Соловьев Станислав

Человек-окно

Станислав Соловьев

Человек-окно

Глава 1: Интерьер

Мануэль Домингес никогда раньше не бывал в Боске.

Как и любой из жителей Литораля, он часто смотрел на далекие чащи. Смотрел из ведомственного окна -- здание находилось на той невидимой черте, на которой город неизвестным образом переходит в не-город. Далекие чащи только по определению были "далекими чащами". На самом деле, Домингес видел лишь тонкую радужную полоску где-то на горизонте. Любой радужный цвет (за исключением мазутных пятен на лужах) за пределами города означал только одно -- Боска. В городе все было серым, коричневым, белым и черным, -- последние три цвета стремились всегда вернуться в материнское лоно. Стать серым цветом...

Домингес смотрел в сторону Боски не потому, что любил разглядывать горизонт. Скорее, он не любил рассматривать интерьер ведомственного здания. Интерьер никогда не менялся, по крайней мере, на взгляд Домингеса. А если и происходили какие-то мелкие изменения, -- они были несущественными. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что праздный взгляд Домингеса не подметил их и не переработал в беспредметную информацию будничной памяти. Настолько несущественным, что можно было говорить: интерьер никогда не менялся. Он был одним и тем же, и Домингес изучил его с той достоверностью, с какой алкоголик изучает в похмельное утро пустые бутылки. Примерно такое же ощущение возникало у Домингеса, когда он попадал в ведомственное здание: огромное как мир разочарование. И Домингес смотрел в окно. Если смотреть прямо по центру, он видел еще одно ведомственное здание. Это здание принадлежало другой организации, но ничем -- ни фасадом, ни расцветкой -- не отличалось от родного Домингесу строения. Он его тоже изучил с большим и исследовательским пристрастием. Если же смотреть чуть влево, он видел другое ведомственное здание, -- правда, не все, а только его угол. И это здание принадлежало (при слове "принадлежало" Домингес всегда останавливался, спрашивая себя: "Может ли принадлежать некоей абстракции реальный пространственный объект, именуемый "зданием?") учреждению, в котором служил сам Домингес...

Смотреть в окно было тайной страстью Домингеса.

Еще с детства эта страсть захлестнула его -- он неожиданно открыл для себя удивительный мир за окном. Пусть этот мир на проверку -- как только Домингес покидал дом-строение-здание-учреждение-школу-ресторан и оказывался в пространстве улицы-площади-двора-переулка-сквера-порта-тупика -- ничем не отличался от "обычного", но в момент лицезрения он представлялся Домингесу чудесным. Только то обстоятельство, что нечто лежит за непроницаемой стеклянной преградой где-то вне, наделяло необъяснимым сверхъестественным даром любой внешний объект. Уныло бредущий прохожий был таинственным существом, передвигающимся непонятным способом с неясной для Домингеса целью. Свалка была некой совокупностью разнообразных предметов с двойным или тройным назначением. Собака была не просто собакой, а чем-то, только похожим на собаку, но не являющимся ею. И дом был не просто домом. И фонарь был, конечно же, не простым фонарем...

Сама заоконность подвергала любой предмет в глазах Домингеса кардинальной переоценке. Переоценка происходила моментально -- как только предмет-сам-по-себе или предмет-что-был-рядом трансформировался в предмет-за-окном. Сама способность беспрепятственно наблюдать за подобным предметом во всех подробностях, в то же время, находясь в замкнутом изолированном "мире-внутри", восхищала Домингеса. Она наполняла его сердце колдовским очарованием. "Мир-вне" дразнил его своей доступностью и одновременно отдаленностью...

Камерность домингесовского восприятия с течением жизни только усиливалась и превратилась в неосознаваемую координатную сетку со своими параметрами и ориентирами. То, что не было рядом в "мире-внутри" -- по эту сторону стекол, -- и не находилось там, по другую сторону, -- не существовало для Домингеса. Это касалось всего. Пусть это будет человек, который пять минут назад вышел, чтобы купить сигарет в уличном киоске (киоск находился на другой улице, не видимой отсюда, заслоненной домами, фонарями, рекламой, самим пространством и временем, неудачно выраженным словами "пять минут") -- он переставал существовать. Для Домингеса его уже не было. Этого мало: для Домингеса он никогда не существовал. Любой факт в памяти, в постороннем разговоре, в разложенной на соседнем столе утренней газете, подвергался строгой ревизии. Для Домингеса существование человека, вышедшего на улицу за сигаретами, становилось сомнительным. Существовал ли он вообще? -- удивлялось его подсознательное. Вопрос только подчеркивал неуверенность домингесовского существа в данном исследовании...

Чем дольше отсутствовал ликвидировавшийся, тем явственней ощущал Домингес: этого человека никогда не было. Как только самоликвидировавшийся возвращался обратно, он автоматически становился реальностью. В это мгновение Домингес производил очередную ревизию, и человек превращался в один из кирпичиков в здании существующего бытия... То же самое происходило с тем, кого Домингес успел увидеть в окне. Еще минуту назад это было что-то непонятное и загадочное, дышащее не кислородом, а неуловимой трансцендентностью, передвигающееся не с помощью ног, а с помощью неизмеримого натяжения пространственного поля, -- это был не человек, это было Нечто. Нечто попадало из мира-за-окном в мир-внутри и исчезало. Иногда Домингес сильно разочаровывался: никакой это не Нечто, а банальный дон Игнацио. Нечто не было. Это было наваждение, сказочный сон, потусторонняя реальность...

Но чаще заоконный человек и человек в мире-внутри представлялись Домингесу разными существами, разными настолько, что первый существовал, а второй полусуществовал постольку, поскольку это позволяло ему полноценное бытие первого существа. Если бы Домингес был верующим, подобная парадоксальность закончилось бы простым выводом: там, за окном -- ангельское существо, здесь -бренный прах...

Однако Домингес не был верующим. Вслух он этого не утверждал, не подчеркивал, попросту об этом никогда не задумываясь. Но сказать: он был неверующим, -- значит, ничего не сказать. Домингес не был верующим в привычном понимании -- верующим в Деву Марию и Благодать -- обыкновенным верующим человеком, каких много. Домингес являлся верующим особого склада религиозности. Он верил в Заоконье и в его сверхъестественность, будучи верующим искренним, восторженным и непоколебимым в собственной вере. Поколебать домингесовскую веру не могли ни родители, ни учителя, ни сослуживцы, ни знакомые, ни вся совокупная реальность жизни... Реальность, если она не находилась рядом с реальностью Домингеса, не существовала. То, что находилось за окном, не было реальностью, -- оно было сверхреальностью, неподвластной Домингесу и непостижимой для него. Утверждения людей, -- в момент утверждения они должны были непременно находиться рядом с Домингесом, в обратном случае он их не воспринимал, будь то телевизор-телефон-телеграф или вчерашний разговор, -- о непреложной реальности мира-где-то и вопиющей связанности всех миров в одно целое вызывали у него снисходительную усмешку. Постигнув прелесть заоконья, Домингес надолго увлекся этой страстью с увлеченностью малолетнего влюбленного. Окружающие постоянно пытались его переубедить, навязать мнение, что есть что-то, помимо того, что рядом. Домингес возмущенно не соглашался. "Как, -- думал он в недоумении, -- это может существовать, если его нет в этот момент рядом? Если я его не вижу, не наблюдаю?"...

То, что Домингес не воспринимал не находящееся рядом с ним или не пребывающее за окном, сочли за отвратительную память, отсутствие абстрактного мышления и рассеянную отвлеченность. Наивные люди! Уж кто-кто, а Домингес был человеком именно с абстрактным мышлением. Причем, в отличие от преподавателя математики, писателя или университетского философа, он пользовался своим абстрактным мышлением ежесекундно, ежесекундно подвергая ревизии реальность и раскладывая ее по полочкам системы координат. Родители, родственники, квартальная школа, муниципальный институт, сослуживцы -- все со временем признавали свое поражение в схватке с координатами Домингеса. Обязательно, рано или поздно, наступал тот момент, когда приходилось признаваться в собственном поражении...

"Вы не видели дона Игнацио?" -- спрашивал наивный у Домингеса (только человек наивный или новичок мог спрашивать такое у Домингеса на седьмой год его работы в ведомстве).

"Нет", -- уверенно отвечал Домингес, -- он действительно в этот момент не наблюдал никого, называемого доном Игнацио.

Если бы наивный задал следующий вопрос: "А существует ли дон Игнацио на белом свете?", -- Домингес бы честно ответил: "Не существует".

Почему-то вопросы последнего рода никто Домингесу не задавал. Люди проницательные, видимо, чувствовали некую грань в общении с Домингесом, и не переходили ее, тем не обнаруживали огромную пропасть между их мировосприятием и мировосприятием Домингеса. Люди наивные, надо полагать, не задавали подобных вопросов, удовлетворяясь безграничной честностью Человека-Окна...

