую музыку, наполняя смыслом хореографический романс. У нас нет выхода, но в итоге все может пройти довольно приятно. Не сомневаюсь, что аптекари, которым редко удается продать упаковку аспирина старичку, не будучи при этом вынужденными поддерживать длительную беседу, были бы со мной согласны.

Но вот французы!.. Я не виню их. Невозможно с детства жить в культуре, предающей проституток адскому пламени (а перед этим — общественному презрению), и догадываться, что в публичном доме, как и везде, есть правила приличия. Я могла бы проиллюстрировать свои доводы целым рядом примеров. Ты, стареющий агент по недвижимости, который ответил мне на вопрос о своей профессии: «Как и вы, я пользуюсь чужими деньгами!» Агент по недвижимости, конечно же, — вот она, профессия-паразит, каких поискать. Или ты, старик, живущий в Берлине вот уже тридцать лет. Ты с полной презрения улыбкой процедил мне в ответ на тот же самый вопрос, заданный из самой элементарной вежливости: «Это допрос?»

Выяснилось, что ты бухгалтер, спасибо, что уберег нас от этого речевого тупика.

Но вместо того чтобы составить список несчастных, которых любопытство, а может, незнание Других языков подтолкнули в мои сети, справедливым, мне кажется, будет написать только о том толстом подвыпившем хряще. Его привела к нам судьба-насмешница, и уже одно его присутствие подтверждает фундаментальную необходимость снова открыть бордели во Франции.

Что стало с тобой сегодня, потерянная свинья, чья некомпетентность запомнилась мне больше, чем таланты красавцев? Ты пришел вместе с весной — какая ирония. Я ждала следующее рандеву, когда Инге подошла ко мне со срочной просьбой о помощи в переводе. В мужском зале сидел француз — и угадайте что? Он не говорил ни по-английски, ни по-немецки!

Обычно мне нравится быть спикером этого милого дома, объяснять цены на услуги, внутренний порядок, угадывать для клиентов девушку, которая наверняка приглянется им. Я могу быть очень любезным спикером, особенно учитывая то, что у меня всегда есть хороший предлог, чтобы не обслуживать их самой. Обожаю избегать французов. В тот день у меня было время, но я решила настоять на обратном, как только увидела тебя, сидящего в кожаном кресле, втянув шею. Ты протянул мне влажную ручонку, и я назвала свое имя.

— Ну наконец, хоть кто-то говорит по-французски! — выкликнул ты, этакий дерзкий турист, считающий, что повсюду у себя дома.

Едва я успела заговорить о ценах, как ты нетерпеливо стал качать головой:

Я видел, что вы предлагаете уроки.

Как это, уроки?

— Не знаю. Я прочитал на сайте. Liebesschule[12], — выдавил ты без намека на грациозность.

— Ах, да. И что же вы хотите узнать?

— Ну, не знаю, как это все бывает, что ли. Вот вы, например…

— Нет, извините, у меня уже назначена встреча.

В ответ ты раскричался, всплеснув руками, будто я уже обвиняла тебя в изнасиловании:

— Ах, ну я же просто спросил, у-у-у-у!..

Может быть, ты опасался, что сербский охранник, следящий за нами через скрытую камеру, встроенную в мои трусы, вдруг появится и переломает тебе все пальцы, стоит лишь мне повысить голос. Ты переполошился, и это заразительно, поэтому я отвечаю тебе в том же тоне:

— Никаких проблем, я просто сказала!..

— А, ну нет проблем, нет проблем!

— Ну, значит, отлично.

— Просто, раз уж я плохо говорю по-английски…

— Да, представляю. Мне очень жаль.

Оттого, что твои руки подергивались при мысли о неприличности своего поведения, я продолжила:

— Наверняка одна из дам пришлась вам по душе?

— Блондинка. Кажется, Доротея?

— Пойду найду ее.

— А с вами никак не получится?

— Нет, никак, очень жаль.

Каким было облегчением закрыть за собой дверь! Обычно я не особенно заостряю внимание на внешнем виде своих клиентов: считаю, что это часть работы, но, столкнувшись с тобой, я готова была отречься от всех своих принципов и выдумать себе новые. Пока я спешно двигалась по коридору, чтобы отыскать Доротею и закрыть это дело, я ощутила, как с моей груди упал несказанный груз — твой груз. Я старалась не смотреть в лицо Доротее. Она только хмуро произнесла «Ах», и это показалось мне настоящим упреком. Я прекрасно понимала ее боль. Страшные и глупые клиенты — это еще ничего. Настоящий ад — это когда, ко всему прочему, они заявляются за тем, чтобы их обучили. А значит, нужно продемонстрировать присутствие по-настоящему, нельзя просто закрыть глаза и представить себя с кем-то другим. Ладно, больше не будем об этом думать, сказала я себе, уходя на следующую встречу с уверенностью, что какой бы бесформенный монстр ни поджидал меня в зале знакомств, судьба уже проявила ко мне снисхождение.

Назавтра я весело шлепала к своему первому клиенту, ведь именно он задает тон всей смене. И я была далека, скажем, далека, как Париж от Сиднея, — вот настолько далека от того, чтобы представить, кто скрывался под именем Стефана, Ганса или Микаэля; не помню, под каким еще немецким именем была произведена запись. Ты. Это был ты, жирный француз с влажными руками, уже задвинутый в глубины моей памяти. В моих представлениях ты уже уехал восвояси, но судьба решила попроказничать.

— И это снова я! — пропел ты, однако милее от этого вовсе не стал.

Я думала, что накануне была недостаточно любезна. И все-таки ты объявился вновь, будто твое свидание с Доротеей было лишь паузой в нашем разговоре, из которого ты ничего не вынес.

— Так вот, как я и говорил, меня интересуют уроки.

Я подумала, что вот он — шанс, мне нужно ухватиться за него.

— Но, бедный мой господин, правда в том, что я очень плохой учитель.

Твои маленькие встревоженные руки снова приняли обычную позицию.

— Ну я ж просто спросил.

— А я вам объясняю.

— Просто мне сказали, что нужно обратиться к вам, мне сказали: нужно идти к Жюстине.

— Очень мило, но…