Пыль на трассе

— Две недели. Может быть, три. Не больше.

— Один вопрос, доктор Шолле. Почему ее нога не на вытяжении?

— Мистер Макалпин, мне кажется, вы не из тех, кто боится правды.

— Почему ее нога не на вытяжении?

— Вытяжение, мистер Макалпин, хорошо при переломах. Но левая лодыжка вашей дочери, к сожалению, не просто сломана, она — как бы это точнее сказать по-английски? — размолота, да, это самое подходящее слово, размолота, и восстановительная хирургия тут не поможет. Остатки кости придется составлять воедино.

— Вы хотите сказать, что ее лодыжка никогда не будет сгибаться? — Шолле наклонил голову. — Значит, хромота? На всю жизнь?

— Можете проконсультироваться с кем-нибудь еще, мистер Макалпин. С лучшим ортопедом в Париже. Это ваше право…

— Нет. В этом нет необходимости. Правда очевидна, доктор Шолле. А с очевидным приходится мириться.

— Весьма сожалею, мистер Макалпин. Она очаровательная девушка. Но я всего лишь хирург. Чудо? Увы, чудес не бывает.

— Спасибо, доктор. Вы очень любезны. Я вернусь… скажем, часа через два?

— Лучше не надо. Она будет спать самое малое двенадцать часов. А то и все шестнадцать.

Макалпин понимающе кивнул и вышел.

Даннет отодвинул от себя нетронутую тарелку с едой, посмотрел на тарелку Макалпина, тоже нетронутую, потом на самого Макалпина, погруженного в мрачные мысли.

— Наверное, Джеймс, — сказал Даннет, — не такие мы с тобой крепкие парни, какими себя считали.

— Возраст, Алексис. Он настигает всех.

— Да. И с огромной скоростью. — Даннет пододвинул к себе тарелку, горестно посмотрел в нее, снова отставил в сторону.

— Все же это лучше, чем ампутация.

— Это верно. Это верно. — Макалпин поднялся. — Что ж, Алексис, пройдемся.

— Нагулять аппетит? Ничего не выйдет. У меня, во всяком случае.

— У меня тоже. Но интересно узнать, не обнаружил ли чего Джейкобсон.

Гараж был длинным сооружением с низким потолком, множеством потолочных окон, прекрасно освещенным висячими прожекторами, вообще, для гаража здесь было исключительно чисто и опрятно. Когда металлическая дверь со скрипом отворилась, Джейкобсон находился в дальнем конце гаража, колдовал над разбитым «коронадо» Харлоу. Он выпрямился, поприветствовал взмахом руки Макалпина и Даннета и снова склонился над машиной.

Прикрыв дверь, Даннет негромко спросил:

— А где другие механики?

— Пора бы тебе знать, — ответил Макалпин. — Аварийную машину Джейкобсон всегда разбирает один. Других механиков ни во что не ставит. Либо, говорит, проглядят важный след, либо по бестолковости его уничтожат.

Они подошли и стали молча наблюдать, как Джейкобсон затягивает соединитель гидравлического тормоза. Между тем на месте действия уже присутствовал один наблюдатель. Прямо над ними в открытом окне крыши поблескивало что-то металлическое. Этим металлическим предметом была ручная восьмимиллиметровая камера, и державшие ее руки отнюдь не дрожали. Это были руки Джонни Харлоу. Бесстрастного, сосредоточенного, спокойного и очень внимательного. И совершенно трезвого.

— Ну, что? — спросил Макалпин.

Джейкобсон выпрямился и легонько помассировал затекшую спину.

— Ничего. Абсолютно ничего. Подвеска, тормоза, двигатель, трансмиссия, шины, рулевая колонка — все в полном порядке.

— Но рулевое…

— Да, руль смещен. Трещина от удара. Ничего другого тут быть не может. Когда он выскочил перед Жету, руль работал нормально. Не могла же рулевая колонка отказать в эту самую секунду, мистер Макалпин. Совпадения, конечно, случаются, но это было бы чересчур.

— Значит, никакой ясности нет? — спросил Даннет.

— По-моему, так яснее некуда. Причина в нашем деле самая известная. Ошибся водитель.

— Ошибся водитель. — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу в жизни таких ошибок не совершал.

Джейкобсон чуть осклабился, от глаз веяло холодом.

— Хотел бы я услышать, что скажет об этом призрак Жету.

