Если наш следующий герой не может сравниться с господином Арманом-Жаном дю Плесси де Ришелье знатностью происхождения, то масштабом личности, всевластностью и мастерством интриги – вполне примеров тому, КАК ПАСТУШКА ИЛИ СВИНОПАС СТАНОВИЛИСЬ ЕСЛИ НЕ МОНАРХАМИ, ТО ФАКТИЧЕСКИМИ ПРАВИТЕЛЯМИ ГОСУДАРСТВ, в мировой истории немало. Есть они и в истории российской, пожалуй, самая яркая из них – ИСТОРИЯ СЫНА ПРИДВОРНОГО КОНЮХА Александра Даниловича Меншикова – «счастья баловня безродного, полудержавного властелина», фаворита Петра I и Екатерины I, регента при малолетнем императоре Петре II, без пяти минут члена российской императорской фамилии. И самого богатого человека начала XVIII века.

В связи с поговоркой «Из грязи – в князи» в российской истории прежде всего вспоминаются имена дочери литовского крестьянина Марты Скавронской и сына придворного конюха Александра Меншикова. Первая стала российской императрицей Екатериной Алексеевной, второй – светлейшим князем и одним из самых влиятельных чиновников петровской эпохи. Настолько влиятельным, что ему сходили с рук и такие мелкие проказы, как чеканка общегосударственных монет с собственным вензелем, и такие крупные государственные преступления, как взяточничество и казнокрадство.

Размеры хищений Меншикова были настолько велики, что о его личном состоянии ходили самые невероятные слухи и легенды. О его злоупотреблениях знали все. Даже царь Петр. Получив очередное сообщение о «подвигах» Данилыча, в стороне от чужих глаз, чаще всего в токарной мастерской, государь прохаживался тростью по спине своего фаворита, произнося при этом всяческие поучительные сентенции. Например: «Не забывай, кто ты был и из чего сделал я тебя тем, каков ты теперь». Отведя душу, царь прощал своего «либстер камарата» и «бест фринта» (что в переводе с ломаного немецкого означает «любимый товарищ» и «лучший друг»). Тем же вечером они могли пировать бок о бок до тех пор, пока уступавший Петру в способности выпить Меншиков не падал в беспамятстве под стол. Причина столь снисходительного отношения императора к Меншикову – дружба, которая даже неизвестно когда и как началась. Версий много. Вот лишь одна из них.

В конце XVIII века в России торговали все. Крестьяне, солдаты, ремесленники, служивые люди, дворяне. Алексашка Меншиков, сын придворного конюха Данилы, тоже торговал. Он бегал по московским улочкам с наполненным пирогами лотком, а когда возвращался домой, слушал рассказы бывалых стрельцов об атаках и осадах, о военных походах и боевых удачах и, как многие подростки, мечтал стать военным.

И такая возможность ему вскоре представилась. Чаще всего Алексашка вертелся в Кремле, много шутил, весьма убедительно зазывал, озорничал. Проказы разбитного продавца забавляли и Петра, наблюдавшего за ним из кремлевского дворца.

Однажды юный офеня то ли метко подшутил, то ли обсчитал какого-то стрельца, за что чуть не лишился ушей. Наблюдавший эту сцену Петр послал сказать стрельцу, чтобы он перестал обижать бедного мальчика, а также просил привести к нему озорника.

Остроумие и находчивость Алексашки понравились царю, который велел записать его в бомбардиры Преображенского потешного полка, а заодно назначил своим денщиком. Случилось это в 1686 году, когда Петру исполнилось 14 лет, а Алексашке – 13.

Это, конечно, исторический анекдот, поскольку никаких документов о начале карьеры Меншикова нет (первое письменное упоминание о нем относится лишь к 1694 году). Однако о многих чертах характера, а главное, о деловой хватке будущего царского фаворита он повествует весьма правдиво.

Интересант

За военными играми в Преображенском последовали настоящие, не игрушечные войны – Азовские походы, затем Северная кампания, где и проявились таланты Меншикова. Причем как в непосредственных боевых операциях (к примеру, под Полтавой он командовал левым флангом, который и решил исход баталии), так и в благоустройстве тылов.

В 1703 году, став губернатором Ижорской земли (территория нынешней Ленинградской области), Меншиков занялся строительством Петербурга, Шлиссельбурга, Кронштадта и Петергофа. А поскольку тогдашние законы не запрещали государственным чиновникам заниматься бизнесом, или, как говорили в начале XVIII века, быть интересантами, Меншиков весьма активно приступил к созданию всевозможных предприятий, которые могли обеспечить растущие на глазах города строительным материалом и провиантом.

