Пыль на трассе

— Значит, наша пташечка петь не будет?

— Не будет. Пташечка! Черт бы его драл!

— Слишком поздно, милая Мэри, — сказал Харлоу. — Джонни Харлоу как гонщик кончился. Он катится по наклонной плоскости. Любой тебе скажет.

— Ты же знаешь, я не про это. Я про то, что ты пристрастился к выпивке.

— К выпивке? — Лицо Харлоу было как обычно непроницаемым. — Кто это сказал?

— Все говорят.

— Брехня.

Кажется, трудно было придумать лучшую реплику, чтобы закончить разговор. По щеке Мэри покатилась слеза, капля сорвалась на ее часы, но Харлоу, если и заметил, не подал виду. Наконец Мэри вздохнула и выдавила из себя:

— Все, больше не могу. Зря я затеяла этот разговор. А на прием к мэру ты сегодня идешь, Джонни?

— Нет.

— Я думала, ты захочешь меня пригласить. Пойдем, а?

— Сделать из тебя жертвенницу? Ни за что.

— А сам почему не хочешь? Все другие гонщики там будут.

— Я — не другие. Я Джонни Харлоу. Пария, изгнанник. Человек я чувствительный, ранимый, и мне неприятно, когда меня все сторонятся.

Мэри положила руки на его кисть.

— Тебя не сторонюсь я, Джонни. И не буду сторониться никогда, сам знаешь.

— Знаю. — Харлоу говорил без горечи, без иронии. — Я сделал тебя на всю жизнь калекой, и ты не будешь меня сторониться никогда. Держись от меня подальше, малышка Мэри. Я натуральный яд.

— Некоторые яды мне даже очень нравятся.

Харлоу сжал ее руку и поднялся.

— Идем. Тебе надо переодеться для приема. Я провожу тебя до гостиницы.

Они вышли из кафе, одной рукой Мэри опиралась на палку, другой — на локоть Харлоу. Вторую палку нес Харлоу, он шел медленнее обычного, подстраиваясь под хромающую Мэри. Они неторопливо шли по улице, а за их спинами, от дверей напротив входа в кафе, из тени появился Рори Макалпин. Он здорово продрог на холодном ночном воздухе, но совершенно этого не замечал. Судя по довольному выражению лица, погода его не занимала. На безопасном расстоянии он проследовал за Харлоу и Мэри, у первого перекрестка свернул направо и побежал.

Когда он добрался до гостиницы, его уже не колотила дрожь, наоборот, с него тек пот, потому что он мчался бегом всю дорогу. Размеренным шагом он пересек вестибюль, поднялся по лестнице, у себя в номере умылся, причесался, поправил галстук, несколько мгновений провел перед зеркалом, придавая лицу чуть скорбное, но почтительное выражение, остался собой доволен, потом постучал в дверь напротив, в комнату отца. Услышав какое-то невразумительное бурчание, он вошел.

Люкс Джеймса Макалпина был самым удобным местом в отеле. Будучи миллионером, Макалпин мог такое себе позволить — почему бы нет? Но в эту минуту Макалпину было не до радостей земных, он явно не наслаждался комфортом, сидя в своем сверхмягком кресле. Его мучили и тяготили какие-то мрачные мысли, и даже появление сына заставило его лишь с вялым равнодушием поднять голову.

— Что такое, сынок? Что-то очень срочное, не могло подождать до утра?

— Нет, папа, не могло.

— Тогда выкладывай. Видишь, я здорово занят.

— Да, папа, я знаю. — Скорбно-почтительное выражение лица было тут как тут. — Но я должен тебе кое-что сказать. — Он заколебался, словно в смущении. — Насчет Джонни Харлоу, папа.

— Твое отношение к Харлоу известно всем, так что слушать, разинув рот, не собираюсь. — Однако на похудевшем лице Макалпина отразился интерес к словам сына.

— Знаю, папа. Я сам об этом думал, когда шел к тебе. — Рори снова заколебался. — Ты ведь знаешь, папа, что про него говорят? Что он в запой ударился?

— Ну? — Голос Макалпина звучал нейтрально и сухо. Рори с трудом сохранил на лице выражение уважительного почтения: он не ожидал, что разговор окажется таким нелегким.

— Это правда. Насчет того, что он запил. Сегодня вечером я видел его в баре.

— Спасибо, Рори, ты можешь идти. — Он помедлил. — Ты тоже был в этом баре?

— Я? Ну что ты, папа. Я стоял на улице. Но все видел.

— Выходит, шпионил?

— Просто шел мимо. — В тоне послышалась легкая обида.

Макалпин махнул рукой, отпуская сына. Рори повернулся, чтобы выйти, но снова взглянул на отца — прямо в глаза.

— Может, я и не люблю Джонни Харлоу. Но я люблю Мэри. Никого в мире так не люблю, как ее. — Макалпин кивнул, он знал, что это правда. — И не хочу, чтобы она страдала. Поэтому я и пришел к тебе. В баре вместе с Харлоу была она.

— Что? — Лицо Макалпина потемнело от гнева.

— Голову даю на отсечение.