Домингес смотрел в окна родных пенат, школы, института, ведомства, ресторана, бара, библиотеки, дома-пристани-вокзала-почтамта-борделя. Со временем он стал выбирать те здания, где были чистые и большие окна, и в этих зданиях он неизменно садился около чистых и больших окон. Не случайно было и то обстоятельство, что отдел, в котором работал Домингес, имел чистые и большие окна. Безумец -- в этом случае безумцем был начальник сектора -пытался с непонятным усердием заставить Домингеса работать в кабинетах с нечистыми и небольшими окнами. Один раз -- это было возмутительно! -Домингеса заставили работать в кабинете без окон. Безумец-начальник плохо знал Домингеса: уже на второй день Домингес невозмутимо смотрел в большое и чистое окно соседнего отдела. На пятый день терпение начальника сектора лопнуло: Домингес вернулся к большим и чистым окнам. Это была капитуляция, но Домингес ее не заметил, ибо кабинет начальника сектора располагался в соседнем здании, с тыльной стороны того здания, где тихо существовал он сам...

Глава 2: Буфетчица

Для Домингеса, если говорить точнее -- для его системы координат, существовала проблема женщин.

Мужчины возникали в реальном -- реальном для Домингеса -- мире, но женщины, если и делали это, то лишь на какое-то мгновение. Затем они исчезали. Можно было представить мужчин, стоящих у окна или находящихся рядом с окном. Они курили, разговаривали на спортивные и политические темы, пили кофе из маленьких чашечек или пиво из вместительных кружек, -- они пребывали рядом с окном и это было для Домингеса существенным фактором. Представить же в подобной ситуации женщину Домингес не мог -- женщина всегда стремилась уйти от окна и вообще уйти в мир-что-где-то (покупки-магазины-ателье-парикхмахерские-знакомые-выгул-собак-массажные-юве

лиры-психиатры-пошив-одежды-любовники-диетические-столовые-кондитерские), а значит, уйти из реальности. При этом женщины, как правило, пытались увести из реальности мужчин, и если им это не удавалось, мужчины оставались одинокими существами. Если женщина пребывала рядом, смотреть в окно не получалось: она требовала смотреть ей в глаза, в лицо, на ее фигуру, на ее новое платье, на новое украшение, на поломанный пылесос, на пса, который успел нагадить и теперь сидит на ковре с унылым видом. Любая женщина жаждала быть в центре внимания, а значит, в центре мироздания мужчины, но Домингес с этим не мог согласиться. Он не соглашался -- куда приятнее было наблюдать за прекрасными и непознаваемыми существами женского пола, которые находились за окном. Они ничего не требовали, не ругались, не скандалили, не дулись, не изображали потерянную невинность или ненайденное золото. Они были самими собой -прекрасными и непознаваемыми существами женского пола. Именно с ними была связана неоднократная любовь Домингеса. Таких романов (не считая влюбленностей, длившихся на протяжении одних суток) в его жизни произошло пять...

Сначала была молодая буфетчица. Она продавала на улице клубничное мороженое. Голоногий Домингес безмолвно млел у окна, позабыв про все на свете. Он просто созерцал -- с таким чувством буддист созерцает Ничто в состоянии нирваны...

Невероятно сказочное чувство разрушил простой случай. Окрыленный любовью юный Домингес выбежал на улицу с целью купить у необыкновенной феи нектар, называемый "клубничным мороженным". Его постигла личная катастрофа: буфетчица (или лотошница? Домингес этого до сих пор не знал и путался с определениями) оказалась совершенно будничным существом с грубым эротизмом животного, с прыщавой бледной физиономией и писклявым голосом. "Нектар", естественно, был никаким не нектаром, а неприятной липкой розовой смесью с сильным запахом искусственной эссенции. Юный Домингес, находящийся в состоянии, которое можно определить как "пограничное" (что-то между потерей сознания и истерикой), униженно пожирал розовую гадость, ковыляя назад домой. Не доходя до строгих рук бабушки, Домингеса вырвало: он заблевал весь порог. Бабушка сильно ругалась, вспоминая всех святых и Присную Деву, когда отстирывала половик и домингесовскую футболку. Домингес не реагировал: он находился в культурологической коме...

С того дня бабушка запретила ему есть мороженое, сочтя причиной домингесовского состояния "недоброкачественные продукты, которые всякие мошенники пытаются всучить доверчивым детям". Ее негативная реакция (бабушка Домингеса славилась на весь квартал своей эмоциональностью и образностью языка) привела к исчезновению с улицы, на которой жила семья Домингеса, злосчастной лотошницы...

Домингес и сам преисполнился отвращением к любому мороженному. Его странная аллергия расширилась и по отношению к мороженым фруктам, мороженой рыбе и кремам для торта (обычно крем ставили в холодильник, чтобы он загустел).

Глава 3: Дона Исабель

Второе крушение образа произошло с Домингесом, когда он просиживал у окон квартальной общеобразовательной школы.

На этот раз объектом домингесовского поклонения являлась некая молодая особа, преподававшая, по слухам, краткий курс истории в старших классах. Домингес-школьник изо всех сил пытался поскорее попасть в эти заветные старшие классы, чтобы физически соприкоснуться с этим необыкновенным явлением по имени "дона Исабель". Каждый день он перед тем, как идти в школу, проверял количество дней, оставшихся до старших классов, и с терпеливым удовлетворением ставил черточку в тетради: на один день старшие классы становились досягаемей. Выходные и праздники Домингес в то время не любил...

Несколько лет отчаянного ожидания сменились глобальным крушением. Преподавательница истории была грубой и развязной бабой, любившей крепкие выражения, сигареты и -- по слухам -- юных старшеклассников, несмотря на то, что она была замужем за сорокалетним преподавателем физики, работавшем учителем в другом квартале...

Однажды (это произошло на последнем году школьной жизни), когда сокрушенный и изничтоженный Домингес остался после уроков сдавать проваленные им тесты по истории Нового Света. В результате девальвации образа учительницы девальвировалась и любовь Домингеса к исторической науке, и он бездарно проваливал все тесты и экзамены. Преподавательница закрыла дверь, отработанным движением стянула трусики и схватила его жаркой рукой за половой орган. Семнадцатилетний Домингес вырвался, выбежал вон, и его вырвало, прежде чем он успел добежать до уборной. Помнится, огромных трудов стоило Домингесу сдать экзамен по истории на самый низкий балл, который предусматривался для школьных отчетностей. К тому времени бабушка умерла, а отец с матерью обладали лишь одной сотой бабушкиного потенциала...

Глава 4: Антуанна

Следующей заоконной любовью Домингеса была студентка в муниципальном институте, куда он поступил учиться сразу же после школы.

Студентка училась на параллельном курсе и была хороша собой. В моменты заоконного лицезрения она представлялась Домингесу неким мифическим созданием -- тонким как струна и лирическим как цветок (ни струны, ни цветка Домингес в жизни своей не видел. Это, скорее, были книжные образы.) Черные шелковистые волосы, длинные ресницы, упругая грудь с сосками, пробивающими насквозь любые лифчики и блузки...

Двадцатилетний Домингес был влюблен по уши, и каждый день сгорал от предвкушения и стыда, сидя на прохладном подоконнике. Прохладный подоконник служил как бы противовесом жару в промежности и в голове...

Через два месяца, на Рождество, Домингес был замечен виновницей событий или ее приятельницей и приглашен на студенческую вечеринку. Домингес, согласился, предчувствуя неладное, и с затаенным ощущением скорой гибели пришел в общежитие, где обитал объект его обожания. Ступив на границу мира-за-окном и мира-внутри -- этой границей для него послужил порог комнаты Антуанны (так ее звали), Домингес был потрясен, раздавлен, и, задохнувшийся, он безвольно отдался мрачно-примитивному движению волн будничной реальности. У него не было сил противостоять такому жестокому разочарованию -- он был убит и, как павший, был предан поеданию, которое выражалось в пьяных разговорах, беспричинном смехе, курении марихуаны, целовании, истошной музыке и запредельных танцах на столах...

После того, как умерший Домингес съел десяток острых салатов, кусок пригоревшей говядины и нечто приторно-сладкое, и выпил не меньше бутылки водки, его, шатающегося и заплетающегося, привели в комнату Антуанны. Кто привел его, Домингес не помнил. Увидев голую Антуанну, он с рычанием разорвал на себе одежды, а затем совокупился с ней. После третьего совокупления потный и задыхающийся Домингес потерял сознание, перед тем облевав партнершу. На следующий день он попал в студенческую больницу с диагнозом "острое пищевое отравление"...

Как потом узнал Домингес, Антуанна сделала аборт. Все домогательства с ее стороны (это длилось не меньше полугода) вызывали в нем мучительные рвотные позывы и колики в кишечнике. Больше острые салаты, говядину и водку Домингес не употреблял...

