Нокаут на шестой минуте

— Ты даешь ему возможность выбрать позицию, — прокомментировал тренер мои перемещения и стойку возле огромного линейного, намеревавшегося достать Энди. Я стоял почти выпрямившись. Это было опасно.

— Видишь, что происходит, когда начинается звездная болезнь, — холодно заметил Б. А.

Я позволил линейному подойти слишком близко, он схватил меня за щитки на плечах и стал толкать перед собой, прикрываясь и ожидая нужного момента, и когда Кроуфорд попытался обойти его, гигант-линейный оторвал меня от земли и телом моим сбил Энди. Это было унизительным зрелищем. Глядя, как противник размахивает мною, словно бейсбольной битой, весь зал покатывался от хохота.

— Я не вижу ничего смешного, — холодный голос Б. А. восстановил тишину. — Подобная глупость может стоить нам чемпионского звания. И десятков тысяч долларов.

Он прокрутил сцену пять раз. Она начала походить на отрывок из балаганного спектакля.

Просмотр фильмов завершился, и в зале зажегся свет.

— Теперь, — Б. А. вышел вперед и повернулся к нам, — внимание! Всем быть на поле в трусах и шлемах. Разминка и силовые упражнения через десять минут. Сталлмон, останься, я хочу поговорить с тобой.

Мы пошли к своим шкафчикам, а Сталлмон, полузащитник, игравший в команде третий год, остался сидеть.

В раздевалке заведующий снаряжением очищал шкафчик Сталлмона. Мы молча переглянулись.

— Карта и сэндвич на дорогу, — пробормотал кто-то едва слышно.

Когда мы вернемся в раздевалку после тренировки, Сталлмона уже не будет.

— Приготовились… Начали! Раз… два… три…

Двадцать лиц налились кровью от напряжения (точнее, девятнадцать — я притворялся). Команда принялась за парные упражнения. Процедура была простой: десять секунд упора или тяги с преодолением сопротивления, чтобы истощить отдельные группы мышц, затем еще десять секунд движений для укрепления мышц. Всего было пятнадцать различных упражнений. Подобная разминка использовалась перед тренировками во многих командах национальной футбольной лиги.

— Восемь… девять… десять… закончили!

Максвелл отпустил канат, и я, изображая, что напрягаюсь изо всех сил, начал проделывать серию движений. Мы с Максвеллом на разминках и тренировках чаще всего были партнерами и давали друг другу возможность сачкануть, лишь делая вид, что затрачиваем огромные усилия.

Раньше Б. А. использовал другую систему разминки и укрепления мышц. Мы работали с тяжестями и глотали кучу разных витаминов и стероидных препаратов для наращивания мышечной массы. Но после того как у двоих игроков обнаружили камни в почках, а третий начал мочиться кровью, тренер отказался от этой системы.

— Следующее положение. Приготовились… Начали! Раз… два… три…

Мы с Максвеллом сдерживали дыхание, отчего кровь приливала к лицам, со стороны казалось, что мы вот-вот лопнем от напряжения. Когда эта часть разминки завершилась, мы даже не вспотели.

Затем были гимнастические упражнения. Затем перебрасывание мячей ногами и несколько ускорений. Тренировка во вторник была короткой. Ее целью было размять и разогреть мышцы после воскресного матча. Завершалась тренировка отработкой пасов и их приемом для защитников и игроков второй линии, тогда как линейные занимались постановкой заслонов. Мне доставляло удовольствие получать пасы, и я до изнеможения работал над пробежками с мячом.

— Прорыв направо. Внутренняя атака. На счет два…

Я подбежал к пятнадцатиярдовой линии, стараясь не смотреть на то место, где мяч должен опуститься мне в руки.

— Четыре, три. — Максвелл называл воображаемое расположение защитной линии.

Я предпочитал широкое поле зрения более быстрому старту с трех точек и стоял выпрямившись.

— Раз… два…

Я сорвался с линии, глядя защитнику прямо в глаза и уклоняясь вправо, стараясь заставить его защищать свою позицию, перемещаясь вместе со мной. Он поддался на мой финт и сделал пару шагов к боковой линии.

Три, четыре, пять шагов. Я продолжал смещаться, он отступал и двигался к краю поля.