— Ты уверен?

— Да, папа. Конечно, уверен. На зрение пока не жалуюсь.

— Да, зрение у тебя в порядке, — машинально согласился Макалпин. Сверкавший в его глазах гнев поутих, но совсем не исчез. — Просто не хочется мне это выслушивать. Не люблю я, когда шпионят.

— Я не шпионил, папа! — негодующе воскликнул Рори. — Я поработал детективом. Когда на карте доброе имя «Коронадо»…

Макалпин поднял руку, чтобы остановить это словоизвержение — праведность сына иногда становилась тошнотворной, — и тяжело вздохнул.

— Хорошо, хорошо, злой мальчик, добродетельный монстр. Скажи Мэри, что я хочу ее видеть. Сейчас же. Но ничего не объясняй.

Через пять минут место Рори заняла Мэри, она смотрела на отца с испугом, но и с вызовом.

— Кто тебе это сказал? — спросила она.

— Не имеет значения. Я хочу знать: правда это или нет?

— Мне двадцать лет, папа. — Она вдруг успокоилась, взяла себя в руки. — Я не обязана тебе отвечать. Сама могу о себе позаботиться.

— Сама? Ты так считаешь? А если я уволю тебя из команды «Коронадо»? Денег у тебя нет и, пока я не умру, не будет. Уехать тебе некуда. Матери теперь у тебя нет, а если и есть, то неизвестно где. Никакому делу ты не обучена. Кто возьмет на работу ни к чему не приспособленную калеку?

— Хотела бы я, чтобы этот кошмар ты высказал мне в присутствии Джонни Харлоу!

— Самое удивительное, что твое нахальство я нахожу естественным. В твоем возрасте я был еще независимее и самостоятельнее, а уж о родительском авторитете и слышать ничего не хотел. — Он помолчал, потом с любопытством добавил: — Ты влюблена в этого типа?

— Он никакой не тип. Он Джонни Харлоу. — Голос ее вдруг набрал силу, и Макалпин даже поднял бровь. — А что до твоего вопроса, я тоже хочу тебя спросить: я имею право на личную жизнь?

— Ладно, ладно, — вздохнул Макалпин. — Давай договоримся. Если ответишь на мои вопросы, я скажу тебе, почему я их задаю. Идет?

Она кивнула.

— Прекрасно. Так это правда или нет?

— Если твои шпионы преподносят тебе факты на тарелочке, зачем еще спрашивать меня?

— Что ты плетешь! — «Шпионы» задели Макалпина за живое.

— Что я плету? Извинись, пожалуйста!

— Господи! — Макалпин озадаченно взглянул на дочь, и раздражение в его взгляде соседствовало с восхищением. — Все-таки ты — моя дочь. Ладно, извини. А теперь — он пил?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Что-то прозрачное. Он сказал, что тоник с водой.

— И ты хороводишься с таким лжецом! Тоник с водой, вот это здорово! Держись от него подальше, Мэри. Не будешь меня слушаться, тебе придется вернуться домой, в Марсель.

— Но почему, папа? Почему? Объясни, почему?

— Да потому что, Бог свидетель, у меня и без того забот хватает, и я не допущу, чтобы моя единственная дочь якшалась с алкоголиком, который катится по наклонной плоскости.

— Это кто алкоголик? Джонни? Послушай, папа, я знаю, что он иногда…

Макалпин жестом остановил ее, подняв телефонную трубку.

— Это Макалпин. Попросите, пожалуйста, мистера Даннета зайти ко мне. Да. Прямо сейчас. — Он повесил трубку. — Я обещал сказать, почему задаю эти вопросы. Не хотелось говорить тебе правду. Но придется.

Вошел Даннет и прикрыл за собой дверь. Он понимал, что ближайшие минуты принесут ему мало радости. Предложив Даннету сесть, Макалпин попросил:

— Пожалуйста, Алексис, расскажи ей.

Лицо Даннета совсем вытянулось.

— Стоит ли, Джеймс?

— Боюсь, стоит. Если о том, что мы нашли в номере Джонни, поведаю я, она не поверит.

Мэри в изумлении перевела взгляд с одного на другого. Потом сказала:

— Вы рылись в комнате Джонни.

Даннет глубоко вздохнул.

— На то были серьезные причины, Мэри. И слава Богу, что мы обыскали его комнату. Я сам до сих пор с трудом в это верю, но в его номере было припрятано пять бутылок виски. Одна из них наполовину пустая.

Мэри, пораженная, смотрела на них. Как она могла им не верить? Макалпин заговорил — мягко, ласково.

— Жаль, конечно. Мы знаем, как ты его боготворишь. Бутылки, кстати говоря, мы забрали.

— Вы забрали бутылки. — Голос ее как-то увял, потускнел, она словно не могла постичь смысл сказанного. — Но ведь он об этом узнает. Заявит о краже в полицию. Найдут отпечатки пальцев… ваших пальцев. И тогда…

— Неужели ты думаешь, — перебил ее Макалпин, — что Джонни Харлоу хоть одному человеку в мире признается, что у него в номере хранилось пять бутылок виски? Поспеши, милая, тебе надо переодеться. Через двадцать минут пора ехать на этот чертов прием — кажется, без твоего драгоценного Джонни.