Каждый день, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, он тихо отдыхал от того, что с ним приключилось. Окружающие почему-то сочувствовали ему. Люди как женского, так и мужского пола считали виновной именно Антуанну -- первые по причине инстинктивного женского соперничества, вторые -- из-за мужской солидарности. Антуанна была уничтожена сплетнями и пересудами, и, в конце концов, перевелась в другой муниципальный институт. Домингес так и не смог объяснить, что с ним произошло и по какой причине. Сам же он не таил обиды на Антуанну -- исчезнув из заоконного мира и из мира-внутри, она вообще перестала существовать, превратившись для Домингеса в некий аллегорический образ...

Глава 5: Доминга

Следующая страсть возникла у Домингеса в возрасте двадцати девяти лет к девушке, служившей в общеведомственной канцелярии (кажется, она была машинисткой). Звали ее Доминга (узнав это, Домингес лишился дара речи на три часа -- его горло стянуло резиновым жгутом, а голосовые связки словно полопались от мысленного перенапряжения). Доминга Хальдеррас...

На тридцать второй день оконного наблюдения Доминга обратила внимание на Домингеса. На тридцать девятый день она пристально посмотрела на Домингеса, замершего у окна с открытым ртом (для Домингеса прямой взгляд заоконного существа автоматически считался прямым вмешательством божественного в его бесцветную жизнь). На сорок третий день она остановилась у окна намного дольше, чем того позволял обеденный перерыв -- Домингес чуть не потерял сознание. На сорок девятый день Домингес получил записку с предложением посетить непритязательное кафе, что примостилось у первого этажа соседнего ведомственного здания. На пятьдесят третий день Домингес согласился -посредством подобной же записки. Он согласился с той отчаянностью, с какой легионеры Цезаря решались отдать жизни за не нужную никому галльскую землю...

На пятьдесят четвертый день (это был последний рабочий день недели) Домингес отправился в кафе и встретился с Домингой. Со стороны казалось, что умерший грек встретился с Хароном у Стикса. В руке умерший грек сжимал обол за провоз на тот берег в виде букетика цветов...

Через десять минут общения в кафе Домингес страстно желал избавиться от Доминги Хальдеррас. Ей было двадцать три, она беспрестанно рассказывала о своих бесчисленных родственниках и знакомых, и жадно пила кофе чашку за чашкой. В ее волосах Домингес к своему ужасу обнаружил перхоть, а во рту -неровные щербатые зубы. Стремление избавиться довлело над ним весь час пребывания в злосчастном кафе. Домингес не знал, что делать. Его душили кольца сигаретного дыма, и донимала грязь столика. Он выпил с десяток чашечек бразильского кофе и съел несвежее пирожное с воздушным кремом. Инерция будничного мира влекла Домингеса против его воли за собой -- у него не осталось сил сопротивляться, и он сдался.

Вечером того же дня Домингес, измученный изжогой и умственной усталостью, грубо изнасиловал Домингу. Она поощрительно кричала, извиваясь на узкой железной кровати, и обдавала его горьким запахом выпитого кофе. Между фрикциями ополоумевший Домингес думал примерно следующее: "Боже... Что я тут делаю?.. Боже... Что я тут делаю?.. Боже... Что я тут делаю?.." На этот раз он совершил подряд четыре совокупления и, когда слез с безмолвствующей (она была не мертва -- просто множественный оргазм отключил ее болтливый разум на какое-то время) мокрой партнерши, не смог бы ответить, где он и что его окружает. Домингес надел задом наперед трусы, затем -- все остальное. Если бы все остальное не лежало на расстоянии вытянутой руки, Домингес вышел бы голым. Он выплыл на улицу. Едва он зашел в собственную квартиру, как его вырвало не переваренным кофе и несвежим пирожным с воздушным кремом. Его рвало всю ночь. Под утро у него поднялась температура, и он слег...

Через неделю прозрачный и изрядно ослабевший Домингес вышел на работу. На второй день Доминга заявилась прямо в отдел Домингеса. При виде этой женщины у него настолько вытянулось и позеленело лицо, что Доминга сделала для себя какое-то итоговое заключение, и сгинула из домингесовской жизни. Домингес не был уверен, что она догадалась, в чем причина его искреннего отвращения. Сослуживцы, которым посчастливилось наблюдать памятную картину, молча посочувствовали ему -- каждый участливо похлопал Домингеса по плечу. Видимо, болезнь и убитость Домингеса они отнесли на счет бесчестной женщины-вампира. За два месяца Доминга потерпела пять отказов со стороны мужчин (она даже перешла на пожилых, лысых и женатых с одышкой): видимо, миф о женщине-вампире разнесся по всему мужскому сообществу ведомства. Она благополучно уволилась -начальником общеведомственной канцелярии тоже был мужчина, хоть и не столь пылкий и романтичный, как Домингес.

После четвертого романа Домингес перестал пить кофе и бессознательно стал обходить злосчастное кафе десятой дорогой...

Глава 6: Сверхангельское существо

Последней любовью Домингеса стала некая женщина, которую он случайно (случайно ли?) увидел в окно на шестом году службы.

Женщина тоже смотрела в окно -- правда, она смотрела из окна соседнего здания. Для Домингеса это открытие стало настоящим мировоззренческим шоком: еще никогда он не видел в окно другого человека, тоже смотрящего в окно. Это было что-то необыкновенное, даже выходящее за рамки домингесовской системы координат. Если говорить простым языком, это было открытие: кроме ангельских существ в заооконном мире существовали еще и сверхангельские существа, о сущности которых Домингес мог только смутно догадываться и строить фантастические предположения. Естественно, что он в то же мгновение влюбился в эту женщину. Через определенное время -- время, понадобившееся для спокойного и критического переосмысления случившегося, -- Домингес смог сделать для себя неприятный вывод: если бы человеком, смотрящим из окна соседнего здания, была бы не женщина, а мужчина, он бы влюбился в мужчину. Влюбился бы не менее страстно и искренне, автоматически сменив свою сексуальную ориентацию. Судя по всем признакам (то есть, по каждодневности оконного бдения, ничем не уступающего ритуалу Домингеса) женщина в окне тоже была сторонницей той самой системы координат, которой свято придерживался Домингес...

Он влюбился. Когда он ощутил существование близкого ему существа, да еще к тому же сверхангельского (читай: дважды заоконного) происхождения, Домингес испытал оргазм и кончил, не отходя от окна. Начальник отдела, в котором работал Домингес, увидел пятно на брюках подчиненного в районе ширинки, но ничего не сказал. Видимо, начальник отдела счел Домингеса нечистоплотным человеком -- природу пятна (исходя из собственной целомудренности) он отнес на неумелое пользование туалетом. Начальник отдела был крайне чистоплотным человеком: он ежедневно прибегал к услугам парикмахера, массажиста, мастера по макияжу, маникюру и педикюру, поэтому Домингес не получил обычной премиальной надбавки.

Домингес на протяжении двух недель подходил в обеденный перерыв к окну, видел сверхангельское существо, испытывал непередаваемое словами возбуждение и тут же кончал. Однажды (это было под конец второй недели) психоделически-любовную сцену наблюдал дон Игнацио. Он по какой-то причине (бывают же иногда для таких людей необъяснимые причины!) не вышел как обычно на улицу за сигаретами, и остался в рабочем кабинете. Увиденное дон Игнацио воспринял по-своему, и не счел нужным докладывать начальнику отдела. Дону Игнацио было за пятьдесят, он был некрасив, совершенно лыс, к тому же он был женат на толстой и недалекой женщине из пригорода. Дон Игнацио в тайне от нее покупал порнографические журналы -- вот причина столь частых отлучек "за сигаретами" -- и мастурбировал до изнеможения в домашней уборной...

В первый день третьей недели Домингес случайно (теперь он был крайне осторожен и не стремился встретиться со своим объектом поклонения -- горький опыт научил его, что любая реальность намного хуже, чем ее ипостась в окне) встретил на улице эту женщину. Домингес спешил на работу -- он опаздывал. И повстречал женщину -- то сверхангельское существо, которое он наблюдал с возвышенной восторженностью две недели подряд. На этот раз необъяснимого оргазма не произошло. Женщине было за сорок, она была разведена, у нее были чуть косящие глаза и полные бедра (как ее звали, Домингес забыл уже на следующий день). Женщина обворожительно улыбнулась Домингесу (ей казалось, что это было обворожительно, на самом же деле, когда она улыбалась, ее симпатичное лицо обезображивалось до неузнаваемости) и взяла его за руку. Когда они вошли в лифт, женщина нажала кнопку с номером самого верхнего этажа, и задрала юбку. Под юбкой ничего не было. Домингесу было плохо, и у него ничего не получилось. Механизм впервые дал сбой. Домингес хрипел, но у него по-прежнему ничего не получалось: половой орган был настолько обескуражен новой действительностью, что даже не шевелился...