Я сделал толчок правой ногой и, без всяких финтов, резко повернулся и проскочил внутрь под углом в сорок пять градусов. Внешний линейный, старающийся закрыть свою зону, промелькнул рядом. Еще четыре шага, и я буду рядом со средним линейным. Я оглянулся, ища мяча — Максвелл уже бросил его, — через мгновение он опустился мне в руки, за целый шаг до линейного, бесполезно размахивающего рукой, поднятой вверх. Черт побери, до чего мне нравится ловить мяч!

— О’кей! — Глаза Максвелла сияли. — Сейчас сделаем шестерку и прорыв в зачетное поле. Прорываемся справа. Правым крылом наружу. На счет раз!

Когда я занял исходную позицию, все тело мое дрожало от нетерпения. Да, в напряжении нервов, сил, воли есть радость, оно может пьянить почище алкоголя и наркотиков.

— Раз! — Опустив голову, я рванулся с линии, слыша только свист воздуха в прорезях шлема. Один шаг… второй… третий… Я снова смещался вправо. На этот раз защитник отступал назад, защищая свою позицию с внутренней стороны и отдавая мне боковую линию.

Еще два шага — и я провел ложный финт, делая вид, что намереваюсь прорываться с внутренней стороны. Защитник сместился внутрь поля и наклонился, готовясь рвануться к мячу.

На третьем шаге я повернул голову и оглянулся, ища мяч. Максвелл поднял его высоко над головой и сделал ложный замах в моем направлении. Мгновенно я оттолкнулся левой и помчался к боковой линии, проскочив мимо защитника, старающегося закрыть мне дорогу по центру.

Три стремительных шага к боковой линии, и я снова оглянулся на Максвелла. Мяч был уже в воздухе, я поднял руки и принял его на кончики пальцев, прижал к боку одной рукой и небрежно пробежал в зачетную зону. Мне хотелось прыгать, колесом ходить от радости. Я уже много лет проделывал это — прорывался в зачетную зону, — но никак не мог привыкнуть, для меня это не становилось обыденным тренировочным упражнением.

Даже в массажной чувство этакой телячьей радости не покидало меня. Я знал, что, как только действие кодеина кончится, снова наступит депрессия. К тому же я вспомнил, что не включен в стартовый состав. Я походил вокруг шкафчика с медикаментами, но он был заперт. Эдди Рэнд наполнял ванну, только что продезинфицированную.

— Ноги?

— И нос, — ответил я.

— Заниматься твоей красотой уже поздно. Забирайся в ванну, погрей ноги в горячей воде минут двадцать, потом двадцать минут контрастной ванны, и, если останется время, я обработаю твое подколенное сухожилие ультразвуком.

— Эдди, у меня болит кисть, когда я делаю вот так. — Я продемонстрировал кольцевое движение кистью. — Иногда очень болит. Что мне делать?

Рэнд внимательно посмотрел, как я вращаю кистью, и нахмурился. Покачал головой.

— Не делай, как ты показал. Лезь в ванну.

Через полтора часа я вышел из массажной. Я чуть не сварился в кипятке, промерз до мозга костей в контрастной ледяной ванне и попал под стерилизующий ультразвук. Все двадцать четыре удовольствия.

Я свернул за угол и вошел в сауну. Все полки маленькой комнатушки со стенами из кедра и температурой в сто двадцать градусов были заняты массивными бело-розовыми потными телами. Я поднял руки и, взмахнув, запел «Благослови вас Господь, веселые господа», делая отчаянные жесты в стиле Фреда Уоринга.

Никто даже не улыбнулся. Я откашлялся и сел на пол около двери. Откинувшись на кедровую стенку, я почувствовал, как обжигающий сухой жар понемногу открывает мои забитые поры. Горячий воздух входил в носовые пазухи, облегчая дыхание. Я сделал несколько глубоких вдохов. Казалось, воздух проникает в легкие и тут же исчезает через открывшиеся поры. Мне не хватало кислорода. Я вцепился зубами в полотенце. Первые минуты в сауне всегда были самыми трудными.

— Мне в голову пришла мысль, — сообщил всем Медоуз. Ему в голову каждую неделю приходила мысль, и она зависела от результатов предыдущей игры и его личных успехов. — Мы слишком мало работаем на тренировках — потому сдыхаем уже в третьем периоде.

Неделей раньше ему пришла мысль, что, наоборот, мы устаем на тренировках и поэтому не выдерживаем до конца игры высокий темп.