Он владел кирпичными, лесопильными, стекольными, соляными, рыбными, винокуренными промыслами. Небольшой доход Данилычу приносил пай в товариществе по ловле моржей в Белом море. Меншиков стоял у истоков создания хорошо известной шелковой мануфактуры, появившейся после того, как в 1717 году Петр побывал во Франции и очень полюбил тамошние шелковые изделия. Прознав про царское увлечение, вице-канцлер барон Шафиров, тайный советник граф Толстой и поспевавший везде Меншиков решили удовлетворить прихоть Петра и основали шелковую мануфактуру в России. В качестве подъемных они получили крупное пособие из казны, а также удостоились некоторых привилегий, в частности права беспошлинного ввоза шелковых товаров из-за границы. Дело, однако, не заладилось, и вскоре основатели мануфактуры продали ее за 20 тыс. рублей, с лихвой компенсировав все свои предыдущие издержки на создание предприятия.

Хорошим подспорьем для обеспечения провиантом городов, строительством которых руководил Меншиков, стали поместья Данилыча. Первое – деревню Лукино в Московском уезде, населенную 115 душами мужского пола, – в 1700 году пожаловал своему «бест фринту» Петр за заслуги перед отечеством. В следующем году Меншиков удостоился еще двух вотчин. К тому же он сам прикупил три деревеньки и за одну из них, самую маленькую, уплатил 3 тыс. рублей. Впоследствии список вотчин Меншикова неуклонно расширялся: только в 1710—1717 годах, по неполным данным, он потратил на покупку имений 200 тыс. рублей.

Вор в законе

Однажды, слушая в Сенате доклад о хищениях высших должностных лиц государства, Петр вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что если кто украдет из казны хотя бы даже на веревку, будет на ней же повешен. На что генерал-прокурор Ягужинский заметил: «Разве вы, ваше величество, хотите остаться без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой». Петр рассмеялся и указа не издал.

В противном случае первым, кого следовало отправить на виселицу, стал бы Меншиков, воровавший чаще и больше других. Он почти никогда не упускал возможности «подзаработать» и сэкономить. Даже по мелочам. Существует, к примеру, любопытный документ 1702 года, где говорится, что из денег, отпущенных на содержание царя, по приказу Меншикова для Петра было куплено два парика стоимостью 10 рублей, а для самого царского казначея – восемь на 62 рубля. Или такой случай. Как-то раз после очередной пьяной оргии в компании царя Меншиков обнаружил, что потерял орден, и объявил о награде нашедшему – 200 рублей. Заплатил 190.

О многих «подвигах» своего фаворита Петр знал. Так, в 1711 году, прознав о мелких хищениях Данилыча на территории Польши, Петр написал «либстер камарату»: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков внял поучению царя буквально и стал воровать по-крупному, предварительно загладив все бывшие грешки подарком – фрегатом «Самсон», купленным за границей и преподнесенным Петру на именины (годом раньше Меншиков одарил Петра деньгами – 100 тыс. рублей).

Теперь Меншиков, когда-то стеснявшийся брать большие взятки и даже один раз отказавшийся от 10 тыс. рублей, принялся работать по-крупному. Одним из наиболее прибыльных дел стали подряды на поставку провианта в казну по завышенным ценам. Первый подряд – на поставку казне 20 тыс. четвертей хлеба на 40 тыс. рублей – Меншиков взял в 1710 году. При себестоимости 34 600 рублей прибыль составила 15,6 %. Эта жила сулила огромные доходы, и ее разработке Меншиков решил придать свойственный своему характеру размах. На 1712 год он заключил уже два подряда, причем один из них через подставных лиц. По первому подряду прибыль составила 60,3, по второму – 63,7 %. При этом максимум, что позволяли себе другие чиновники, также занимавшиеся подрядами, – 30 % прибыли.

Дело дошло до создания следственной комиссии по делу о подрядах Меншикова. Она оценила нанесенный его действиями ущерб в 144 788 рублей. Затем всплыли истории с прямым казнокрадством и взяточничеством, которые вместе с подрядными деньгами следственная комиссия оценила в 1 163 026 рублей (при этом все государственные расходы тогда составляли около 5 млн). Иными словами, Меншиков мог без труда оплатить как минимум четверть расходной части российского государственного бюджета. Таким образом, следственная комиссия почти официально признала тот факт, что светлейший князь Меншиков является богатейшим человеком российского государства.