После получаса тщетных попыток лифт возвратился на первый этаж. На глазах многочисленных сослуживцев (тенденцию опаздывать имел не только Домингес, и за полчаса на первом этаже скопилось не меньше тридцати домингесовских сослуживцев) из лифта выпал потный и бледный Домингес, следом вышла симпатичная женщина с явным разочарованием на лице. На этот раз она не улыбалась, и улыбка не портила ее черт. Домингеса вырвало прямо у лифта. Было трудно сказать, послужил ли тому причиной позавчерашний творог, употребленный им на завтрак, или нервный срыв в результате чисто мужского несчастия. Скорей всего, причины сложились посредством простого арифметического суммирования. Домингесу стало плохо, и ошарашенные сослуживцы вызвали "скорую".

Придя через три дня на работу, Домингес ощутил к своей персоне нескрываемое сочувствие. Мужчины лаконично выражались в адрес злостной "роковой женщины". Женщины-сослуживцы искренне жалели жертву "наглой похотливой суки". Однако Домингес еще не очухался после очередного мировоззренческого крушения, и у него наблюдалась некоторая аллергия на женщин (женщины этого не замечали, а если и замечали, то ставили в вину безымянной "похотливой суке"). Начальник отдела неожиданно в этот месяц выдал Домингесу премиальную надбавку, видимо, посчитал прошлую "нечистоплотность" подчиненного закономерным проявлением преступной активности "нечистоплотной женщины". После выздоровления Домингес не увидел в окне женщины, смотрящей из окна соседнего ведомства. Можно сказать, что оно и к лучшему -- Домингес опять бы влюбился в дивный образ сверхангельского существа. Больше он лифтом не пользовался. Лифтер со временем счел Домингеса то ли спортсменом-альпинистом, то ли сублимирующим посредством преодоления пяти высоких пролетов (с условием, если этот лифтер читал труды Зигмунда Фрейда или, на худой конец, Хуана Мария Боальде -- местного психоаналитика). Домингес обливался потом: он не был спортсменом. Он и не сублимировал -- на год он утратил способность возбуждаться. Домингес подсознательно стремился избежать того места, где мир-что-за-окном и мир-внутри сходились в безумной схватке. Это были своего рода пространственно-временные дыры, где царил бессмысленный и беспричинный хаос, где система координат Домингеса капитулировала, и сама реальность выворачивалась наизнанку...

Глава 7: Пьетро Сантаромано

Система координат требовала к себе серьезного отношения. Домингес подчинился властному вызову судьбы -- он стал серьезно относиться к собственному мировосприятию. Случаи с женщинами из мира-что-где-то -- в момент домингесовского прозрения они были именно женщинами из мира-что-где-то, -научили его не враждовать со своей парадоксальной физиологией. Чтобы не вызывать напрасных и бесконечных нареканий со стороны сослуживцев и знакомых, Домингес прикидывался обычным человеком. Притворство заключалось в имитации "плохой памяти", "иронического отношения к жизни", "интеллектуальной отрешенности". У Домингеса даже завелся друг (для человека обычного такого рода связь не называлась бы дружбой, но для сложных асимметричных ориентиров Домингеса она была даже больше, чем просто дружбой). Другом стал для него служащий из отдела, что располагался напротив отдела, где работал Домингес, -прямо через коридор (человек, находящийся вне стен здания, другом для Домингеса никогда не стал бы).

Его звали Пьетро Сантаромано (видимо, ревностный католик-пращур перенес свою любовь к Вечному городу даже в область родовой номенологии). Он закончил чиновнический колледж в портовом районе, однако, несмотря на столь унылое и классическое образование, интересовался неклассической философией и гештальтпсихологией. Любовь к неклассической философии и гештальтпсихологии у Пьетро Сантаромано выражалось в прилежном собирании журналов и книг (Хуан Мария Боальде, к примеру, был весь целиком, Д. Саррио, -- другой психолог и философ, -- к огромному огорчению Пьетро был собран только наполовину), а также в терпимом отношении к любым странностям окружающих его людей. Это было не просто терпение, а скорее, огромное уважение, ибо сам Сантаромано не имел никаких странностей и был обыкновенным человеком, каких много. Домингес проникся симпатией к Пьетро Сантаромано (Сантаромано тоже любил смотреть в окна) и с меланхоличным течением служебной жизни они сблизились.

Однажды вечером (это происходило во временной отрезок сразу же после четвертого домингесовского романа), после работы Пьетро Сантаромано пригласил Домингеса к себе. В этот момент Домингес поглощено наблюдал картину вечерней улицы из служебного холла и неосмотрительно согласился. Каково же его было удивление, когда в квартире Пьетро Сантаромано обнаружилась своеобразная стеклянная перегородка между комнатами, неизвестно для чего задуманная неведомым архитектором. Домингес и раньше слышал о подобных вещах, но большей частью не верил -- слишком это было сказочно и неправдоподобно (даже для Домингеса): окно внутри квартиры. Домингеса словно бы ударило током -- с этого момента Пьетро Сантаромано стал для него закадычным другом. Каждый вечер после работы Домингес шел к приятелю домой и там... Там его сознание погружалось в непрекращающийся экстаз. Пьетро Сантаромано зачитывал ему избранные куски из неклассической философии и куда более неклассической гештальтпсихологии, а Домингес тем временем растворялся, наблюдая Пьетро Санторомано через необычное окно (дверь, что соединяла обе комнаты, была при этом открыта, и звуки беспрепятственно долетали от декламирующего к слушателю). Для сидящего Домингеса заоконный (в тот момент существовал только заоконный Пьетро Сантаромано) друг был не человеком. Это был сам Боальде-Саррио, это были все неклассические философы и психологи в одном лице, это были все архетипы, эдиповы комплексы, вещи-в-себе и экзистенции. Это был Бог, святой дух, нечто, непередаваемое словами и привычными мыслительными образами... Домингес воспринимал Пьетро Сантаромано как будто через некоторую увеличительную -- как у астрономической трубы -- линзу, при этом процесс увеличения протекал посредством не логического, а зрительно-чувственного. Для растворяющегося Домингеса Пьетро Сантаромано находился в эмоциональной огненной ауре, выбрасывающей в стороны языки космического пламени наподобие солнечных протуберанцев. Особенно сильным впечатлением для него было наблюдение заоконного мира через "внутриквартирное окно" -- заоконный мир в квадрате...

Со временем друг-приятель стал для Домингеса объектом влюбленности (Пьетро Сантаромано сознательно находился за "внутриквартирным" окном при всех их импровизированных чтениях и дискуссиях). Домингес стал задерживаться у Сантаромано. Каждый день он задерживался дольше, чем в предыдущий день. Наконец (это было на восемнадцатый день их дружбы), он остался ночевать у Санторомано -- была половина ночи, завтра был рабочий день, а на такси (такси Домингес обожал за их всегда поднятые и вымытые стекла дверец) денег не было ни у него, ни у Сантаромано...

Сослуживцы стали обращать внимание на дружбу Домингеса и Сантаромано. Мужчины неодобрительно крутили головами, но сдерживались -- еще помнили печальный случай с женщиной-вампиром. Из мужчин не крутил головой только дон Игнацио -- он восхищенно пожирал Домингеса маленькими красными глазками... Женщины сделали вывод. Вывод был для них отвратительным, какими только могут быть выводы. Они забыли про женщину-вампира -- женщина-вампир, ибо женщина-вампир предстала перед их мысленными взорами совершенно в другом свете. Женщины морщили носы и не здоровались (раньше они здоровались -Домингес имел недурную внешность). Жертва их неприятия не воспринимал такие изменения. Он скользил в мире-внутри по направлению к миру-что-вне...

На двадцать четвертый день дружбы (это был воскресный день) Сантаромано опять пригласил Домингеса к себе -- как сказал Сантаромано, "отметить день рождения великого философа Д. Саррио". Домингес согласился -- скорее по сложившейся привычке, чем из уважения к "великому философу Д. Саррио". Сантаромано зачитал восторженному Домингесу отрывок из очередного сочинения "великого философа", и открыл бутылку шампанского. Последовал тост за "великого философа Д. Саррио" (его произнес, конечно же, Сантаромано), Домингес и Сантаромано опорожнили бокалы...

Когда они опорожнили вторую бутылку шампанского, Сантаромано неожиданно вскочил, выбежал в соседнюю комнату, и перед захмелевшим Домингесом разделся. При виде худощавого Сантаромано в неглиже, прижавшегося к стеклу "внутриквартирного" окна разбухшим половым органом, Домингес испытал оргазм, и в трусах его сделалось мокро. Ничего не соображающий (или что-то соображающий?) Домингес поцеловал (через стекло) Сантаромано в губы. Тут нервы у Пьетро Сантаромано не выдержали, и он сделал, может быть, самую большую ошибку в своей жизни. Вместо того чтобы призывно извиваться за стеклом, доводя тем до исступления Домингеса, он бросился в комнату, где сидел Домингес. В этот момент божественно-эротический образ пропал из домингесовского восприятия, а вместо него возникло нечто буднично-постельное. Заоконный мир был поглощен миром-внутри. Разъяренный Домингес отшвырнул несчастного Сантаромано, и стал натягивать туфли. Сантаромано был скомкан. Он был раздавлен. Голый он валялся в ногах у Домингеса, хватал его за туфли и умолял остаться. Он признавался в безнадежной любви и просил пощады. "Накажи меня, накажи, -- кричал голый Сантаромано у ног Домингеса, -- избей. Что хочешь делай -- не уходи только..."