— Черт бы тебя побрал, Медоуз, к тебе в башку всегда забираются самые идиотские мысли, — донеслось с верхней полки. Там расположился Тони Дуглас, центральный линейный.

— Нужно сделать по крайней мере десять ускорений для постановки дыхания в конце каждой тренировки, — закончил Медоуз.

— Туфта! — раздраженно отозвался Дуглас.

Наступила тишина. Игроки, исходя потом, о чем-то думали.

Ларри Костелло, который, по словам Б. А., «любил сидеть на скамейке», сидел на нижней полке, подперев голову руками и глядел вниз.

— Что случилось, Ларри, неужели ты превысил вес? — в голосе Дугласа звучало злорадство.

— Да, я превысил долбанный вес! — Костелло был защитником из второго состава. Ему было за тридцать, у него часто болели колени. Поскольку он редко играл по воскресеньям, вынужденный трехдневный отдых приводил к тому, что ему было трудно сохранять предписанный вес.

— И намного?

— На четыре фунта. — В голосе Костелло было отчаяние. Ему приходилось содержать семью — жену и троих детей. Никаких надежд на будущее у него не было, потому что ничего, кроме футбола, он не знал.

— Черт побери, двести долларов!

Костелло ходил в сауну каждый день. При штрафе в пятьдесят долларов за каждый лишний фунт, ему ничего другого не оставалось.

— У меня все рассчитано, — пробормотал Костелло, уставившись в пол. — Я считаю капли, падающие с кончика носа. Сто капель — один фунт веса. Сижу и считаю.

Я встал и бросился в душевую. У меня едва проступил пот. Прохладный душ освежил меня. Одеваясь, я испытывал чувство приятной усталости, всегда приходящее после хорошей нагрузки.

Автомобиль мчался по центральному шоссе, гремела музыка, окна были закрыты, и кондиционер включен на максимальный холод. Казалось, я плыву по направлению к центру Далласа. Был вечерний час пик, и я ехал навстречу потоку машин, мчавшихся на север, в пригород. Мимо проносились сотни, тысячи остекленевших глаз, стиснутых челюстей и рук, сжимающих руль. Они, благодарные, что прошел еще один день и мир не рухнул, торопились домой: выпить мартини, поджарить вырезку на лужайке за домом, накричать на детей, лечь с женой в постель, сделать попытку и потерпеть неудачу, смириться и, отвернувшись, заснуть.

Я кивал головой в такт Мику Джэггеру:

Я сказочно богат и знаменит…

Я мчался к пятьдесят второму этажу небоскреба Хантера, где размещался «Клуб Королевских Рыцарей».

Огромные окна, занимающие все пространство от пола до потолка, делали клуб самым приятным местом в городе для того, чтобы сидеть и пить сколько душе угодно, наслаждаясь панорамой Далласа в вечерний час коктейлей делового мира.

Небоскреб КРХ назывался по имени владельца — Конрада Р. Хантера. В нем размещался штаб корпорации «КРХ Системз Инкорпорейтед», электронной фирмы Хантера, являющейся главным источником его богатства. «Системз Инкорпорейтед» производила истребители и системы наведения реактивных снарядов для министерства обороны и была основным поставщиком вооружения, применявшегося в Юго-Восточной Азии.

Я вошел в лифт, идущий без остановок до последнего этажа. Двое мужчин в одинаковых серых костюмах оборвали разговор и угрюмо молчали в течение всего подъема, так как я напевал про себя и вообще почти непроизвольно старался смягчить напряженку, возникшую почему-то в лифте. Двери лифта раздвинулись, мы вышли в полумрак вестибюля клуба.

— Что будем пить? — бармен, коротко стриженный, в клетчатом жилете, положил передо мной салфетку.

— Пиво.

— «Куэрз»?

— Нет, «Будвайзер».

Я посмотрел в окно на северную часть Далласа. Ландшафт был плоским, без каких-либо заметных топографических отличий, если не считать пары маленьких прудиков, именуемых озерами. Небо было ясным, но пиковый час смог делал панораму города нечеткой, расплывчатой. Темнело, по шоссе тянулись гирлянды фар.

Тут и там в зале клуба стояли группы безупречно одетых, холеных, уверенных в себе мужчин.