На самом деле его хищения, скорее всего, были еще более крупными. Поскольку многие сделки (и уж, конечно, кражи и взятки) вообще не оформлялись документами, некоторые суммы стали известны следственной комиссии лишь со слов самого Меншикова. А наговаривать на себя светлейший князь не любил. Более того, он предъявил казне контрпретензии. В одной из челобитных царю он писал (точнее, под его диктовку писал секретарь, поскольку Меншиков, видимо, так и не научился грамоте – нет ни одного документа, написанного его рукой), что «никакого моего вашей казне похищения не явилось», поскольку тратил личные деньги на приобретение предметов, необходимых государству. К примеру, однажды на 27 338 рублей из собственных средств купил палатки и на 20 979 рублей – провиант для полков, расквартированных за границей. Вспомнил Меншиков и совсем маленькие суммы. Покупку гобоев на пехотный полк – 40 рублей. Оплату услуг лиц, изловивших беглых солдат, а также за ремонт ружей – в сумме еще 167 рублей. Правда, в той же челобитной Меншиков признавался, что казенные средства на личные надобности тратил тоже. При этом внакладе никогда не оставался – из казны брал неизмеримо больше, чем отдавал. Прочитав это, Петр все же решил, что начет надо погасить. Меншиков, весь в поисках новых источников дохода, принимает любой совет, если его реализация сулит даже незначительные барыши. В Москве он скупает лавки, харчевни, погреба, торговые места с тем, чтобы заработать на сдаче их в аренду мелким торговцам и промысловикам. Посылает своих торговых агентов в самые отдаленные уголки России и за границу, дабы наладить выгодные связи.

И часть долга он погасил. В 1719 году Меншиков написал Петру: «С меня взято деньгами, пенькою и протчими материалами 615 608 рублей». К тому же светлейший князь лучше других знал, когда нужно поднести царственному другу челобитную. Результат – списание части задолженности Меншикова казне по велению Петра.

Но самое удивительное, что, даже находясь под следствием и делая чистосердечные признания в том, что распоряжался казенным сундуком с такой же непринужденностью, как и собственным карманом, Меншиков продолжал воровать. В 1718 году Петру пришла в голову очередная идея – построить канал длиной 100 верст, чтобы суда могли проходить из Волхова в Неву минуя Ладожское озеро. Руководителем стройки был назначен Меншиков. Но после того, как на строительстве погибли от голода несколько тысяч рабочих, выделенные из казны 2 млн рублей пропали бесследно, а канал при этом не был прорыт до конца, царь отстранил Меншикова от этого дела.

И опять без последствий, если не считать традиционного внушения в токарной мастерской и нового увеличения начета.

Регент

Однажды Петр сказал своей жене Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой. Если не исправится, быть ему без головы». Предсказание царя частично исполнилось, но Петр до этого не дожил. После его смерти Екатерина Алексеевна, возведенная на престол при самом непосредственном участии Данилыча, простила все его прежние долги казне и пожаловала город Батурин, о чем Меншиков просил еще Петра. Но теперь Меншикова интересовало уже не столько богатство, сколько власть. И наиболее прямой путь к этой цели – породнение с императорской фамилией. Его-то и избрал светлейший князь.

Для начала он составил свое генеалогическое древо, где появились предки, которые якобы «прибыли на Русь из Варяг вместе с Рюриком». Следующий шаг – изготовление пробной партии общегосударственных монет достоинством 10 копеек, известных как «меншиковы гривенники». Интересны они прежде всего вензелем, который составлен из литер «I» (императрица) и «Е» (Екатерина). Как и во многих вензелях, обе литеры повторены в зеркальном отражении – это делалось для придания знаку симметричности. Сюда же включен дополнительный элемент – греческая буква «гамма», не имеющая никакой видимой связи с другими литерами и нарушающая все каноны монетной чеканки (на русских монетах XVIII—XIX веков встречается 47 различных вензелей, и ни один из них не содержит элемента, который не являлся бы составной частью литеры или цифры, входящих в вензель императора или императрицы). Тем не менее буква «гамма» несет огромную смысловую нагрузку. Вместе с нижними частями двух литер «I» она образует букву «М», которая по начертанию в точности соответствует той, что помещена на решетках балюстрады дворца Меншикова на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Кстати, там «М» была объединена с буквой «Р» (Петр).

Но общегосударственная монета – не решетка, поэтому правительство Екатерины отклонило проект выпуска гривенников в обращение. Это не смутило светлейшего князя, и в конце 1726 года он приступил к непосредственной реализации своего плана.