Домингес не внял мольбам рыдающего друга-приятеля (уже бывшего друга-приятеля). Он не стал избивать Сантаромано. Он ничего не хотел с ним делать. Он ушел. В ту же ночь ему стало плохо, и он выблевал все выпитое им шампанское. С этого дня Домингес не употреблял шампанского и не переносил гомосексуалистов -- даже упоминание о гомосексуалистах и о гомосексуализме в безобидном разговоре вызывало у него приступ отвращения (раньше Домингес относился к гомосексуалистам индифферентно, как и к лесбиянкам, фетишистам, педофилам и вуайеристам). Сослуживцы, увидев на следующий день бледного и робко улыбающегося Домингеса, восприняли происходящее по-своему. Для них Домингес перестал быть презренным "гомиком", и вернулся в лоно нормально-ориентированного мужского мира, не выдержав пресса чисто мужского осуждения. "С кем не бывает, -- дружно подумалось мужчинам-сослуживцам, -после такой-то бабы..." Сослуживцы похлопали Домингеса по плечу. Только дон Игнацио не похлопал по плечу Домингеса -- втайне он уже хотел изменить свою сексуальную ориентацию, находясь под большим впечатлением от смелого поступка Домингеса. Дон Игнацио был в нокдауне -- ему было не угнаться за молниеносными перипетиями домингесовского бытия...

Женщины не изменили своей оценки -- для них раскаявшийся "гомик" все равно был "гомиком", и никем больше. Домингес этого не заметил -- последние "эротические" приключения на долгое время лишили его потенции. Начальник отдела, увидев Домингеса в чистой сорочке, вычищенном костюме, блестящих туфлях и с вымытой шевелюрой, почувствовал ментоловый запах из домингесовского рта (под утро Домингес со стонами и слезами на глазах чистился, мылся и тщательно полоскал рот), обрадовался такой чистоплотности и решил, что никакой гомосексуализм не страшен при таком аккуратном отношении к себе. Поэтому оргвыводов не последовало...

Пьетро Сантаромано на протяжении месяца безжизненно сторожил парадный вход ведомства. Каждый вечер после работы он стоял и наивно надеялся, что выходящий Домингес заметит его, увидит его преданность и раскаяние и забудет обиды. Пьетро Сантаромано по неведенью считал, что чем-то обидел Домингеса. "Может, -- думал он, -- я поспешил с признаниями? Хотел форсировать события, и предрассудки не успели выветриться сами собой?.."

Откуда было знать Пьетро Сантаромано о домингесовской системе координат и жестко детерминированном домингесовском мироздании. Сантаромано был храбрым (или в конец отчаявшимся?) человеком: все выходящие уже прекрасно знали про его сексуальную ориентацию, таращились, морщились, бросали пошлые шуточки в его сторону, -- но он стоически терпел это, он пытался этого не замечать, однако, не замечать не выходило, и Сантаромано страдал... Домингес выходил, но не замечал (или делал вид, что не замечал?) робкого и потерянного Сантаромано. Он шел по своим делам и не останавливался... Домингес не был жестоким и мстительным человеком. Скорее, он действительно не замечал Сантаромано, маячащего бледной тенью у стеклянной "вертушки". Домингес не думал о Сантаромано со злобой или ноющей брезгливостью, не испытывал отвращения к себе и какого-то стеснения среди окружающих его людей (как думали мужчины-сослуживцы).

Через месяц Пьетро Санторомано перевелся (или его перевели?) из здания, где служил Домингес, в соседнее здание -- Домингес этого не заметил. Со временем Домингес стал сомневаться в существовании "дня рождения великого философа Д. Саррио". Еще со временем он стал сомневаться в существовании Пьетро Санторомано. Больше Домингес не любил неклассическую философию и гештальтпсихологию. Его нелюбовь по инерции распространилась на философию классическую и столь же классическую психологию, любую другую философию и психологию, а также социологию, логику, этику, эстетику, методологию, культурологию, теософию, астрологию и религию...

Глава 8: Собаколюб-4

Трансформации мировосприятия Домингеса происходили не только по отношению к людям, но и по отношению к домашним животным (не-домашних животных он никогда не видел и наивно полагал, что все животные -- домашние по определению). С этим был связан любопытный случай, произошедший с ним в период между четвертым и пятым романами (определить точно Домингес не мог). С самого детства (по крайней мере, сколько себя помнил Домингес) для него существовало четкое разделение между домашними животными. Одних домашних животных он ненавидел и презирал даже на физиологическом уровне, не в силах сдержать инстинктивного отвращения к ним. Других домашних животных он боготворил, уважал и, если это удавалось, выказывал время от времени по отношению к этой категории животных знаки любви, признания и понимания. Чертой, разделяющей бедных животных (иногда они действительно были бедными), являлась способность и стремление смотреть в окно. Те животные, что не умели (не хотели? не могли? не были способны?) смотреть в окно и постигать всю красоту сегментарности бытия, были "грубыми животными", "бездушными скотинами", "примитивными скотами". Те же, что умели (хотели? могли? были способны?), воспринимались Домингесом как равные ему существа -- существа наделенные душой, разумом, "искрой божьей". Порой такие животные (Домингес если и говорил о них как о животных, то неизменно добавлял: "благородные") ставились им на уровень эволюционного развития гораздо выше, чем подавляющее большинство известных ему людей.

К первой категории относились собаки. Они не смотрели в окна, не понимали, почему их хозяева смотрят в окна (если хозяева смотрели в окна, они им мешали) и, что хуже всего, большую часть времени собаки обитали в мире-что-где-то. Оттуда доносился их пронзительный и бессмысленный лай, подобно воплям греческих душ, доносящихся иногда из трех врат Гадеса. Домингес терпеть не мог собак. Его недружелюбность выражалась разнообразными способами. При виде собак он морщился, как от зубной боли, плевался, шипел не хуже кошки (о кошках пойдет речь чуть позже), норовил сказать хозяину какую-нибудь гадость про собаку. Так Домингес особенно издевался над белым пуделем доны Горации, что проживала через улицу: Домингес каждый раз как видел дону Горацию с пуделем, ядовито сообщал ей -- громко, чтобы окружающие хорошо слышали, -- что ее пудель опять загадил весь подъезд Домингеса. Хозяйка бедного пуделя искренне ужасалась, краснела и сбивчиво обещала прекратить "безобразие". На следующее утро сцена повторялась с точностью до одного слова. Если хозяин зазевался, Домингес пинал псину под зад и норовисто отпрыгивал, возмущаясь "безответственным людям, выводящим собак без намордника". Если намордник наличествовал, Домингес возмущался "бешенными животными"... Двадцать девять раз Домингес сообщал в полицейский участок про особенно ненавистных ему тварей. Дежурный полицейский исправно заносил информацию, чтобы выписывать штрафы за выгуливание собак в неположенном месте, проезд с собаками без намордника в общественном транспорте и отсутствие обязательного ветеринарного осмотра. Со временем Домингес получил (он, естественно, об этом не подозревал) внештатную кличку -- "Собаколюб-4" (видимо, существовали и другие активные нелюбители собак). В тот период Домингес с радостью записался бы в добровольное общество противников домашних собак, если бы такое существовало... Самым коварным возмездием Домингес считал отвязать собаку, терпеливо ожидающую своего хозяина или хозяйку около подъезда-магазина-парикхмахерской-булочной-общественного-сортира. Собака, в благодарность за столь благородный поступок Домингеса лизала ему руки (Домингес терпел -- геройский поступок требовал жертв) и мчалась во всю прыть, скрываясь в мире-что-где-то. Часто безвозвратно...

Со временем собаконенавистник Домингес прославился на весь квартал. Любители собак обходили его стороной, носили при себе справки о прививках от бешенства и никогда больше не привязывали бестолковых псов к фонарям и перилам. Если бы собаки могли размышлять, если бы они обладали религиозным виденьем мира, Домингес обязательно стал бы одним из фундаментальных краеугольных камней этого виденья, Домингес был бы "врагом собачьего рода". Но собаки не понимали прелести изобретения "падших ангелов" (то бишь "собачьих хозяев") для религиозного виденья мира. Как и ангелов, оставшихся верными Самому Большому Собачьему Хозяину. Собаки не любили Домингеса и боялись его. Неосознанный страх перед инфернальным, видимо, был присущ и бессловесным тварям...