— Это едва ли что-то прояснит, — возразил Макалпин. — Ладно. Поехали в гостиницу. Вы ведь, Джейкобсон, даже не перекусили. — Он взглянул на Даннета. — Пропустим по рюмочке в баре, потом заглянем к Джонни, так я думаю.

— Только время потратите, сэр, — заметил Джейкобсон. — Наверняка лежит в ступоре.

Макалпин взглянул на Джейкобсона, словно что-то взвешивая, потом, после долгой паузы, медленно произнес:

— Пока что он чемпион мира. Пока что он первый гонщик команды «Коронадо».

— Вы так на это смотрите?

— А вы хотите, чтобы было иначе?

Джейкобсон отошел к умывальнику и начал споласкивать руки. Не поворачиваясь, пробурчал:

— Вы хозяин, мистер Макалпин.

Макалпин не ответил. Когда Джейкобсон вытер руки, все трое молча вышли из гаража и закрыли за собой тяжелую металлическую дверь.

Вцепившись в коньковый брус треугольной крыши гаража, Харлоу смотрел, как трое мужчин шагают по ярко освещенной главной улице. Едва они свернули за угол и скрылись из виду, он осторожно соскользнул вниз через открытое окно и ногами нащупал металлическую балку-поперечину. Отцепившись от подоконника, он едва не потерял равновесие, но все же устоял, достал из внутреннего кармана маленький фонарик — уходя, Джейкобсон выключил весь свет — и направил его луч вниз. До бетонного пола было девять футов.

Харлоу наклонился, взялся за балку руками, сполз с нее и, вытянувшись во весь рост, повис на руках — потом ослабил хватку. Приземлился он легко и уверенно, у двери зажег свет и сразу пошел к «коронадо». На Харлоу висела не только восьмимиллиметровая кинокамера, но и маленький фотоаппарат со вспышкой.

Он нашел промасленную ветошь и начисто протер ею часть правой подвески, топливную трубку, рулевую тягу и один из карбюраторов двигателя. Все эти узлы он несколько раз сфотографировал со вспышкой. Потом снова взял ветошь, вывалял ее на полу в грязи и масле, быстро заляпал сфотографированные узлы и выбросил ветошь в предназначенный для этого металлический бак.

У двери он потянул за ручку, но безрезультатно. Тяжелая дверь была заперта снаружи, а о том, чтобы ее выломать, не могло быть и речи. К тому же в планы Харлоу не входило оставлять следы. Зорким взглядом он окинул гараж.

Слева на двух крюках висела легкая деревянная лестница для чистки потолочных окон. В углу под ней лежал наспех скрученный моток буксирного троса.

Харлоу подобрал моток, снял с крюков лестницу, обвязал трос вокруг ее верхнего пролета и приставил ее к металлической поперечине. Вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе фонариком, взобрался по лестнице и оседлал перекладину. Крепко держа лестницу и маневрируя тросом, ему удалось водрузить лестницу на один из крюков в стене, а потом и на второй, хотя это оказалось значительно труднее. Он выпустил из рук один конец троса, смотал его в моток и бросил в угол на место. С трудом удерживая равновесие, он выпрямился на балке, протиснул голову и плечи в открытое окно, подтянулся и исчез в ночной тьме.

Макалпин и Даннет молча сидели в совершенно пустом гостиничном баре. Официант принес им по порции виски. Макалпин поднял стакан и невесело улыбнулся.

— За окончание прекрасного дня. Господи, как я устал.

— Итак, Джеймс, решение ты принял. Харлоу продолжает выступать.

— Благодаря Джейкобсону. Ведь он не оставил мне никакого выбора, так?

Харлоу, бежавший по ярко освещенной центральной улице, резко остановился. Навстречу ему шли двое высоких мужчин. Поколебавшись секунду, Харлоу быстро оглянулся и прижался к дверям магазина, находившегося чуть в углублении. Он замер, и вскоре мимо него прошли двое: товарищ Харлоу по команде Николо Траккья и Вилли Нойбауэр, они негромко, но довольно оживленно беседовали. Ни один из них не заметил Харлоу. Харлоу отделился от дверей, внимательно глянул по сторонам, убедился, что Траккья и Нойбауэр свернули за угол, и побежал дальше.

Макалпин и Даннет осушили свои стаканы. Макалпин вопросительно посмотрел на Даннета. Тот сказал:

— От этого все равно никуда не уйти, так я понимаю.