План же его состоял в том, чтобы возвести на престол малолетнего Петра – внука Петра I, сына царевича Алексея – и выдать за него старшую дочь Марию. Еще в 1718 году Меншиков первым поставил свою подпись под смертным приговором Алексею, а в 1725 году воспрепятствовал вступлению его сына на престол, так что проект выглядел просто безумием. К тому же на российский трон могли претендовать и другие кандидаты, к примеру дочери Петра I Анна и Елизавета, которые вполне могли обеспечить фавориту своего отца спокойную жизнь. Но Данилыч решил пойти ва-банк и убедил Екатерину подписать завещание о передаче престола именно Петру. Меншикову при этом отводилась роль регента при малолетнем императоре, которому тогда исполнилось только одиннадцать лет.

23 мая 1727 года, через две с половиной недели после смерти Екатерины, состоялась помолвка Петра II и Марии Александровны, которой исполнилось шестнадцать.

Меншиков ликовал. На двор нареченной невесты императора было выделено 34 тыс. рублей в год, ее имя поминалось в церквах по всей Руси. Сам Меншиков присвоил себе звание генералиссимуса. У всесильного фаворита хватало наглости даже на то, чтобы отбирать подаренные императору деньги, утверждая, что тот по молодости еще не способен распоряжаться крупными суммами.

Вкладчик

Казалось, Меншиков на гребне славы, но внезапно он заболел и слег. Выздоровел светлейший довольно быстро. Но еще быстрее действовали его недруги, которые в очередной раз обвинили генералиссимуса в хищениях из казны, рассказали Петру II историю появления смертного приговора царевичу Алексею и убедили малолетнего императора подписать указ о домашнем аресте Меншикова, а затем и о ссылке с лишением имущества, чинов и наград. Вместе с ним в ссылку отправлялось и его семейство. На сборы им были отведены сутки. И, как свидетельствуют летописцы, к концу этих суток обжитые, пышно обставленные роскошной мебелью, украшенные дорогими коврами и картинами покои дворца Меншикова в Санкт-Петербурге выглядели как после погрома.

Слуги в величайшей сумятице выполняли распоряжения, противоречащие одно другому, – укладывали одни предметы, чтобы тут же заменить их другими. Отменную мебель, дорогие ковры, картины, изделия из хрусталя и походные шатры пришлось оставить. Среди хрустальной посуды, упакованной в 15 ящиков и брошенной в столице, насчитывалось 1800 водочных стаканов, 2000 рюмок, 4500 пивных бокалов, бутылки, кружки. Пришлось оставить и пирожный лоток, с которого началась карьера Меншикова и который он хранил в одном из чуланов своего роскошного дворца.

Но и то, что было решено прихватить с собой, едва разместилось на телегах огромного обоза: в кареты, коляски и колымаги были уложены подголовники, спешно сбитые ящики, узлы, баулы и баульчики, сундуки и сундучки. Для перевозки всего этого добра было выделено 100 подвод, часть которых оплатила казна, часть – сам Меншиков.

10 сентября 1727 года обоз двинулся в путь. Его сопровождала пестрая свита, свидетельствовавшая о намерении Меншикова сохранить ив ссылке блеск своего двора. Среди 133 человек, выехавших из Петербурга, находились пажи, гайдуки, лакеи, повара, портные, певчие, сапожники, гофмейстер и даже два карлы. Здесь же были драгуны – своего рода княжеские гвардейцы. В дороге прислуга увеличилась еще на 15 человек.

Но тут последовал новый удар. По императорскому повелению с пальца Марьи Александровны Меншиковой было снято обручальное кольцо, а в церквах перестало звучать ее имя. Кроме того, были сильно уменьшены пожитки ссыльной семьи. Но самую большую неприятность доставил Меншиковым забытый историей офицер Мельгунов, командовавший охраной. Он написал письмо, в котором попросил о повышении звания и прибавлении числа подчиненных для усиления охраны. В столице решили, что легче сослать Меншикова куда-нибудь подальше, чем расходовать средства на его охрану, и определили местом ссылки глухой сибирский городок Березов (ныне Березово Ханты-Мансийского автономного округа), где Меншиков и провел остаток жизни.

А следственная комиссия тем временем усиленно занималась подсчетом имущества, конфискованного у богатейшего человека начала XVIII века. По ее оценкам, стоимость только изъятых денег и драгоценностей составила около 400 тыс. рублей. И сюда еще не были включены вотчины Меншикова в России и за границей. В общей сложности они могли бы составить средней руки немецкое княжество. Были еще вклады в иностранных банках, где и в ту далекую пору предпочитали держать деньги богатые люди. Правда, выбора у них особо не было – своих банков в России тогда не существовало.

