Ночи склонны к загадочным подношениям и отказам, к подаркам, которые легко отобрать назад, к темным полушариям радости. Ночи – они такие, поверь.
От всплеска той ночи мне, как обычно, остались лоскутья и бессвязные обрывки: заклятые друзья для пустой болтовни, музыка для снов, горький сигаретный пепел. Голодному сердцу все это без толку.
Большая волна принесла тебя.
Слова, просто слова, твой смех; твою ленивую и нескончаемую красоту. Мы говорили, и ты позабыла слова.
Сокрушительный рассвет встречает меня на опустевшей улице моего города.
Твой отвернувшийся профиль, звуки, из которых составляется твое имя, мелодия твоего смеха – вот какие блестящие игрушки остались мне после тебя.
Я перебираю их на заре, я их теряю и нахожу; я рассказываю их редким бродячим собакам и редким бродячим звездам рассвета.
Твоя богатая темная жизнь…
Я должен пробиться к тебе, хоть как-нибудь: я отбросил блестящие игрушки, оставшиеся после тебя; мне нужен твой тайный взгляд, твоя подлинная улыбка – та одинокая насмешливая улыбка, с которой знакомо лишь холодное зеркало.
IIЧем я могу тебя удержать?
Я предлагаю тебе нищие улицы, отчаявшиеся закаты, луну оборванных окраин.
Я предлагаю тебе горечь мужчины, который так долго смотрел на одинокую луну.
Я предлагаю тебе моих предков – призраков, которых живые увековечили в бронзе: отца моего отца – деда, убитого на аргентинской границе двумя пулями в легкие, бородатого и мертвого, обернутого его солдатами в коровью шкуру; деда моей матери, который (всего в двадцать четыре) в Перу командовал отрядом из трехсот человек, – и теперь они призраки на бесплотных лошадях.
Я предлагаю тебе все возможные озарения моих книг, все мужество и всю нелепость моей жизни.
Я предлагаю тебе верность человека, который никогда не был верным.
Я предлагаю тебе свое средоточие, которое мне все же удалось спасти, – глубинное сердце, которое не живет словами, не торгует мечтаньями и неподвластно времени, радости и невзгодам.
Я предлагаю тебе воспоминание о желтой розе, увиденной на закате за годы до твоего рождения.
Я предлагаю тебе разгадки тебя, теории о тебе, истинные и потрясающие откровения о тебе.
Я могу дать тебе свое одиночество, свою тьму, свое голодное сердце; я пытаюсь тебя подкупить – неуверенностью, опасностью, поражением.
1934В кругу ночи
Сильвине Бульрич
Об этом знали только питомцы Пифагора:Судьба ведет по кругу и смертных, и светила;Из атомов бессменных восстанет все, что было:Златая Афродита, фиванцы и аго́ра.Ударит вновь копыто могучего кентавра,Чтоб в будущем, как прежде, упал лапиф, и сноваРим канет, и раздастся в ночи многовеко́войИз мерзкого зловонья стенанье Минотавра.Придет черед все той же бессоннице угрюмой.Рука, что это пишет, родится вновь из лонаТого же. Полвселенной опустошат знамена.(Подобные сужденья легко прочесть у Юма.)Вернемся ль мы обратно все в той же давней роли,Послушны, словно числа в периоде, – не знаю.Но кру́гом Пифагора меня стезя ночнаяВедет на тот же угол, в знакомое до болиПредместье, в дом далекий, куда ступаю робко.И путь ли мне на север, на юг или к востоку, —Там голубые стены, плита у водостока,Смоковница густая и путаная тропка.Там мой Буэнос-Айрес. Несущее мужчинамЛюбовь и деньги время мне дарит лишь виденья:Угаснувшую розу, никчемное сплетеньеПроулков, вдруг звучащих мне именем старинным,Моим – Солер, Суарес, Лаприда и Кабрера.И в отзвуках, плывущих почти потусторонне, —Рассветы и побудки, республики и кони,Счастливые победы и смерти с той же верой.И площади зияют в полночном запустенье,Как дворики в чертоге забытого владыки,А улицы с их далью прямы и однолики,Как коридоры смутных тревог и сновидений.И снова ночь нисходит, любовь Анаксагора,Чтоб вечность в смертном теле, как некогда, звучалаБессменною строкою – конца или начала? —«Об этом знали только питомцы Пифагора».1940Об аде и рае