Домингес ненавидел всех собак -- ему было все равно, что это за собака; пудель, сенбернар, овчарка, такса или терьер. Это была собака, значит, -"исчадье Диавола" (правда, Домигес предпочитал говорить несколько грубее и прямолинейнее -- "собачье дерьмо"). Однако все-таки существовала некоторая особенность домингесовской кинофобии: нелюбовь к собакам не распространялась на собак бездомных, которых Домингес видел только в окно -- с ними он почти никогда не сталкивался. Он сделал вывод: собаки-имеющие-хозяина и собаки-не-имеющие-хозяина -- не одно и то же. Домингес сделал важное открытие: собаки не должны иметь хозяина -- их портит близость людей. На собак словно чума распространяется неспособность смотреть в окна. Псы-бродяжки -- животные, которые не познали горького плода грехопадения...

Глава 9: Буббо

Активная кинофобия Домингеса продолжалась до одного памятного случая.

Его сосед по лестничной площадке престарелый дон Карлос имел бульдога по прозвищу Буббо. Буббо был низеньким, криволапым и с такой мордой, что Домингес иногда, лицезрея Буббо, сомневался: а собака ли он? В пользу такого сомнения говорило явное нежелание Буббо гавкать (в моменты наибольшего душевного подъема Буббо хрипел и облизывал слезящиеся глазки) и отсутствие стремления убежать в мир-что-где-то. Буббо, когда его выводил дон Карлос (сам Буббо не выходил из квартиры, что говорило не в его пользу), одним глазом следил за хозяином, другим -- косил на окружающих. "Что за безобразная тварь!, -возмущенно думал Домингес, внутренне содрогаясь. -- Настоящий цербер..." Однако, сделать какую-либо гадость Буббо мешал тот факт, что без хозяина он не появлялся. Сказать дону Карлосу, что Буббо безобразно загадил лестничную площадку Домингес не мог: как гадил Буббо он никогда не видел (а гадил ли он вообще?). К тому же, именно достопочтенный дон Карлос убирал на лестничной площадке с упорством пенсионера. Таким образом, отомстить Буббо за его собаковидность Домингес не имел никакой возможности. Единственное, что он мог сделать, так это думать при виде слезящегося кривоглазого бульдога: "Он, наверное, выродок..." Выродок безнадежно косил слезящимся глазом.

Ничто не могло поколебать негативного отношения Домингеса к соседскому бульдогу, кроме чуда. И однажды собачий бог (если он есть) смилостивился к жалкой судьбе кривоглазого Буббо, и чудо совершил. Домингес возвращался с работы и ненароком заметил в освещенном соседском окне (окно дона Карлоса, как и окно Домингеса, выходило во двор) печальные слезящиеся глазки бульдога. Домингес остолбенел. На какое-то мгновение он потерял дар речи -- настолько в этот момент образ Буббо не совмещался с клише "собачьего дерьма". Домингес присмотрелся повнимательнее к соседскому окну, -- а вдруг ему померещилось? Буббо заметил пристальный взгляд и поднял уши. "Буббо!" -- с каким-то новым для себя чувством подумал ошеломленный Домингес. В тот же вечер Домингес, не смогший после свершившегося чуда ничем заниматься, кроме как думать о необыкновенном кривоглазом бульдоге, не выдержал нарастающего душевного напряжения и отправился в гости к дону Карлосу. Дон Карлос удивился столь странному посещению -- Домингес долгие годы соседства ограничивался только кивками при виде дона Карлоса, -- но впустил соседа. Домингес, не долго думая, спросил: любит ли Буббо смотреть в окно?.. Дон Карлос чуть не спятил -- он решил, что ослышался, и переспросил. Домингес понял свою оплошность (действительно, трезво подумал он, на любого старика может произвести впечатление подобный вопрос, заданный в восемь вечера соседом, который прежде даже не здоровался) и объяснился. Когда дон Карлос понял смысл вопроса, он расплылся беззубым ртом и прошамкал, что "Пуппо люпыт хлятеть в окно" и показал ему несравненного Буббо. Несравненный Буббо из всех сил тянулся, чтобы удержаться короткими передними лапами за подоконник, задними балансируя на табурете. Домингес издал возглас неподдельного восхищения -- Буббо от резкого возгласа хрюкнул и упал с подоконника. Однако он не убился -- судьба (или собачий бог?) еще хранила несравненного Буббо от жизненных коллизий. Буббо захрипел, в этот момент захрипел и дон Карлос, и Домингес тогда понял, у кого Буббо научился издавать подобные звуки...

С того памятного дня Домингес произвел Буббо из существ низких и примитивных в ранг существ совершенных. Даже огромное уродство и кривоглазие бульдога теперь говорили в его пользу -- они только подчеркивали внутреннюю красоту необыкновенного животного. Насколько теперь Буббо был красив и приятен Домингесу! Его хрипота стала лаконичностью собачьего языка. Его кривоглазие -широтой взглядов... Каждый день Домингес, идя с работы, повнимательнее присматривался к соседскому окну -- Буббо стоило больших усилий дотягиваться (всему виной была свойственная бульдогам низкорослость) до подоконника, и, в лучшем случае, в окне виднелся мокрый нос и печальные слезящиеся глаза. Домингес, разглядевший соседского бульдога, приветственно махал ему рукой -Буббо поднимал уши. По утрам Домингес оставлял перед дверью дона Карлоса открытые собачьи консервы -- Домингес стал дотошным знатоком собачьего корма, чем без остатка покорил сердце хозяина зоомагазина. В выходные и праздничные дни Домингес приходил в гости к дону Карлосу, чтобы лишний раз посмотреть на сверхъестественную собаку. Дон Карлос перестал удивляться и подружился с Домингесом. Буббо, виновник событий, научился определять, что приходит Домингес, а не кто-то другой: он поворачивал морду (это давалось ему с заметным усилием), и, смотря одним печальным глазом в окно, а другим на Домингеса, хрюкал, но больше не падал...

Домингес и дон Карлос стали закадычными друзьями. Домингес узнал кучу прелюбопытных вещей про бульдога -- именно о нем он расспрашивал старика. Например, выяснилось, почему своего бульдога дон Карлос назвал Буббо. Оказалось, что старик больше всех из исторических личностей ценил испанских Бурбонов, а также обожал ("со фремен армии, -- гордо сообщал дон Карлос, -там я пыл унтер-офисером...") карточные игры -- в особенности, пасьянс под названием "Бурбонский бубон". Домингес вовлекся в карточные игры и вскоре изучил досконально не только "Бурбонский бубон", но и такие сложные, как "Дева Мария", "Три корабля", "Лиссабонская оборона" и "Ватерлоо". Продолжить карточное самосовершенстование Домингес не успел -- судьба (или собачий бог?) отвернулись от Буббо.

Однажды (это был выходной день четвертой недели дружбы с Домингесом) дон Карлос выгуливал своего несравненного пса во дворе. Буббо ковылял на три метра впереди старика -- поводки дон Карлос признавал только длинные. Это пса и сгубило. Вынырнувшая легковушка в мгновение ока проехалась по Буббо. Буббо громко хрюкнул и перестал существовать. Эту сцену наблюдал в окно Домингес и был сражен происшедшим. Бытие покачнулось в глазах Домингеса, изрядно накренилось, но не перевернулось -- заоконный мир продолжал существовать. Произошедшее преступление в глазах Домингеса было не просто преступлением, а преступлением сверхъестественным и дьявольским по своей сути (впервые он вспомнил нечистого по имени). Омертвевший Домингес (он ощущал себя намного хуже, чем раздавленный Буббо) позвонил в участок и сообщил о происшедшем, в точности назвав номерной знак негодяя -- в свое время Домингес натренировал глаз, следя за собаками, бегающими в неположенных местах. Дежурный полицейский записал номерной знак и зачеркнул кавычки в "Собаколюбе-4" -- полицейские не умеют удивляться из-за специфики их профессии.

На следующий день виновник был найден и оштрафован -- на этом настаивали хозяин погибшего Буббо и разъяренный Домингес. Им оказался спортивного вида молодец, проживавший в доме, что на соседней улице. От линчевания (Домингес не мог поверить в преступное мягкосердечие стражей порядка) спортивного молодца спас участковый полицейский. На следующий день Домингес отпросился с работы, купил в похоронном бюро огромных размеров траурный венок (венок по скромным замерам превышал габариты погибшего Буббо в несколько раз) и со слезами на глазах пришел к дону Карлосу. Дон Карлос был тронут до глубины души. Вечером того же дня покойного Буббо похоронили в цветочной клумбе прямо под окном квартиры дон Карлоса. На этой импровизированной похоронной процессии (похоронное бюро наотрез отказалось обслуживать бульдога, поэтому все заботы, связанные с этим делом, Домингес взял на себя) присутствовал дон Карлос, Домингес и еще пятеро соседей, знавших покойного. Дон Карлос не мог говорить -- от горя он настолько шепелявил, что никто его не понимал. Роль падре взял на себя Домингес. Он торжественно положил траурный венок на клумбу, стал возле нее и произнес получасовую речь. Мало кто понял что-то из домингесовской речи -- она изобиловала гиперболами и аллегориями, вычитанными Домингесом в журналах по истории Древнего Мира. Но единственное, что поняли притихшие соседи (мрачные образы ассирийских царей и древнеримских императоров заставили их задуматься о бренности бытия), что Домингес не был собаконенавистником. Это настолько поразило соседей, не раз страдавших от домингесовской антипатии, что они не решились что-либо добавить к прощальной речи...