6 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 2 (357) от 23.01.2002

Адам Смит. Экономика от Адама

В конце 1776 года в Англии была издана книга шотландского экономиста и философа Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», с которой, можно сказать, И НАЧАЛАСЬ НАУКА ПОЛИТЭКОНОМИЯ – автор представил ее как систему, в которой действуют объективные законы, поддающиеся анализу. Именно благодаря этому труду ИДЕЯ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА ГОСУДАРСТВА В ЭКОНОМИКУ ОВЛАДЕЛА УМАМИ – достаточно вспомнить Евгения Онегина, который «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Первый философ, соединивший экономику и политику, он дал в руки потомкам до сих пор действующий инструмент для эффективной экономической деятельности.

Таможенные обстоятельства

Адам Смит появился на свет 5 июня 1723 года в шотландском городе Керколди. Его отец в последние годы жизни служил контролером на таможне, что ив те далекие времена считалось делом во всех отношениях денежным. Однако он умер за считанные месяцы до рождения сына, и благосостояние семейства Смитов рухнуло. Будущий экономист и философ с раннего детства научился ценить каждый пенни и на себе познал, что такое социальная несправедливость.

Сын таможенника Смита проявил недюжинные способности к изучению наук. В возрасте 16 лет Адам покинул отчий дом и отправился в Глазго – поступать в университет. Знания молодого человека произвели сильное впечатление на приемную комиссию, и его зачислили на философский факультет, где будущий создатель политэкономии изучал «моральную философию» (иначе говоря, этику), а также весь комплекс тогдашних гуманитарных дисциплин. После окончания университета Смит занялся самостоятельными научными исследованиями, а в 1748 году, заручившись рекомендациями патрона университета лорда Кеймса, начал читать публичные лекции в столичном Эдинбурге.

Поначалу темы лекций ограничивались риторикой и литературой. Через некоторое время Смита увлекла этика, а затем абсолютно новая сфера научной деятельности, названия для которой в ту пору еще не придумали. Ученый обозначил ее как «теорию богатства», объединив в одно целое ранее казавшиеся несовместимыми политику и экономику.

Однако первый успех пришел к молодому ученому на ниве философии. В 1751 году, спустя год после знакомства с Дэвидом Хьюмом, одним из самых известных английских философов, Адам Смит стал профессором университета Глазго. И через восемь лет выпустил книгу «Теория нравственных чувств», которая содержала новый взгляд на главное, по его мнению, человеческое проявление – симпатию. Под ней Смит понимал способность воспринимать окружающее с позиций того или иного человека, в том числе на уровне чувств и эмоций.

Книга произвела фурор, причем и далеко за стенами университетских аудиторий. Вскоре после ее выхода Адам Смит получил восторженное письмо от Хьюма. Правда, маститый философ сопроводил поздравления молодому коллеге извинениями за то, что принес ему «плохие новости»: по мнению Хьюма, популярность несовместима с работой истинного философа.

Как бы то ни было, успех книги сослужил хорошую службу молодому профессору (36 лет – согласно тогдашним представлениям – возраст для серьезного ученого несолидный) – ему предложили стать воспитателем юного лорда Бакклейча. Смит согласился. Новая должность оказалась выгодной как в финансовом, так и в творческом плане: гонорары частного учителя позволили ему уйти из университета, и теперь он мог уделять достаточно времени главному делу своей жизни.

Кроме того, Смит наконец съездил вместе со своим учеником во Францию, где познакомился с виднейшими мыслителями – Жаном д'Аламбером, Вольтером, Клодом Адрианом Гельвецием, а также с целой группой французских экономистов-физиократов во главе с Тюрго и Кенэ, чьи взгляды были весьма популярны в просвещенной Европе. Развитию идей физиократов и полемике с ними в основном и посвящен главный труд ученого – фундаментальное «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). После выхода книги единственным и безусловным законодателем экономической моды стал Адам Смит.

Спустя два года Смит получил пост королевского уполномоченного (комиссара) на шотландской таможне – пошел, таким образом, на склоне лет по стопам своего отца. Он переехал вместе с матерью в Эдинбург и последние два года жизни «без отрыва от основной работы» был почетным ректором alma mater – университета в Глазго. Создатель классической политэкономии ушел из жизни 17 июля 1790 года в возрасте 67 лет. После его смерти выяснилось, что большую часть своего состояния он пустил на тайные пожертвования.