Божественному Аду нет нуждыв блистанье пламени. Когда над миромзатрубят трубы Страшного суда,когда разверзнутся земные недраи племена, восставшие из праха,облепят неминуемую Пасть,не будет им ни девяти круговгоры вершиной книзу; ни бесцветныхполей, где среди вечных асфоделейбессмертный призрак лучника спешитза недоступным призраком косули;ни огненной волчицы на последнемуступе в преисподней мусульман,который ниже А́дама и пыток;ни молчаливой ярости металлов,ни Мильтоновой зримой темноты.Ни жгучим углем, ни трезубой стальюне станет беспощадный лабиринттеснить испуганные души грешных.И не скрывается на дне времензаветный сад. Для радости достойныхне требуются Господу кругииз света, концентрические схемыПрестолов, Херувимов и Властей,ни призрачные зеркала хоралов,ни беспредельные глубины розы,ни гиблый блеск хотя бы одногоиз всех несчетных тигров, ни прозрачностьбескровного заката над пустыней,ни древний, первородный вкус воды.Всемилостивому ни сад не ведом,ни свет воспоминаний и надежд.Как бы в стекле, во сне передо мноювозник обетованный Ад и Рай:когда последние оттрубят трубы,когда тысячелетний мир скрепятпечатями, когда сотрутся Время,эфемериды этих пирамид,черты и краски прошлого во мракекристаллизуются, представ лицомнедвижным, спящим, неизменным, вечным(лицом любимой, может быть – твоим),и видеть этот близкий, неизбежный,вневременной и запредельный лики будет Адом для того, кто проклят,и Раем для того, кто отличён.1942Воображаемые стихи
Доктор Франсиско де Лаприда, убитый 22 сентября 1829 года повстанцами Альдао, думает перед смертью:
Визжит свинец решающего часа.Ночь душит ветром, ветер душит пеплом.День на исходе, бой на переломе,на этот раз победа не за намии гаучо одерживают верх.Я, искушенный правовед, ФрансискоНарсисо де Лаприда, возвестившийсвободу этим варварским краям,врагом разбитый, брошенный своими,размазывая пот и кровь на лбуи позабыв о страхе и надежде,бегу на Юг окраиной глухой.Как потерпевший пораженье воинв «Чистилище», что кровью изошели рухнул, ослеплен и скошен смертью,в последней тьме у безымянных вод, —я упаду. Теперь уже недолго.Потемки, обступающие топь,следят за мной и ждут. Слышны подковысвирепой смерти, выславшей вдогонкуухмылки, дротики и верховых.Я, думавший прожить совсем иначе,среди параграфов, статей и книг,скончаюсь в жиже под открытым небом.И все-таки я втайне торжествую,как никогда: я наконец обрелсвою судьбу на этом континенте.Сюда, где тлеет гибельный закат,я шел головоломным лабиринтом,который ткался день за днем со днярождения. И вот передо мноюпережитого сокровенный ключ,удел Франсиско де Лаприды, буква,которой не хватало, образец,назначенный мне Богом изначально.И с этим ликом, новым и заветным,навек сливаюсь, глядя в небо. Кругзамкнулся. Я спокоен. Будь что будет.Вот зачернели дротики напавшихна свежий след. Сжимаются в кольцоухмылки смерти, крупы, верховые,разметанные гривы… Вот он, первыйудар железа, распоровший грудь,наваха, увязающая в горле.1943О четвертой стихии
Бог, стиснутый потомком коварного АтреяНа нелюдимом взморье, полуднем прокаленном,Пантерой обращался, львом, деревом, дракономИ, наконец, водою. Вода сродни Протею.Она – в высокой сини бегущий клок белесый,Над сплюснутым предместьем закат в пол-окоема,Ледовые воронки смертельного МальштремаИ о тебе, ушедшей, беспомощные слезы.В ней черпали начало в мифические летаОгонь-всеразрушитель с Землею-роженицейИ боги дня и ночи, кануна и границы.(Так думали Сенека и Фалес из Милета.)И валуны и волны, крушащие железныйКорабль, – всего лишь крохи из множества анафор;А время, что разит нас, дабы уйти безвестно, —Один пример из тысяч твоих, вода, метафор.Под гиблыми ветрами и штормовою тучейТы – лабиринт, в чьих глубях без выхода и входаУлисс в тоске по дому плутает год от года,Минуя злую гибель и ненадежный случай.Ты блещешь беспощадной арабскою чеканкой,Как сон, скрывая чудищ под кротостью своею.Тебя столетья славят, сокровищ не жалея,И бег твой носит имя Евфрата или Ганга.(Ганг очищает грешных водой своей святою,Поскольку же теченье смешало океаны,А суша влагоносна, то, право, нет обманаВ том, что любой живущий омыт его водою.)Де Куинси как-то видел, сойдя в свой мир бредовый,Тебя мостили лица несчетных поколений;Державам и народам несла ты утоленье,В тебе омыт отец мой, как прежде – плоть Христова.Молю, вода: пусть эти рассеянные звеньяНенужных слов послужат мне тайною порукой,Что Борхеса однажды припомнишь ты как другаИ освежишь мне губы в последнее мгновенье.Малому поэту из греческой антологии