— …Я так и сказал мерзавцу: замечу у него хоть грамм, отведу в полицию, — говорил мужчина с седыми бачками, стоявший с тремя своими собеседниками позади меня. — Я поступлю так же, как Джон Готье.

Джон Готье, крупный биржевой маклер, недавно застал свою пятнадцатилетнюю дочь занимающейся любовью и курящей при этом марихуану. Он немедленно отвез ее в психиатрическую лечебницу, где ее подвергли серии электрических шоков. Недавно преуспевающий маклер, как сообщили в местном журнале, с удовлетворением отозвался о результатах лечения, сказал, что его дочь вернулась домой «неузнаваемо тихой».

— А вы знаете, как с ними поступают в Испании?

Услышав знакомый голос, я обернулся, и тут же пожалел об этом.

— Фил Эллиот! — Голос принадлежал Луи Лефлеру, богатому торговцу недвижимостью и близкому другу Конрада Хантера. Я встречался с ним на нескольких ленчах, организованных нашим клубом. — Давай к нам, — пригласил он.

Я повернулся, четверка подошла ближе к бару и окружила меня.

Лефлер представил меня остальным. Я приподнялся со стула, крепко пожал руки. Имена промелькнули мимо моих ушей.

— Так вот, — продолжал Лефлер, — мы с Мартой были в Мадриде месяц назад — хиппи там приговаривают к шести годам тюрьмы за курение марихуаны.

— Я тоже слышал об этом, — подтвердил толстый мужчина с красным лицом, испещренным лопнувшими кровеносными сосудами. — Да, там знают, как с ними обращаться.

— Могут говорить что угодно о Франко, — продолжал толстяк, — но я был там в прошлом году и остался очень доволен. Все дешево. Улицы чистые, и поезда ходят точно по расписанию. Он знает, как держать в руках народ, уж поверьте.

— То же самое говорили о Гитлере, — выпалил я не думая.

— Что? — Толстяк посмотрел на меня в замешательстве. — Да, конечно. Ты прав, он тоже умел делать это. — Его глаза засияли. — Можно говорить о диктаторах что угодно, но порядок они наводить и поддерживать умеют.

— Это уж точно, — кивнул я, подмигивая Лефлеру.

Когда я был еще женат, Лефлер пригласил меня с женой к себе домой на коктейль. Как только мы вошли, Луи протянул нам два коктейля, представил присутствующим и произнес клятву преданности американскому флагу.

В конце нам раздали бумагу и карандаши, попросив назвать всех, кто, по нашему мнению, был коммунистом, употреблял наркотики или просто подозрительно себя вел. Я не решился отдать обратно чистый лист бумаги, поэтому написал имя своей жены.

— А ты что об этом думаешь, Фил? — Мужчина с бачками вопросительно смотрел на меня. Он был похож на рождественского поросенка.

— О чем? — заметив, что мой стакан опустел, я повернулся к бармену. — Еще одно пиво, пожалуйста.

— О смертной казни, — не отставал мужчина с бачками. — Какое у тебя мнение о смертной казни?

— Что-что? — Я слышал его голос совершенно отчетливо, но показалось на мгновение, что он говорит на каком-то другом языке. Должно быть, марихуана тому виной.

— Я говорю о смертной казни тех, кто продает наркотики.

Замечательно! Смертная казнь. Во рту у меня пересохло — когда же он принесет мое пиво? Я оглянулся, но бармена не было.

— Видите ли… я бы не стал приравнивать марихуану к героину… Черт! Неужели я не мог сказать что-нибудь поумней?

Сзади послышались спасительные шаги бармена. Мое пиво. Я взял бокал и выпил половину. Все постепенно становилось на свои места. Я сделал еще глоток и сказал:

— Мне кажется, что смертная казнь — это слишком, независимо от преступления. — Ни к чему не обязывающее и гуманное заявление — им можно гордиться.

— Да, пожалуй, Фил прав, — согласился кто-то.

— Хватит о казни, давайте о футболе, — вмешался краснолицый. — Что твои ребята говорят о предстоящем матче в Нью-Йорке?

— Наверное, выиграем. Хотя загад, как говорится, не богат.

— Мне не забыть, как ты в Нью-Йорке столкнулся со штангой, — сказал мужчина с бачками, кивая головой. — Я думал, ты уже не встанешь.