Прописная мораль экономики

«Исследование о природе и причинах богатства народов» стало завершением научной карьеры Адама Смита и принесло ему славу отца классической политэкономии. При жизни автора книга выдержала у него на родине пять изданий (в то время редкий научный труд переиздавался за столь короткий период хотя бы дважды) и была переведена на основные европейские языки.

Строго говоря, теорию экономического либерализма придумал не Смит. Еще раньше идеи французских физиократов, рассматривавших землю в качестве единственного источника богатства и выступавших против государственного вмешательства в экономику, трансформировались в концепцию laissez-faire (от французского «невмешательство»). Ее сторонники считали, что единственным стимулом в хозяйственной деятельности является своекорыстный интерес ее субъектов.

Шотландский ученый развил эту схему, обогатив ее, в частности, понятиями свободной торговли и свободной же конкуренции – по его мнению, главными моторами здоровой экономики.

Надо сказать, что в то время в Европе господствовала иная схема рыночных отношений. Правительства всячески стимулировали развитие торговых гильдий: в них буквально затаскивали, чередуя уговоры с угрозами, а на рынке этим объединениям создавались «специальные» условия. Кроме того, неизбежный в таких условиях диктат цен со стороны гильдий-монополистов сопровождался агрессивной государственной политикой «защиты отечественного товаропроизводителя»: гражданам предписывалось воздерживаться от покупки иностранных товаров, а иногда правительства вводили и прямой запрет на импорт.

На этом фоне идеи Смита иначе как революционными не назовешь: «Все известные до сих пор (экономические) системы – те, которые основаны на преференциях (предпочтениях), и те, что зиждутся на запретах, – должны уступить место очевидной и простой системе естественной свободы, которая установит себя сама, без посторонней помощи. Суть этой системы следующая: любой человек, покуда он не нарушает установленных законов, волен следовать своим собственным путем и преследовать своекорыстные интересы, а также использовать свое трудолюбие и капитал для свободной конкуренции с аналогичными трудолюбием и капиталами других людей».

В «Исследовании» анализ экономиста подкрепляется мыслью «морального философа»: должен быть создан такой социальный порядок, при котором индивиды, преследуя собственные интересы, с неизбежностью начнут действовать в интересах общества в целом. Эта «невидимая рука» изначально стихийного рынка, по мнению Смита, со временем превращает его в общественно полезный механизм.

Имеет смысл привести некоторые цитаты из главного труда Адама Смита (для удобства чтения они слегка осовременены при переводе).

«То, что мы ожидаем на ужин, появится не вследствие доброй воли мясника, пивовара или булочника, а как результат их материального интереса».

«Ни одно общество не может развиваться и быть счастливым, если большая часть его членов не вылезает из бедности. Равенство состоит в следующем: те, кто кормит, одевает и строит жилища для всего общества, должны иметь возможность получить свою долю общественного продукта, чтобы и самим быть сытыми, одетыми и с кровом над головой».

«Лишь наглостью и самонадеянностью королей и их министров можно объяснить их претензии на роль верховного наблюдателя за экономической жизнью простых людей. И еще большая наглость и самонадеянность – ограничивать граждан введением законов, регулирующих их расходы, и запретами на импорт высококачественных товаров из-за рубежа... Если импортные товары оказываются дешевле аналогичных отечественных, то лучше покупать импортные, сконцентрировавшись на производстве других – тех, что смогут доказать свою конкурентоспособность на внешнем рынке».

И так далее. Короче – XVIII век...

Пророк в чужом отечестве

Идеи Смита были широко востребованы, их использовали многие западные мыслители – от создателей философии утилитаризма Джона Стюарта Милля и Иеремии Бентама до современных неолибералов – и экономические школы – от манчестерской середины XIX века до чикагской ХХ века. Кроме того, они сыграли важнейшую роль в формировании экономических и политических воззрений отцов-основателей США (по странному стечению обстоятельств их основание совпало по времени с выходом главного труда шотландского ученого). Смита читали и высоко ценили Александр Гамильтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и другие вожди Американской революции, одной из задач которой как раз и ставилось построение общества свободной конкуренции и свободной торговли предприимчивых индивидов.

Однако, как это часто бывает, со временем идеи Смита были основательно переработаны – при всем сохраняемом к ним огромном уважении. Во всяком случае, современный мир с его гигантскими транснациональными концернами далеко ушел от идеалов «морального философа» XVIII века. Также и нынешняя «корпоративная этика» является лишь эрзацем традиционных представлений о морали.