Где след этих дней,которые принадлежали тебе, сплеталисьиз бед и удач и были твоей вселенной?Все они смытымерной рекой времен, и теперь ты – строка в указателе.Другим даровали боги бессмертную славу,эпитафии, бюсты, медали и скрупулезных биографов,а о тебе, неприметный друг, известно одно:что соловья ты заслушался на закате.Во тьме среди асфоделей твоя обделенная тень,наверное, укоряет богов за скупость.Но дни – это паутина банальнейших пустяков,и разве не лучше остаться самой золой,из которой слагается забвенье?На других направили богилуч беспощадной славы,проникающий в недра, не упуская ни щели,славы, которая сушит розу своей любовью, —с тобой, собрат, они обошлись милосердней.В самозабвенье заката, который не сменится ночью,поет и поет тебе соловей Феокрита.Страница памяти полковника Суареса, победителя при Хунине
Что такое нужда, изгнанье,унижения старости, ширящаяся теньдиктатора над страной, особняк за Верхней заставой,проданный братьями в годы войны, бесцельные день за днем(сначала их хочешь забыть, а потом и впрямь забываешь) —перед той твоей высшей минутой, верхом в седле,в открытой взгляду степи, как на сцене перед веками,как будто амфитеатр хребтов тебя обступил веками!Что такое бегущее время, если в нембыл единственный вечер полноты и самозабвенья!Он сражался в своей Америке тринадцать лет, под конецоказавшись в Восточной Республике, в поле у Рио-Негро.Закатной порой он, скорей всего, вспоминал,что и для него однажды раскрылась роза:алый бой под Хунином, тот бесконечный миг,когда пики сошлись, приказ, открывший сраженье,первый разгром и среди грохотанья битвы(оглушившей его, совсем как его парней) —собственный крик, поднимающий перуанцев,блеск и натиск и неумолимость атаки,взвихренный лабиринт полков,схватка пик без единого выстрела,испанец, раскроенный пополам,победа, счастье, усталость, отяжелевшие векии брошенные умирать в болоте,и Боливар с какими-то историческими словами,и солнце, уже на закате, и первородный вкус воды и вина,и труп без лица, дочиста стертого схваткой…Его внук ставит в строчку эти слова и слышиттихий голос из древних глубин своей крови:– Что такое бой под Хунином – лишь славное воспоминанье,дата, которую учат к зачету или выводят на карте?Бой бесконечен и обойдется без помпыживописных полков и военных труб:Хунин – это двое в кафе, проклинающих тиранию,и неизвестный, гибнущий в каземате.1953Мф. 25: 30
Мост над платформой Дня Конституции. Под ногамилязг поездов, ткущих стальной лабиринт.Гарь и гудки осадили ночь,вдруг представшую Страшным судом. За незримым краем земли,прямо во мне зазвучал вездесущий голос,произнося все это (все это, а не слова —мой жалкий, растянутый перевод единого слова):– Звезды, хлеб, книги Запада и Востока,карты, шахматы, галереи, подвалы и мезонины,тело, чтобы пройти по земле,ногти, растущие ночью и после смерти,тьма для забвенья и зеркала для подобий,музыка, этот вернейший из образов времени,границы Бразилии и Уругвая, кони и зори,гирька из бронзы и экземпляр «Саги о Греттире»,пламя и алгебра, бой под Хунином, с рожденья вошедший в кровь,дни многолюдней романов Бальзака и аромат каприфоли,любовь – и ее канун, и пытка воспоминаний,подземные клады сна, расточительный случайи память, в которую не заглянуть без головокруженья, —все это было дано тебе и, наконец,измена, крах и глумленье —извечный удел героев.Напрасно мы даровали тебе океани солнце, которое видел ошеломленный Уитмен:ты извел эти годы, а годы тебя извели,и до сих пор не готовы главные строки.1953Компас
Эстер Семборайн де Торрес
Мир – лишь наречье, на котором ОнИли Оно со времени АдамаВедет сумбурный перечень, куда мыЗачем-то включены. В него внесенРим, Карфаген, и ты, и я, и сонМоих непостижимых будней, драмаБыть случаем, загадкой, криптограммойИ карою, постигшей Вавилон.Но за словами – то, что внесловесно.Я понял тягу к этой тьме безвестнойПо синей стрелке, что устремленаК последней, неизведанной границеЧасами из кошмара или птицей,Держащей путь, не выходя из сна.Ключ в салониках