С окаменевшим лицом она продолжала сидеть, не мигая глядя на Макалпина. Через несколько мгновений лицо его смягчилось, на нем появилась улыбка.

— Прости меня, — извинился он. — Это уж я ляпнул лишнее.

Она проковыляла к выходу, Даннет придержал для нее дверь. Мужчины с жалостью смотрели ей вслед.

5

Для гонщиков «Гран-При», как и для бывших туристов, гостиница — это лишь место, где можно поспать, поесть, передохнуть на пути к следующей безликой перевалочной базе. Но вновь отстроенный отель «Чессни» на окраине Монцы вполне можно было считать на то, что является исключением из этого правила. Блестяще спроектированный и отстроенный, блестяще вписанный в ландшафт, в просторных наполненных воздухом комнатах — безукоризненная мебель, шикарные ванные, роскошные балконы, изысканная пища и предупредительная прислуга — пожалуй, этот караван-сарай был раем для миллионеров.

Но нет, еще не был, а только собирался им стать. Отелю «Чессни» еще предстояло обзавестись клиентурой, славным именем, репутацией и, надо надеяться, традициями, но, чтобы воплотить эти планы в жизнь, покорить эти желанные горизонты, требуется реклама, шикарным отелям она нужна так же, как и лоткам, с которых продают пирожки с сосисками. Нет другого вида спорта, за которым весь мир следит так пристально, как за автогонками, и вот администрация нового отеля сочла благоразумным принять у себя ведущие команды гонщиков и разместить их в этом дворце за смехотворно низкую плату на все время итальянского «Гран-при». Приглашение приняли почти все команды, нимало не интересуясь философской и психологической подоплекой, мотивами гостиничной администрации, их волновало лишь одно: отель «Чессни» был бесконечно шикарнее и чуточку дешевле нескольких австрийских отелей, из которых они благополучно выехали всего двенадцать дней назад. На следующий год их, скорее всего, не пустят ночевать сюда даже в подсобное помещение, даже вповалку — но это на следующий год.

Стоял конец августа, и было тепло, но не настолько, чтобы пользоваться кондиционером. Однако кондиционеры в вестибюле гостиницы «Чессни» работали на полную мощь, и температура в этом благоустроенном раю была явно ниже нормы. Здравый смысл подсказывал, что искусственное кондиционирование воздуха сейчас излишне, но соображения престижа и статуса диктовали другое. Престиж для администрации был в данном случае превыше всего, и кондиционеры продолжали работать. Когда надо будет укрыться от палящего солнца, места лучше «Чессни» не найти.

Макалпин и Даннет сидели рядом, но были почти скрыты друг от друга массивных форм гигантскими креслами с бархатной обивкой, в которых они даже не сидели, а полулежали. Их занимали более серьезные проблемы, нежели перепад температур в ту или иную сторону. Изредка они перебрасывались вялыми репликами. Казалось, ничто на свете не может их по-настоящему растормошить. Даннет пошевелился.

— Наш странник до сих пор в пути.

— У него есть оправдание, — возразил Макалпин. — Надеюсь, по крайней мере, что он нас не надувает. На его добросовестность до сих пор никто не жаловался. Он сказал, что хочет проехать еще несколько кругов, отрегулировать подвеску и переключение передач на новой машине.

Даннет был мрачен.

— А нельзя было отдать эту машину Траккье?

— Ни в коем случае, Алексис, и ты это прекрасно знаешь. Всемогущий закон протокола. Джонни пока что гонщик номер один не только в команде «Коронадо», но и во всем мире. Наши дорогие спонсоры, без которых нам не обойтись — обойтись-то можно, но выкладывать такие денежки я не готов, — народ уж больно чувствительный. Я имею в виду — к общественному мнению. Почему они малюют названия своих чертовых товаров на наших машинах? Потому что рассчитывают, что зрители сразу кинутся их покупать. Так что гонки для них за редким исключением — никакая не благотворительность, а возможность разрекламировать свой товар. И как можно шире. Их рынок на девяносто девять и девять десятых лежит за пределами мира автогонок, и они могут ни черта не знать о том, что происходит в пределах этого мира. Важно, во что они верят. А верят они в то, что Харлоу как был, так и остается первым номером. Вот он и получает самую лучшую и самую новую машину. Если ее дать не ему, зрители разуверятся в Харлоу, в «Коронадо» и в тех, кто разрисовывает наши машины своей рекламой, и еще неизвестно, в чем они разочаруются сначала.

— Ну что ж. Может, дни чудес еще не миновали. Во всяком случае, за последние двенадцать дней никто не слышал и не видел, чтобы он пил. А вдруг он готовит всем нам сюрприз? До начала итальянского «Гран-при» всего два дня.

— Тогда почему два часа назад у него в номере ты нашел две бутылки виски?

— Может, он хочет проверить себя на стойкость? Впрочем, ты едва ли в это поверишь.

— А ты?