Между тем в «Исследовании» Адам Смит ясно и недвусмысленно сформулировал не только свои политические и экономические симпатии, но и антипатии. Он не доверял, с одной стороны, правительствам, а с другой – разного рода союзам товаропроизводителей и торговцев, которых пророчески называл в книге «корпорациями». Государству Смит оставлял вполне определенные функции: создание условий для развития свободной торговли, защиту индивидуальных прав и свобод, оборону и судопроизводство, а также контроль за общественно необходимыми видами бизнеса – такими, как строительство мостов и дорог. Вместе с тем нельзя сказать, что он выступал за невмешательство государства в сфере, называемой сегодня социальной, – к которой относят пенсионное обеспечение, здравоохранение, образование и т. п. Правда, Смит нигде не говорит и о том, что оно обязано взять на себя ответственность за все перечисленное, не надеясь в этом на частный бизнес. Причина подобного умолчания, очевидно, в следующем. В условиях господства абсолютных монархий он просто не видел путей реализации подобных социальных программ государством. «Гражданское правительство, – писал Смит, – созданное будто бы с целью защиты собственности, на деле становится средством защиты богатых от бедных, защиты тех, кто обладает собственностью, от тех, кто ее лишен».

Однако экономическая несвобода, по Смиту, обусловлена не только диктатом государства, но и чрезмерной концентрацией капитала. Считая личный интерес производителя единственным двигателем экономики, Смит имел в виду разумные потребности, но отнюдь не безграничную алчность, свойственную монополистам. Ученый неоднократно высказывался в том духе, что мотивация производителей не должна конфликтовать с интересами всего общества в целом. Во всяком случае, ему следует бдительно за производителями следить, поскольку те горят неистребимым желанием объединиться – «составить заговор против потребителей, которым таким образом можно навязывать свои цены».

Так что Адама Смита сегодня одинаково почитают не только нынешние американские либертарианцы, сводящие роль государства в управлении экономикой к нулю, но и их оппоненты. Последние требуют (особенно настоятельно – после 11 сентября 2001 года) наложить государственную длань на некоторые сферы экономики. При этом они руководствуются примерно теми же соображениями, что и президент Рузвельт – автор «нового курса» в начале 1930-х годов: экономика стагнирует, всюду спад и апатия, на внешних рынках Америку теснят, и вообще страна – на грани войны. Короче, пора наводить порядок.

Справедливости ради следует отметить, что в современном научном лексиконе разделяются понятия рыночной экономики, страстным защитником которой был Адам Смит, и «свободного рынка без ограничений», за который выступают крайние либералы. Первая имеет несколько базовых принципов – их необходимо придерживаться, чтобы в погоне за личной выгодой производители не забывали про интересы общества. Одним из главных защитников этих принципов призвано быть антимонопольное законодательство, принятое (но не всегда эффективно работающее) в большинстве развитых стран.

Адам Смит – это наше все

Еще более причудливая судьба ждала экономические идеи Смита в России. До нее главный труд шотландского мыслителя добрался довольно быстро – «Исследование о природе и причинах богатства народов» впервые вышло на русском четырьмя томами в 1802—1806 годах (перевод «Теории нравственных чувств» появился спустя почти век – в 1895-м).

Идеи Смита занимали головы не только ученых мужей, но и тех людей, которых принято называть «образованной публикой». Взять хоть Пушкина и его Евгения Онегина. Помните? «Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть судить умел о том, // Как государство богатеет // И отчего и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет».

В другом сочинении Пушкина, «Романе в письмах», указывается: «В то время строгость правил и политическая экономия были в моде». Поэт тесно общался с членами Союза благоденствия – кружка Н. Тургенева, где, скорее всего, и набрался революционных идей Адама Смита (они, кстати, весьма увлекли и декабристов). Тургенев рассказывал Пушкину, что «деньги составляют весьма малую часть богатства народного» и что «народы суть самые богатейшие», «у коих всего менее чистых денег».

Литературовед Юрий Лотман писал: «Онегин вслед за Адамом Смитом видел путь к повышению доходности хозяйства в увеличении его производительности (что, согласно идеям Смита, было связано с ростом заинтересованности работника в результатах своего труда, а это подразумевало право собственности для крестьянина на продукты его деятельности). Отец же Онегина предпочитал идти по традиционному для русских помещиков пути: разорение крестьян в результате увеличения повинностей и последующий заклад поместья в банк».

Между прочим, роман в стихах не обошел своим вниманием и один видный экономист, который в своем сугубо научном труде отметил: «В поэме Пушкина отец героя никак не может понять, что товар – деньги». Экономиста звали Карл Маркс, а труд назывался «К критике политической экономии».