Абарбанель, Фариас иль Пинедо,изгнанники столетия назад, —в чужом краю потомки их хранятот дома старый ключ. Дом был в Толедо.У них надежды нет, им страх неведом:достанут ключ и смотрят на закат;нездешние «вчера» в той бронзе спят,усталый блеск и равнодушье к бедам.Ключ от дверей, что ныне только прах,стал тайным знаком на семи ветрах,как ключ от храма, что не сдался Риму:когда внутри уже пылал огонь,его швырнули в воздух, чтоб незримотот ключ на небе приняла ладонь.Поэт XIII века
Он смотрит на хаос черновика —На этот первый образец сонета,Чьи грешные катрены и терцетыСама собою вывела рука.В который раз шлифуется строка.Он медлит… Или ловит звук привета, —В нездешнем, вещем ужасе поэтаВдруг слыша соловьев через века?И чувствует сознаньем приобщенным,Что преданным забвенью АполлономЕму открыт священный архетип:Кристалл, чьей повторяющейся граньюНе утолить вовеки созерцанье, —Твой лабиринт, Дедал? Твой сфинкс, Эдип?Солдат капитана Урбины
«Я недостоин подвига другого.Тот день в Лепанто – верх моих деяний», —грустил солдат, в плену мирских заданийскитаясь по стране своей суровой.Постылой повседневности оковыжелая сбросить, он бежал в мечтанья,былых времен волшебные сказанья,Артуром и Роландом очарован.Садилось солнце на полях Ла-Манчи.Он думал, провожая отблеск медный:«Вот я пропащий, всем чужой и бедный…» —не замечая песни зарожденья.К нему через глубины сновиденьяуже спешили Дон Кихот и Санчо.Пределы
Одним из утопающих в закатеПроулков – но которым? – в этот час,Еще не зная о своей утрате,Прошел я, может быть, в последний раз.Назначенный мне волей всемогущей,Что, снам и яви меру положив,Сегодня ткет из них мой день грядущий,Чтоб распустить однажды все, чем жив.Но если срок исчислен, шаг наш ведом,Путь предрешен, конец неотвратим,То с кем на повороте в доме этомРасстались мы, так и не встретясь с ним?За сизыми оконцами светает,Но среди книг, зубчатою стенойЗагромоздивших лампу, не хватаетИ так и не отыщется одной.И сколько их – с оградою понурой,Вазоном и смоковницей в саду —Тех двориков, похожих на гравюры,В чей мир тянусь, но так и не войду!И в зеркало одно уже не глянусь,Одних дверей засов не подниму,И сторожит четвероликий ЯнусДороги к перекрестку одному.И тщетно к одному воспоминаньюИскать заговоренного пути;Ни темной ночью, ни рассветной раньюОдин родник мне так и не найти.И где персидское самозабвенье,Та соловьино-розовая речь,Чтобы хоть словом от исчезновеньяСмеркающийся отсвет уберечь?Несет вода неудержимой РоныМой новый день вчерашнего взамен,Что снова канет, завтрашним сметенный,Как пламенем и солью – Карфаген.И, пробужден стоустым эхом гула,Я слышу, как проходит сторонойВсе, что манило, все, что обмануло:И мир, и тот, кто назывался мной.Бальтасар Грасиан
Инверсии, меандры и эмблемы,Труд, филигранный и никчемный разом, —Вот что его иезуитский разумЦенил в стихах – подобье стратагемы.Не музыка жила в нем, а гербарийПотрепанных софизмов и сравнений,И перед хитроумьем преклоненье,И превосходство над Творцом и тварью.Не тронутый ни лирою Гомера,Ни серебром и месяцем Марона,Не видел он Эдипа вне законаИ Господа, распятого за веру.И пышные восточные созвездья,Встречающие утренние зори,Прозвал, ехидничая и позоря,«Несушками небесного поместья».Он жил, ни божеской любви не зная,Ни жгущей губы каждого мужчины,Когда за звучною строфой МариноК нему подкралась исподволь Косая.Дальнейшая судьба его туманна:Могильному гниенью оставляяЗемную персть, вошла под кущи РаяДуша скончавшегося Грасиана.Что он почувствовал, перед собоюУвидев Архетипы и Блистанья?Не зарыдал ли над пустой судьбою,Признав: «Напрасны были все метанья»?Что пережил, когда разверзло векиНещадным светом Истины небесной?Быть может, перед богоданной безднойОн отшатнулся и ослеп навеки?Нет, было так: над мелочною темойСклонился Грасиан, не видя РаяИ в памяти никчемной повторяяИнверсии, меандры и эмблемы.Сакс (449 г.)