Два дня после смерти Буббо Домингес упорно разбирался в своем отношении к собачьему роду (в период доброго знакомства с доном Карлосом и его питомцем для Домингеса существовала только одна собака -- Буббо. О существовании остальных он даже не догадывался). К вечеру второго дня он пришел к историческому выводу: Буббо был непростой собакой. Даже можно сказать, что он был не просто собакой, а чем-то больше, чем любая собака. "Я бы сказал, -решительно заключил Домингес, -- что он был не собакой. Это его и сгубило..."

Внутренняя вселенная Домингеса пришла к обычному равновесию: все собаки мира для Домингеса остались "собачьим дерьмом". "Куда этому дерьму до Буббо", -- говорил Домингес и качал головой, словно бы продолжал: никуда этому дерьму до Буббо. Со временем погибший бульдог превратился в некий символ трагического преодоления собакой своей собаковидной сущности. Даже такое благородное животное, как Буббо, не могло пересилить низость и подлость "собачьего дерьма". Собаковидная сущность отомстила герою подло, гадко и коварно. Она отомстила герою смертью -- в этом Домингес нисколько не сомневался. Со временем Домингес вынес павшего в бою с собачьей греховностью Буббо за рамки лающего и скулящего племени. "Это был ангел в обличии собаки, -- говорил он, -- но эти сволочи убили его..." При словах "эти сволочи убили его" на глазах у Домингеса наворачивались неподдельные слезы. Спустя год слезы перестали наворачиваться, но трагическая надломленность в голосе осталась.

Со смертью бульдога Домингес разочаровался в полиции, преисполнился отвращения к людям спортивного вида и модным легковушкам. Дона Карлоса он перестал посещать -- исчез тот символ, та идея, что объединяла какое-то время столь непохожих людей, как Домингес и его сосед. Отчасти, не осознавая этого, Домингес считал виновным в смерти своего любимца самого хозяина: несомненно, решающую роль сыграл длинный поводок. Забыл Домингес со временем и все карточные игры, которые он изучил у дона Карлоса, -- домингесовский мозг отринул все, что каким-то боком касалось жизни и смерти несчастного пса. Прошло время, и он снова стал терроризировать соседей, словно бы мстил всем этим жалким шавкам и бобикам за смерть несравненного Буббо. Соседи вспомнили все обиды и стали бояться Домингеса, как и прежде. Не помогал даже дон Карлос, искренне убеждавший их в собаколюбии Домингеса. "Не-ет, -- несогласно шамкал он, -- Томинхес люпит сопак. Фы фсе фрете..." Единственным позитивным результатом гибели Буббо (если тут можно говорить о "позитивных результатах") стало улучшившееся отношение Домингеса к бульдогам. При виде людей, выгуливающих бульдогов, он остро сочувствовал им, он жалел братьев Буббо. И даже если эти люди выгуливали своих бульдогов в местах, содержащих в себе строгий запрет для всего собачьего, мягкое сердце Домингеса не давало ему сообщать в полицейский участок фамилии и адреса этих людей. Каждый бульдог мира носил на своей уродливой морде печать причастности к высшему миру, открытому Несравненным Буббо. "В каждом из бульдогов, -- печально вздыхал Домингес, -- живет Буббо..."

Глава 10: Аквариумные рыбки

Совершенно другим отношением (в отличие от "собачьего дерьма") было отношение Домингеса к кошкам и комнатным рыбкам.

Рыбки были загадочными существами -- они обитали в замкнутом мире окон и для Домингеса-наблюдателя всегда пребывали в мире-что-за-окном. Замкнутость рыбок касалась всех домингесовских ощущений -- он не слышал их, настолько идеальным был заоконный мир комнатных рыбок. Для Домингеса рыбки являлись идеальными наблюдателями -- они всегда толклись у стекла и смотрели на внешний мир круглыми немигающими глазами. Домингеса возбуждала сама мысль, что он, будучи рядом с аквариумом, наполненным рыбками, является своего рода извечным миром-что-вне и в еще большей степени -- миром-что-где-то. Нигде еще Домингес не испытывал подобного чувства -- поэтому он любил заходить время от времени в зоологический магазинчик и подолгу стоять перед аквариумами. "Несомненно, рыбки -- философские и созерцательные существа", -- думал он, наблюдая ленивые движения рыбьих плавников.

Хозяин зоомагазина определил для себя Домингеса как страстного поклонника аквариумных рыбок -- отчасти он был прав. Однако все попытки предложить Домингесу завести у себя аквариумных рыбок разбивались на неподдельное удивление последнего. Хозяин зоомагазина не понимал -- в его лысой голове не состыковывалась страстная любовь к рыбкам и стойкое нежелание их приобретать. Продавец разводил руками. Откуда было знать продавцу, что для Домингеса приобретение аквариума и заполнение его рыбками было подобно настоящей мировоззренческой катастрофе. Для того чтобы завести у себя рыбок, во-первых, нужно было купить пустой аквариум. Для Домингеса возникала проблема: аквариум уже был не просто пустой, он был заполнен самим фактом идеальной заоконности. Как он мог разрушить идеальную заоконность, которая была, может быть, намного совершеннее, чем при существующих в ней рыбках? Но это была не беда -- однажды Домингес пришел к выводу, что эта проблема преодолима. Но как быть с другой, гораздо большей проблемой? Ведь, чтобы наполнить аквариум рыбками, нужно извлечь понравившихся рыбок из некоего специального сосуда (название сосуда Домингес не знал) и перенести в аквариум с водой, уже стоящий дома. Автоматически рыбка, вынутая из аквариума, в тот же момент превращалась из философского и созерцательного существа в мокрую, трепыхающуюся, слизкую тварь. Купить подобное чудовище Домингес не мог. Ему не помогала та мысль (которую Домингесу безнадежно пытался внушить продавец), что рыбка остается та же -- через короткое время она будет той самой рыбкой, которая так понравилась Домингесу. "Нет, -- думал Домингес, возмущаясь самой постановкой вопроса, -это никогда уже не будет аквариумной рыбкой". Если бы Домингес набрался мужества и совершил героический акт пересадки купленной рыбки в купленный аквариум, то уже в следующую секунду он проникся бы неподдельным восхищением к купленной рыбке. Этого мужества у Домингеса не было. Продать любой аквариум, уже наполненный какими угодно рыбками, хозяин зоомагазина не хотел -- это претило его профессиональной этике. Зная Домингеса как страстного поклонника аквариумных рыбок, читающего регулярно учебники и журналы соответствующего профиля, знающего наизусть названия и повадки всех видов аквариумных рыбок, продавец физически не мог подсунуть "кота в мешке" (при этих словах Домингес искренне возмущался -- о причине возмущения будет сказано ниже). Он не мог так поступить со столь уважаемым покупателем.

В конце концов, продавец решил, что у Домингеса ограниченные средства (рыбки и все к ним относящееся стоили недешево) и потерял к нему торговый интерес. Правда, иногда хозяин зоомагазина прибегал к услугам Домингеса -- тот стал настоящим знатоком аквариумных рыбок. В этот момент потенциальные покупатели считали Домингеса то ли поставщиком рыбок, то ли совладельцем зоомагазина -- так сказать, ответственным по части рыбок и рыбьего корма. Домингес охотно выкладывал кучу разнообразнейшей информации о драгоценных рыбках, не переставая пожирать их восхищенными глазами...

Глава 11: Бастет и Фрея

Еще более теплые чувства питал Домингес к кошкам.