В советский период Адаму Смиту официально воздавалось должное – как классику, основоположнику и т. д. И одновременно ставилось на вид – за то, что «не вскрыл» и «недопонял». Статья о Смите в БСЭ содержит уместный в таких случаях малый джентльменский набор ярлыков: «непоследовательность», «противоречия в методологии», «антиисторизм теоретических представлений» и даже «вульгарные взгляды», на основе которых «сложились различные апологетические буржуазные теории». Впрочем, Адаму Смиту еще повезло, поскольку его «научные идеи составили фундамент классической буржуазной политической экономии – одного из источников марксизма» (цитата из той же БСЭ).

В постсоветское десятилетие об основоположнике экономического либерализма заговорили широко и привольно, как и обо всем прежде запретном или полузапретном. Рунет, например, едва ли не превосходит по количеству ссылок на Смита англоязычный сектор Интернета (среди них, правда, есть аннотации на книги-пособия по биржевой игре, написанные автором, скрывающимся под псевдонимом Адам Смит).

7 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 37 (341) от 19.09.2001

Роберт Оуэн. Гармонист социализма

О Роберте Оуэне старшее поколение помнит в основном по недоброй памяти вузовскому истмату. Однако идеи «источника и составной части», «родоначальника английского социализма» использовались не только марксистами. В современном дошкольном обучении, производственной кооперации, профсоюзном движении, этике бизнеса МОЖНО ОБНАРУЖИТЬ ТО, ЧТО ПЫТАЛСЯ ВНЕДРИТЬ В ПРАКТИКУ ЭТОТ СОЦИАЛЬНЫЙ РЕФОРМАТОР И УТОПИСТ, на деле объединяя «моральную философию» и «теорию богатства». Роберт Оуэн сам называл себя социалистом, но что удивительно – ЕГО ИДЕИ И ПЛАНЫ социального, а лучше сказать – социалистического, переустройства СЕГОДНЯ ПРЕКРАСНО ПРИЛАГАЮТСЯ не к коммунистическому, а именно К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ ОБЩЕСТВУ, позволяя ему развиваться гармонично и на благо его членов.

Приказчик

Роберт Оуэн родился 14 мая 1771 года в валлийском городе Ньютоне. С классовым происхождением у будущего фабриканта было все в порядке: отец владел шорной мастерской и лавкой скобяных изделий и, кроме того, исполнял обязанности местного почтмейстера, а мать была дочерью богатого фермера.

Пяти лет от роду мальчик был отправлен в школу и сумел ее окончить всего за два года. Ему явно светила приличная карьера на научном поприще, однако, решив, что учиться хватит, отец послал 10-летнего Роберта вместе со старшим братом в Лондон на заработки. Сначала Оуэн служил приказчиком в мануфактурной лавке, а спустя шесть лет перешел на работу в крупную манчестерскую фирму того же профиля.

Надо сказать, что в Манчестер Оуэн попал накануне промышленной революции, которая, естественно, не могла обойти стороной «текстильную столицу» страны.

К середине XIX века Англия стала безусловным мировым лидером – прежде всего благодаря паровой машине, изобретенной Джеймсом Уаттом. В 1850 году суммарная мощность английских паровых машин составляла 1,2 млн лошадиных сил, и по этому показателю страна опережала все остальные государства Европы, вместе взятые. На долю «мастерской мира» приходилась примерно половина мирового рынка промышленных изделий и около трети мирового промышленного производства. Традиционно одной из наиболее динамичных отраслей английской промышленности было производство тканей.

До середины XVIII века ткачи работали в основном на дому, используя лишь простейшие станки. Однако с появлением новых машин, слишком сложных и дорогих для кустарей-одиночек, началось бурное строительство фабрик, куда рабочих нанимали чаще всего для выполнения одной-единственной операции. Таким образом, кустарное производство превратилось в промышленное.

Именно в Манчестере Роберт Оуэн впервые услышал о Джеймсе Харгривсе, Ричарде Аркрайте и Сэмюэле Кромптоне, чьи изобретения привели к революции в ткацком деле. Первая прядильная машина Харгривса – «Дженни», созданная в 1760-х годах, представляла собой примитивную раму с несколькими веретенами. Станок Аркрайта, построенный за два года до рождения Оуэна, имел привод от водяного колеса, а нити в нем протягивались через валики и наматывались на несколько бобин. Созданный спустя десять лет прядильный аппарат Кромптона мог вытягивать уже тысячу нитей одновременно.