Уже зашел рогатый серпик лунный,Когда опасливой стопою босойМужчина, грубый и рыжеволосый,Свой след оттиснул на песчинках дюны.Окинул взглядом от приморской кромкиБелесый дол под черными хребтамиВ тот первый час, когда Господь потемкиНе расцветил несчетными цветами.Сакс был упорен. Над крутым уделомТрудились плуг и весла, меч и сети.И убивать привыкли руки эти,И руны высекать резцом умелым.Из края топей он пришел на земли,Где волны сыплют пенными клоками,И Рок, как небо, тяжкий свод подъемля,Висел над ним и над его богами,Насупленными Одином и Тором,Которых он с толпою соплеменныхСам украшал и жертвовал которымПернатых и собак, коней и пленных.И в память павших или к чести мужаПод стать клинку чеканя выраженья,Он встречею героев звал сраженьеИ встречей наконечников к тому же.Вот мир его – мир колдовского моря,Простор для королей, волков и мракаНеумолимого, обитель страхаСвященного, что ждет в сосновом боре.Скупой словарь был прочного закала,Шекспировскую музыку и пламяЧерез века питая именамиОгня и влаги, краски и металла,Войны и жажды, голода и славы,Сна, горя, смерти и всего иного;Его потомок заложил основыОснов Британской будущей державы.Голем
Когда и впрямь (как знаем из «Кратила»)Прообраз вещи – наименованье,То роза спит уже в ее названье,Как в слове «Нил» струятся воды Нила.Но имя есть, чьим гласным и согласнымДоверено быть тайнописью Бога,И мощь Его покоится глубокоВ том начертанье – точном и ужасном.Адам и звезды знали в кущах раяТо имя, что разъел налетом ржавиГрех (по ученью Каббалы), из явиИ памяти людей его стирая.Но мир живет уловками людскимиС их простодушьем. И народ Завета,Как знаем, даже заключенный в гетто,Отыскивал развеянное имя.И не о мучимых слепой гордынейПрокрасться тенью в смутные анналы —История вовек не забывалаО Старой Праге и ее раввине.Желая знать скрываемое Богом,Он занялся бессменным испытаньемБукв и, приглядываясь к сочетаньям,Сложил то Имя, бывшее Чертогом,Ключами и Вратами – всем на свете,Шепча его над куклой бессловесной,Что сотворил, дабы открыть ей бездныПисьмен, Просторов и Тысячелетий.А созданный глядел на окруженье,С трудом разъяв дремотные ресницы,И, не поняв, что под рукой теснится,Неловко сделал первое движенье.Но (как и всякий) он попался в сетиСлов, чтобы в них плутать все безысходней:«Потом» и «Прежде», «Завтра» и «Сегодня»,«Я», «Ты», «Налево», «Вправо», «Те» и «Эти».(Создатель, повинуясь высшей власти,Творенью своему дал имя «Голем»,О чем правдиво повествует Шолем —Смотри параграф надлежащей части.)Учитель, наставляя истукана:«Вот это бечева, а это – ноги», —Пришел к тому, что – поздно или рано —Отродье оказалось в синагоге.Ошибся ль мастер в написанье Слова,Иль было так начертано от века,Но силою наказа неземногоОстался нем питомец человека.Двойник не человека, а собаки,И не собаки, а безгласной вещи,Он обращал свой взгляд нечеловечийК учителю в священном полумраке.И так был груб и дик обличьем Голем,Что кот раввина юркнул в безопасныйУкром. (О том коте не пишет Шолем,Но я его сквозь годы вижу ясно.)К Отцу вздымая руки исступленно,Отцовской веры набожною теньюОн клал в тупом, потешном восхищеньеНижайшие восточные поклоны.Творец с испугом и любовью разомСмотрел. И проносилось у раввина:«Как я сумел зачать такого сына,Беспомощности обрекая разум?Зачем к цепи, не знавшей о пределе,Прибавил символ? Для чего беспечностьДала мотку, чью нить расправит вечность,Неведомые поводы и цели?»В неверном свете храмины пустыннойГлядел на сына он в тоске глубокой…О, если б нам проникнуть в чувства Бога,Смотревшего на своего раввина!1958Танго