— Все равно, — согласился Макалпин.

Они поднялись, кивнули бармену и вышли.

Харлоу, уже перешедший на быстрый шаг, направился через улицу к неоновой вывеске гостиницы. Но ко входу не пошел, а обогнул здание справа и начал взбираться по пожарной лестнице, через две ступеньки враз. Ступал он твердо и уверенно, как горный козел, равновесие держал прекрасно, лицо спокойно-бесстрастное. Взгляд был осмысленным, в нем ясно читались сосредоточенность и расчет. Такой взгляд бывает у человека, который точно знает, что делает.

Макалпин и Даннет стояли возле двери номера 412. Макалпин был рассержен и встревожен. Даннету, судя по выражению лица, происходящее было безразлично. Впрочем, у Даннета была такая привычка — с безразличным видом поджимать губы. Макалпин громко постучал в дверь. Никакого ответа. Рассерженный Макалпин взглянул на посиневшие костяшки пальцев, потом на Даннета и снова набросился на дверь. Даннет свое отношение к этой сцене не выражал ни словом, ни жестом.

Харлоу добрался до платформы на четвертом этаже пожарной лестницы. Перелез через оградительные перила, сделал длинный шаг к открытому окну и благополучно проник внутрь. Комната была маленькая. На полу лежал чемодан, содержимое в беспорядке вывалилось наружу. На прикроватном столике горела слабенькая лампа — единственный источник света в комнате, — стояла наполовину пустая бутылка виски. Под аккомпанемент бешеных стуков в дверь Харлоу закрыл и запер окно. Разгневанный голос Макалпина звучал громко и ясно:

— Открой! Джонни! Открой или я выломаю дверь ко всем чертям!

Харлоу запихал под кровать фотоаппарат и кинокамеру. За ними последовали его черная кожаная куртка и черный свитер под горло, которые он сорвал с себя. Потом схватил бутылку виски, вылил немного себе на ладонь и протер огненной жидкостью лицо.

Дверь распахнулась, и в проеме показалась правая вытянутая нога Макалпина — он явно саданул каблуком в замок. Макалпин и Даннет остановились на пороге. Харлоу, в рубашке, брюках и даже в туфлях, вытянувшись, лежал на кровати, видимо, почти в коматозном состоянии. Одна рука свешивалась с кровати, другая вцепилась в горлышко бутылки. Макалпин, еще больше помрачневший, будто не веря собственным глазам, подошел к кровати и наклонился над Харлоу, с отвращением повел носом и забрал бутылку из обессиленной руки Харлоу. Даннет, как прежде, хранил полную невозмутимость.

— Величайший гонщик в мире, — сокрушенно произнес Макалпин.

— Не надо, Джеймс. Ты уже сам все сказал. Это не минует ни одного. Помнишь? Рано или поздно это случается с каждым из них.

— Но Джонни Харлоу?

— И с Джонни Харлоу.

Макалпин кивнул. Они повернулись и вышли из комнаты, прикрыв за собой выломанную дверь. Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Задержал руку у носа, понюхал ладонь. И неприязненно поморщился.

3

Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза — удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты, — оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем — бесстрастным.

Если судить по рукам — недвижным, застывшим, — он пребывал в полном согласии с собой, но вероятно, руки эти заставляли наблюдателя ошибаться, потому что в согласии с собой Харлоу не был и скорее всего не будет никогда. Ведь после дня, когда он убил Жету и искалечил Мэри, удача не просто перестала ему сопутствовать, она отвернулась от него — и этого не мог не понимать он сам, его многочисленные знакомые, поклонники и обожатели, — отвернулась решительно и бесповоротно.

Через две недели после смерти Жету ему пришлось испытать унижение, чтобы не сказать позор, — на первом же круге он выехал за дорожку и сошел с дистанции. Случилось это дома, на глазах у британских болельщиков, которые стройными рядами пришли показать ему, что не принимают жуткие оскорбления и обвинения французской прессы в его адрес, подбодрить своего кумира в борьбе за победу. Не пострадал ни он, ни кто-то из болельщиков, но его «коронадо» можно было списывать в тираж. Лопнули обе передние шины, по крайней мере одна из них до того, как машина съехала с дорожки, — иначе никак не объяснить внезапное решение Харлоу сойти с дистанции. Таково было общее мнение. Но Джейкобсон, как и следовало ожидать, высказался в частном порядке, что принятая версия — лишь акт благотворительности. Самого Джейкобсона больше устраивала формулировка «ошибся водитель».