В отличие от аквариумных рыбок, кошки сознательно выбирали окно. Это было подобно чуду: пушистый зверь неторопливо находил соответствующее его настроению окно, прыгал на подоконник, устраивался поудобнее и часами тихо созерцал заоконную реальность. Домингес раньше не верил в явление метемпсихоза, но, покорившись кошачьей созерцательности, он пришел к выводу: если я умру, то обязательно стану кошкой (в моменты, когда он наблюдал аквариумных рыбок в зоомагазине, Домингес думал: если я умру, то обязательно стану аквариумной рыбкой). Особенно восхищала Домингеса способность кошек оценивать завершенность аквариума с рыбками -- чисто гастрономический интерес котов Домингес после долгого размышления (он был трезвомыслящим человеком) поставил на второе место после созерцательного. Это делало кошек в глазах Домингеса единственными (не считая аквариумных рыбок) совершенными существами в мире-внутри. Нелюбовь кошек ко всем собакам (в домингесовской терминологии -- "собачьему дерьму") была далеко не случайной антипатией. Домингес не любил гладить кошек -- он видел, что подобные поступки явно мешают кошкам созерцать заоконье. Также он не понимал, как можно говорить кошкам "кис-кис". По его мнению, подобное "кис-кис" не только отвлекало кошек от высшей деятельности, но и унижало их сверхчувствительную натуру. "Вот почему, -- думал Домингес, -они гораздо больше привязаны к дому, чем к хозяину. Ведь хозяин мешает им созерцать, проявляя подсознательное желание обычного человека низвести кошек до состояния "собачьего дерьма". Никакими подачками не заставишь настоящую кошку привязаться к прихотям человека -- не за это ли кошки не любят "собачье дерьмо"?.. Причина -- в продажности "собачьего дерьма". Да, в низменности его происхождения..."

С любовью Домингеса к кошкам связан следующий случай. Неожиданно симпатия к кошачьему роду привела его к любви к древним египтянам -- кто-то из сослуживцев обмолвился, что в Древнем Египте обожествили кошек. Так ничего не подозревающий анонимный сослуживец (имени его Домингес не запомнил) подвиг Домингеса на переосмысление роли и значения исторической науки (со времени второго домингесовского романа история продолжительное время Домингесом презиралась или, в лучшем случае, игнорировалась). На следующий же день Домингес пришел в общегородскую библиотеку (это был первый раз в его жизни -библиотека имела очень маленькие и узкие окна). Домингес взял книгу о древнеегипетской религии и культуре. Из нее он узнал про кошкообразную богину Бастет, священный кошачий город Бубастис (прочтя слово "Бубастис", Домингес задумчиво сказал: "ага" -- он счел это неслучайным совпадением) и известную любовь царицы Нефертити к кошкам. "Древние египтяне были очень разумными людьми", -- заключил Домингес. Полюбив религию и культуру Древнего Египта, Домингес начал выписывать журнал по древней истории, в процессе чтения которого он воспылал ненавистью ко всем, кто разрушил величайшую и богатейшую культуру Древнего Египта: ассирийцам, ливийцам, нубийцам (то бишь эфиопам), римлянам и арабам. Через нелюбовь к римлянам антипатия Домингеса своим ходом распространилась на нетерпимость к Римско-католической церкви и, особенно, к латинскому языку и Римскому Папе. "Я -- антипапист", -- сказал в день прозрения Домингес сослуживцам. "Почему?" -- обескуражено спросили они его -интереса Домингеса к религии раньше не наблюдалось, обескураженность сослуживцев объяснялась также тем обстоятельством, что подавляющее большинство их формально принадлежало к римско-католической пастве. "Потому, что Рим уничтожил Древний Египет", -- честно признался Домингес. Сослуживцы не нашлись, что ответить. С того дня в глазах дона Игнацио (кстати, вернейшего сына римско-католической церкви -- не без давления со стороны супруги) Домингес стал настоящим вольнодумцем и ниспровергателем догм... Антипатия Домингеса распространилась на всех выходцев с африканского континента и людей семитского происхождения (одно время Домингес долго размышлял, есть ли разница между арабами и евреями. В конце концов, он пришел к выводу, что те и другие -- одного поля ягоды: арабы и евреи в равной степени считали древнеегипетскую религию "дьявольским суеверием", в чем, кстати, смыкались с обскурантским мнением Римской церкви). "Эти сволочи разрушили Древний Египет", -- гневно говорил Домингес. На этот раз сослуживцы согласились с ним: они и сами недолюбливали "всех этих пархатых-носатых"...

В процессе чтения журналов по древней истории Домингес нашел второй благородный народ, вызывающий справедливое восхищение. Это были древние германцы. Все объяснялось просто: у древних германцев кошки считались божественными существами и две из них везли колесницу самой богини Фреи. Домингес преисполнился уважения к древним германцам. Его симпатия по инерции перенеслась на германцев недревних, то бишь немцев (про немцев-католиков Домингес говорил: "это ненастоящие немцы"). Через симпатию к немцам он пришел к грандиозной личности Адольфа Шикльгрубера и оценил ее по достоинству. Во-первых, Адольф Шикльгрубер ненавидел Римско-католическую церковь -подлинное наследие разрушения Древнего Египта. Во-вторых, Адольф Шикльгрубер терпеть не мог евреев -- других разрушителей Древнего Египта. В-третьих, Адольф Шикльгрубер хотел возродить древнегерманское язычество, а значит, и культ богини Фреи, несомой божественными кошками. Домингес заинтересовался национал-социализмом и купил в книжном магазине "Майн кампф" гениальной руки Адольфа Шилькгрубера, и его биографию... Стать национал-социалистом Домингесу помешала именно биография. Из нее он узнал то, что разрушило в нем всякое уважение к национал-социализму: Адольф Шилькгрубер любил собак ("собачье дерьмо" в домингесовской терминологии) и его имя переводилось как "Волк", а волки, как известно, с собаками одного семейства ("одно собачье дерьмо!"). К тому же, злосчастный и кровожадный Шикльгрубер дружески относился к арабам -жестоким разрушителям Древнего Египта (правда, одни авторы отрицали это, но зато другие подтверждали многочисленными историческими фактами). Последнее, что добило расстроенного Домингеса было то, что Шикльгрубер ненавидел черной ненавистью английского премьер-министра Уинстонна Черчилля, который, как оказалось, был истинным любителем кошек. "Он -- ненастоящий немец", -резюмировал Домингес и выкинул "Майн кампф" Адольфа Шилькгрубера и его биографию в мусоропровод. С этого дня Домингес стал антифашистом и поклонником английской демократии...

Среди кошек Домингес произвел со временем определенную классификацию. Кошки не были монолитным явлением. Бездомные кошки для Домингеса не являлись полноценными представителями кошачьего рода по той простой причине, что они презрели мир-внутри (само по себе это было неплохо, но не давало им возможности сидеть у окна) и созерцательный образ жизни. "Бездомные кошки, -говорил Домингес, презрительно оттопыривая нижнюю губу, -- это ненастоящие кошки". Таким образом, ситуация с кошками была диаметрально противоположна ситуации с "собачьим дерьмом". Бездомные кошки, как и собаки, стремились обитать в мире-что-где-то -- то есть, попросту говоря, растворяться в пустоте несуществования. Но и среди кошек, не изменивших своих домашних пристрастий, не все было гладко, как того хотелось. Существовала проблема (для Домингеса, конечно же) "сиамских кошек". Их он не считал даже кошками ненастоящими. Сиамские кошки были слишком резки в движениях, агрессивны по натуре, совершенно не признавали бдения у окон и не содержали в своем худом угловатом теле ни грамма той созерцательности и лиричности, которая присутствовала у любого нормального кота. "Это -- не кошки, -- уверенно констатировал Домингес, -- это собачье дерьмо. Они только прикидываются кошками, и то делают это скверным образом..." В пользу такого решения говорила некоторая собаковидность внешнего облика сиамских котов (угловатость, острые уши, вытянутая морда) и неспособность (нежелание?) мягко и ненавязчиво мяукать. Сиамские кошки или истошно орали, или издавали звуки, напоминающие собачий лай. Домингес безжалостно перевел сиамских котов в категорию низших примитивных существ. Это проявилось в оргвыводах Домингеса: хозяева сиамских котов страдали не меньше, чем любители собак (дежурный полицейский сделал пометку "Котолюб-6").

Почему Домингес не завел у себя в квартире настоящего кота (настоящего по определению Домингеса)? Что ему мешало в этом? Вроде бы, ничего. Еще в детстве он сильно хотел кошачьего общества. Однако противником столь неосмотрительной затеи выступала домингесовская бабушка -- а противник она была серьезный и всепобеждающий. Бабушка была противником любой живности в доме, потому как любая живность гадила, за ней приходилось смотреть и смотреть. Бабушка была фанатичной аккуратисткой и смотреть ей хватало и за Домингесом (не считая, домингесовских родителей и домингесовского дедушку, которые гадили, по словам бабушки, "ничем не меньше, чем любая живность"). По этой причине затаенное желание Домингеса иметь кота так и осталось неосуществленным.

Муниципальный институт не способствовал разведению кошек. Находился он в северном пригороде, и Домингесу пришлось на время учебы переехать из родных пенат в студенческое общежитие. В студенческом общежитии (это время Домингес впоследствии вспоминал с искренним недоумением) разводить котов было излишним занятием: там и так было много чего (на взгляд Домингеса даже слишком много) и без кошек.

Закончив институт, Домингес не вернулся в родные пенаты, а снял квартиру рядом с ведомством, в которое он поступил служить сразу же после окончания. Эта квартира обходилась ему настолько дорого, что ни о каких котах Домингес тогда не думал.