Где вы теперь? – о тех, кого не стало,Печаль допытывается, как будтоЕсть область мира, где одна минутаВмещает все концы и все начала.Где (вторю) те апостолы отваги,Чьей удалью по тупикам окраинИ пригородов был когда-то спаянСоюз отчаянности и навахи?Где смельчаки, чья эра миновала,Кто в будни – сказкой, в эпос – эпизодомВошел, кто не гонялся за доходомИ в страсти не выхватывал кинжала?Лишь миф – последний уголь в этой серойЗоле времен – еще напомнит въявеТуманной розой о лихой ораве,Грозе Корралес или Бальванеры.Где в переулках и углах за граньюЗемною караулит запустеньеТот, кто прошел и кто остался тенью, —Клинок Палермо, сумрачный Муранья?Где роковой Иберра (чьи щедротыЦерквам не позабыть), который братаУбил за то, что было жертв у НьятоОдною больше, и сравнял два счета?Уходит мифология кинжалов.Забвенье затуманивает лица.Песнь о деяньях жухнет и пылится,Став достоянием сыскных анналов.Но есть другой костер, другая роза,Чьи угли обжигают и понынеТех черт неутоленною гордынейИ тех ножей безмолвною угрозой.Ножом врага или другою сталью —Годами – вы повержены бесстрастно,Но, ни годам, ни смерти не подвластны,Пребудут в танго те, кто прахом стали.Они теперь в мелодии, в беспечныхАккордах несдающейся гитары,Чьи струны из простой милонги старойТкут праздник доблестных и безупречных.Кружатся львы и кони каруселей,И видится обшарпанная декаИ пары, под Ароласа и ГрекоТанцующие танго на панелиВ миг, что заговорен от разрушеньяИ высится скалой над пустотою,Вне прошлого и будущего стояСвидетелем смертей и воскрешенья.Свежо в аккордах все, что обветшало:Двор и беседка в листьях винограда.(За каждой настороженной оградой —Засада из гитары и кинжала.)Бесовство это, это исступленьеС губительными днями только крепло.Сотворены из времени и пепла,Мы уступаем беглой кантилене:Она – лишь время. Ткется с нею вместеМиражный мир, что будничного явней:Неисполнимый сон о схватке давнейИ нашей смерти в тупике предместья.Другой
Великий грек, воспевший гнев Ахилла,Слагая строки – первые из тысяч, —Воззвал к суровой музе, искру высечьИз слов прося, чтоб в них проснулась сила.Он знал, что вместе с нами в труд наш веритДругой – тот бог, что свет нам шлет внезапно.Века спустя Писание узнав, мыСказали бы, что Дух где хочет веет.Орудья по руке, как говорится,Даст сей другой, бог злой и безымянный,Всем тем, кого допустит в круг избранный:Мрак – Мильтону, Сервантесу – темница.Ему – все то, что память, словно стража,Хранит веками. Нам – зола и сажа.Роза и Мильтон
Из поколений роз, которых времяНе оградило от исчезновенья,Пусть хоть одна не ведает забвенья,Одна, не отличенная меж всемиМинувшими вещами. Мне судьбоюДано назвать никем не нареченныйБутон, который Мильтон обреченныйВ последний миг держал перед собою,Не видя. Мраморная, золотая,Кровавая, какой бы ни была ты, —Оставь свой сад, беспамятством заклятый,И в этих строках развернись, блистаяВсем многоцветьем или тьмой конца,Как та, незримая в руке слепца.Читатели
Я думаю о желтом человеке,Худом идальго с колдовской судьбою,Который в вечном ожиданье бояТак и не вышел из библиотеки.Вся хроника геройских похожденийС хитросплетеньем правды и обманаНе автору приснилась, а Кихано,Оставшись хроникою сновидений.Таков и мой удел. Я знаю: что-тоПогребено частицей заповеднойВ библиотеке давней и бесследной,Где в детстве я прочел про Дон Кихота.Листает мальчик долгие страницы,И явь ему неведомая снится.Ин. 1: 14
Рассказ ведут предания Востока,что жил на свете праведный халиф,и он, о царской гордости забыв,скитался по Багдаду одиноко.Тайком бродил по сумрачному мирусреди толпы, среди кривых дорог.И ныне, уподобившись Эмирувсех правоверных, к людям вышел Бог;и матерью рожден, как прежде быливсе те, кто станет после горсткой пыли,и мир Ему дарует Царь небес:рассветы, камень, воду, хлеб и луг,а после – кровь от нестерпимых мук,глумленье, гвозди, деревянный крест.Пробуждение
Забрезжил свет, и, путаясь в одежде,Встаю от снов для будничного сна.Из мелочей привычных ни однаНе сдвинулась – настолько все как прежде,Что новый день сливается с былым,Где так же носит племена и стаи,Хрипит железо, воинства сметая,И тот же Карфаген, и тот же Рим,Опять лицо, что и не глядя знаю,И голос, и тревога, и удел.О, если б я, хоть умерев, сумелОчнуться до конца, не вспоминаяТого, кто звался мной, рядясь в меня!Быть позабытым с нынешнего дня!Пережившему молодость
Тебе известен ход земных трагедийИ действий распорядок неуклонный:Клинок и пепел, будущность Дидоны,И Велисариева горстка меди.Зачем же в кованых стихах упрямоВсе ищешь ты сражений среди мрака,Когда перед тобой – семь пядей праха,Скупая кровь и гибельная яма?Вот зеркало, в чьем потайном колодце,Как сон, и отразится, и сотретсяОднажды смертная твоя истома.Уже предел твой близок: это стены,Где длится вечер, беглый и бессменный,И камни улицы, давно знакомой.Александр Селкирк