Две недели спустя состоялся немецкий этап «Гран-при», пожалуй, это самое трудное кольцо в Европе, но именно на нем Харлоу всегда считался признанным фаворитом. Но когда гонка закончилась, над ремонтной зоной «Коронадо» грозовым облаком нависло мрачное уныние, казалось, это облако можно пощупать и отодвинуть в сторону, но, увы, оно почему-то не отодвигалось. Последние машины только что скрылись из виду — после финиша промчаться по кольцу еще раз, а уже потом разъехаться по своим зонам.

Макалпин огорченно взглянул на Даннета, но тот опустил глаза, прикусил нижнюю губу и покачал головой. Макалпин, отвернувшись, погрузился в мрачные мысли. Позади Макалпина и Даннета в брезентовом кресле сидела Мэри. Ее левая нога до сих пор была в мощном гипсе, рядом с креслом приткнулись костыли. В одной руке она держала блокнот, куда записывала время по кругам, в другой — секундомер и карандаш. Она грызла кончик карандаша, и казалось, вот-вот расплачется. За ее спиной стояли Джейкобсон, два его механика и Рори. Лицо Джейкобсона, по обыкновению, было угрюмым и невыразительным. На лицах рыжеволосых близнецов Рафферти, как всегда, застыло схожее выражение, на сей раз безнадежного отчаяния. Рори излучал холодное презрение.

— Одиннадцатый из двенадцати! — воскликнул он. — Ай да гонщик! Чемпион мира поехал совершать круг почета.

Джейкобсон оценивающе посмотрел на него.

— Месяц назад он был твоим идолом, Рори.

Рори бросил взгляд на сестру. Она все еще грызла карандаш, плечи опущены, в глазах слезы. Повернувшись к Джейкобсону, Рори обронил:

— Это было месяц назад.

В зону их команды влетела лимонная «коронадо», взвизгнула тормозами и замерла, выхлоп чуть пострекотал и замолк. Николо Траккья снял шлем, достал большой шелковый носовой платок, вытер свое лицо эстрадного кумира и начал снимать перчатки. Он был явно собой доволен, и не без причины, потому что пришел к финишу вторым, отстав от победителя всего на длину машины. Макалпин подошел к Траккье, еще сидевшему за баранкой, и похлопал по спине.

— Молодец, Никки. Ехал здорово, как никогда — да еще на таком тяжелом кольце. За последние пять этапов приходишь вторым уже третий раз. — Он улыбнулся. — Подозреваю, из тебя может получиться хороший гонщик.

Траккья расплылся в улыбке и вылез из машины.

— На следующем этапе я своего не упущу. Пока Николо Траккья по-настоящему не выкладывался, так, пытался что-то выжать из машин, которые старший механик портит для нас между этапами. — Он улыбнулся Джейкобсону, тот ухмыльнулся в ответ: они были дружны, хотя по темпераменту, да и по интересам сильно отличались друг от друга. — Через две недели австрийский «Гран-при» — думаю, пару бутылок шампанского вам придется выставить.

Макалпин снова улыбнулся, не без натуги, но виной тому был не Траккья. За один короткий месяц Макалпин, хотя и не стал худым, заметно сбавил в весе, морщины стали глубже, да и серебра прибавилось в его роскошной шевелюре. Неужели такая редкая перемена объяснялась падением с пьедестала его суперзвезды? Но другой причины как будто не было. Макалпин сказал:

— А мы не забываем, что в австрийском «Гран-при» будет выступать гражданин Австрии? Некто Вилли Нойбауэр. Не слышали про такого?

Траккью это не смутило.

— Может, Вилли и австриец, но австрийский «Гран-при» — это не его кольцо. Четвертое место — вот его лучший результат. А я в прошлом и позапрошлом году приходил вторым. — Он глянул на еще одну подъехавшую «коронадо», потом перевел глаза на Макалпина. — А кто был первым, знаете сами.

— Знаю. — Макалпин, явно тяготясь, повернулся и пошел к другой машине, из которой вылез Харлоу. Гонщик снял шлем, взглянул на свою машину и покачал головой. В голосе Макалпина, когда он заговорил, не было горечи, злости или обвинения, лишь едва заметная отрешенность.

— Что ж, Джонни, выиграть все гонки не удавалось никому.

— Уж никак не на такой машине, — буркнул Харлоу.