Мне снится, что кругом – все то же море,Но тает сон, развеян перезвоном,Который славит по лугам зеленымАнглийские спасительные зори.Пять лет я замирал перед безмернойИ нелюдимой вечностью пустыни.Чье наваждение пытаюсь нынеПредставить в лицах, обходя таверны.Господь вернул мне этот мир богатый,Где есть засовы, зеркала и даты,И я уже не тот, сменивший имя,Кто взгляд стремил к морскому окоему.Но как мне весть подать тому, другому,Что я спасен и здесь, между своими?«Одиссея», песнь двадцать третья
Уже завершена суровой стальюВозмездья долгожданная работа,И наконечники копья и дротаГнилую кровь соперников достали.Наперекор морям и их владыкеУлисс вернулся к берегам желанным —Наперекор морям и ураганамИ богу брани в ярости и рыке.Царица, успокоена любовью,Уже, как раньше, делит изголовьеС царем, но где влачит судьбу земнуюТот, кто погожим днем и ночью темнойБродил по миру, словно пес бездомный,Никем себя прилюдно именуя?Он
Глаза твои земные видят светзвезды жестокой, а земную плотьпесок и камни могут уколоть.А Он – и луч, и мрак, и желтый цвет.Он есть и видит все. И Он глядитна жизнь твою несметными глазами:то гидрой черною, то зеркалами,то тигром, чей окрас огнем горит.Ему творенья мало. Он живетв вещах малейших, Им же сотворенных:Он корни кедров, на песках взращенных,луны и солнца каждый поворот.Я звался Каином. Из-за меняОн знает муки адского огня.Сармьенто
Ни мрамором, ни лавром он не скрыт.Присяжным краснобаям не пригладитьЕго корявой яви. Громких дат,Достойных юбилеев и анналов,Не хватит, чтобы в нем, ни с кем не схожем,Убавить человека. Он не звук,Подхваченный извилистой молвою,Не символ, словно тот или другой,Которым помыкают диктатуры.Он – это он. Свидетель наших сроков,Он видел возвышение и срам,Свет Мая, ночь Хуана Мануэля,И снова ночь, и потаенный трудНад кропотливым будущим. Он – тот, ктоСражается, любя и презирая.Я знаю, он в сентябрьские утра,Которых не забыть и не исчислить,Был здесь, неукоснительной любовьюПытаясь уберечь нас. День и ночьОн в гуще толп, платящих за участье(Нет, он не мертв!) поденною хулойИли восторгом. Дальней перспективойПреломлен, как магическим стеклом,Три лика времени вместившим разом, —Грядущий, нынешний, былой, – Сармьенто,Сновидец, снова видит нас во сне.Малому поэту 1899 года
Найти строку для тягостной минуты,Когда томит нас день, клонясь к закату,Чтоб с именем твоим связали датуТой тьмы и позолоты, – вот к чему тыСтремился. С этой страстью потайноюСклонялся ты по вечерам над граньюСтиха, что до кончины мирозданьяЛучиться должен той голубизною.Чем кончил, да и жил ли ты, не знаю,Мой смутный брат, но пусть хоть на мгновенье,Когда мне одиноко, из забвеньяВосстанет и мелькнет твоя сквознаяТень посреди усталой вереницыСлов, к чьим сплетеньям мой черед клониться.Техас
И здесь, как в Южном полушарье, то жеГлухое поле без конца и края,Где гаснет крик, в безлюдье замирая,И тот же конь, аркан и краснокожий.И здесь, в недосягаемом безвестье,Сквозь гром столетий распевает птица,Чтоб вечеру вовеки не забыться;И здесь волхвуют письмена созвездий,Диктуя мне исполненные силыСлова, которые из лабиринтаНесчетных дней спасутся: Сан-ХасинтоИ Аламо, вторые Фермопилы.И здесь все то же краткое, слепоеМгновенье, что зовем своей судьбою.На полях «Беовульфа»
Порою сам дивлюсь, что за стеченьеПричин подвигло к безнадежной цели —Вникать, когда пути уже стемнели,В суровые саксонские реченья.Изношенная память, тратя силы,Не держит повторяемое слово,Похожая на жизнь мою, что сноваТкет свой сюжет, привычный и постылый,А может (мнится мне), душа в секретеХранит до срока свой удел бессмертный,Но твердо знает, что ее безмерныйИ прочный круг объемлет все на свете?Вне строк и вне трудов стоит за граньюНеисчерпаемое мирозданье.Конунг Хенгист
ЭПИТАФИЯ НА МОГИЛЕ КОРОЛЯПод камнем сим лежит тело Хенгиста,что основал на этих островахпервое царство потомков Одинаи голод орлов утолил.РЕЧЬ КОРОЛЯНе знаю, какие руны начертит на камне железо,но вот мое слово:Под небом я звался Хенгист-наемник.Силу свою и отвагу я продавал королямзападных земель, что окаймляютморе, которого имяВоин, Вооруженный Копьем,но сила с отвагой не терпят,когда их мужи продают,и, уничтожив на Севереврагов короля британского,его я лишил престола и жизни.Я горд королевством, добытым мечом,здесь долгое лето,есть реки для весел и есть реки для сетейи много земли для плуга,и бриттов, чтобы работать на ней,и каменных городов, что мы предадимзапустению,ибо их населяют мертвецы.Я знаю, что за моей спинойменя предателем кличут британцы,но я был верен своей отваге,я не доверял свою судьбу чужаками ни один воин меня не предал.Фрагмент
Меч,железный меч, выкованный в холоде зари,меч, исписанный рунами,которых вовек ни понять, ни забыть,балтийский меч, который будет воспет в Нортумбрии.Меч, который поэтысравнят со льдом и пламенем,Меч, который один король вручит другому,а этот король – векам,меч, который будет верно служитьдо часа, что уже назначен Судьбой,меч, который озарит битву.Меч для руки,что будет править славной битвой, кружевом войск,меч для руки,что обагрит клыки волкаи безжалостный клюв ворона,меч для руки,что будет щедра на красное золото,меч для руки,что убьет змею на ее златом ложе,меч для руки,что обретет царство и потеряет царство,меч для руки,что вырубит чащу копий.Меч для руки Беовульфа.Клинку в Йорк-Минстере
В нем чудится земное продолженьеМужчины, что теперь – лишь горстка праха.Воитель с тем мечом, не зная страха,Шагал на смерть и принял пораженье,Но смерть попрал и так пришел к победе:Вот он, литой норвежец белотелый,Рожденный для геройского удела, —Клинок – его подобье и наследье.Над смертью и чужбиной торжествуя,Он снова сталь сжимает роковую,И рядом с беспощадной тенью тоюЯ тень во тьме, не видимая глазом,Я – пепел, не рожденный стать алмазом,И вправду живо только прожитое.Поэту из племени саксов
Ты, телом – нынче прахом и распадом, —Как все из нас, обременявший мир,Ты, славу солнца видевший воочью,Ты, живший не окостеневшим прошлым,А вечным мигом – у последней кромкиВремен, на обморочной крутизне,Ты, услыхавший в монастырской кельеТрубящий глас эпических боев,Ты, к слову ткавший слово,Ты, славя Брунанбургское сраженье,Триумф отдавший не Господней воле,А верной стали своего вождя,Ты, праздновавший в лютом исступленьеПозор побитых викингов, кровавыйИ щедрый пир орлов и воронья,Ты, одаривший воинскую одуСокровищами родовых метафор,Ты, живший вне истории, глядясьЧерез теперешнее и былое,Сквозь кровь и пот на поле БрунанбургаВглубь зеркала многовековых зорь,Ты, Англии не пожалевший жизни,Так это имя и не услыхав, —Теперь лишь горстка редкостных вокабул,Которые тасует германист;Теперь всего лишь мой далекий голос,Бормочущий чеканные слова.И я молю богов и времена:Пусть прожитое скроется забвеньемИ я зовусь Никем, вослед Улиссу,Но хоть строка переживет меняВо мраке ночи, пестующем память,И на заре, встающей для живых.Снорри Стурлусон
(1179–1241)
Ты, лед и пламя стародавней сагиПотомкам передавший в наставленье,Ты, певший о величье поколений,Откованных из стали и отваги, —В потемках, наливающихся схваткой,Почувствовал, как уязвима этаЖивая плоть, в потемках без рассветаПоняв, что ты – из робкого десятка.Ночь над Исландией. В громах прибояВсе злее буря. Ты застигнут дома.Спасенья нет. Позору не забытьсяВовек. Над обескровленным тобоюВзлетает сталь, сверкнувшая знакомо,Как – помнишь? – на любой твоей странице.Карлу XII
Прошедший с Севера на Юг дорогой,что Одином проложена была,Карл, викинг степи, ты вершил дела,достойные поэзии высокой,любил услышать ты на поле бранисмертельный свист картечи, звон мечей,ты наслаждался славою своейи восхищался мощью крепкой длани.А побежденный или победитель —два лика Фатума, ты это знал;лишь храбрость добродетелью считал.Забвенья мрамор – твой удел, воитель.Ты боле одинок, чем все пустыни;огонь, во льдах пылавший, мертв ты ныне.Эмануэль Сведенборг
Заметно возвышаясь над толпою,Он брел в толпе, чужой между чужими,И потайное ангельское имяШептал. И видел въявь перед собоюВсе, что закрыто от земного взгляда:Круги огня, хрустальные палатыВсевышнего и ужасы расплатыВ постыдном смерче наслаждений Ада.Он знал: обитель Рая и Геенны —В душе, в сплетенье темных мифологий;Знал, словно грек, что каждый день в итогеЛишь зеркало Извечности бессменной,Начала и концы в сухой латыниНевесть зачем запечатлев доныне.Джонатан Эдвардс
(1703–1785)
