Застава

— Не драматизируй. Тебе придётся выжить, иначе мы тоже этого не переживём, а потом по нашей истории напишут ужасную драму и поставят в грошовом театре с дрянными актёрами, переигрываниями и костюмами из крашеной мешковины. Ещё наверняка напишут на мейндском, и я буду говорить с ужасным шепелявым акцентом. И кино снимут, а из тебя сделают хрупкую дурочку с чёрными тенями на глазах. Я такого не выдержу.

Я хихикнула и обняла его голову.

— Хватит грустных мыслей. Будешь думать о них завтра, — Андар отложил книгу и поднялся на ноги вместе со мной на руках. Я вскрикнула. Сколько бы он так не делал, я никак не могла привыкнуть.

— А Бегейр где?

— Не знаю, где-то шляется, — Андар перекинул меня на подушки и пошел закрывать дверь. Я хихикнула и решила, что о некоторых вещах я ещё успею подумать. Потом.

О том, кто такие гибернийцы, никто толком не знал. Первые Люди пришли в эти земли к уже брошенным городам и, не зная ничего об их обитателях, выдумали их сами. В Альдари гибернийцев считали крылатыми и песеголовыми чудовищами, в Норнале — людьми-змеями и путали их с давно уничтоженными норнальцами, настоящими, а не теми, чьи предки пришли из Мейнда. Но правды никто не знал, потому что городов и башен гибернийцев нашли много, а вот кладбищ — ни одного.

Точнее, ни одного кладбища с настоящими могилами. Так-то что-то, похожее на наши кладбища находили, но вот были ли это кладбища и куда делись тела?.. Одни загадки.

Наша крепость аккуратно перекрывала дорогу к руинам древнего Шаркела, здорово осложняя доступ к ним для мародёров. Формально наша земля, некогда отколовшаяся от Альдари, считалась спорной. Кроме ордена на неё претендовала госпожа Калибан руками своих верных вассалов из Ракки. Что здесь нужно этой карге знали разве что магистры Ордена в Башне Ангелов. Возможно, ей просто по старой памяти нравилось гадить в кашу рыцарям.

Разрешение на раскопки выдавали с дозволения Ордена, обычно командам из университетов Альдари и Этеки. Весной все эти умные люди съезжались на Станцию, ждали, когда сойдёт вода, и разбивали свои палатки около старого Божьего камня на пригорке между крепостью и дорогой.

В этом году на раскопки приехали пять команд. Две приехали аж из Мейнда и Лиммы. Последние в лучших традициях своих народов немедленно переругались и устроили безобразную драку. Разнимать её пришлось, разумеется, мне, как первой увидевшей, что сейчас учёные будут ломать головы — друг другу. В итоге угрозы, что Тиара их проклянёт и у них отвалятся задницы (когда я волнуюсь, я не очень красноречива, возможно, даже что-то противоположное красноречию) и вид прибежавших на мои крики рыцарей и лично Рахаила вынудили их успокоиться и искать общий язык. И не сказать, что у них ничего не вышло.

К середине лета археологи помирились и сообща сумели добраться до основания Башни. Мейндские умники собрали из глазурованных синих кирпичей кусок стены. Теперь над руинами на девять локтей возвышался гнилой чёрно-синий зуб с характерными разводами. Как мне рассказал мастер раскопок, это было величайшее открытие за последние десять лет.

Теперь это величайшее открытие укрывали на зиму. Я сидела на раскладном стульчике на куче земли и взирала со своего трона на то, как археологи в спешке консервируют раскоп на зиму. Их главные, в основном университетские преподаватели, страшно волновались и бросали на меня взволнованные взгляды. Мы же — со мной ещё был Анд и Римма — делали вид, что ничего не видим и не слышим.

— Неприятно, когда тебя считают расхитителем древностей, — пробурчал Андар, передавая мне чашку с чавой. Римма ушла куда-то в сторону леса и искала в траве поздние ягоды. О её обществе я не особо скучала, хотя и сомневалась, что она ушла потому что хотела дать нам с Андом время побыть вдвоем. Скорее, заместительнице Рахаила стало скучно пялиться на раскоп.

— Ты имеешь в виду нас или их? — протянула я. Хотя в основном находки делали ноги уже после отправки, на какой-нибудь другой станции, где можно договориться с охраной поезда и списать пару ящиков на порчу Океана или подправить описи, мы всё равно подозревали друг друга. Мы, с пригорка, подозревали, что карманы археологов набиты неучтёнными мелочами, черепками и маленькими амулетами, которые гибернийцы совали во все щели, они же — что мы пристально следим, что и как они закрывают грунтом, чтобы зимой выкопать самое интересное.

Андар задумался и медленно изрёк.

— Да пошли они в задницу.

— Ну, мы же тоже следим, чтобы они чего не спёрли, — попыталась улыбнуться я. Мысли же у меня были не веселы, потому что всего в паре сотен метров от нас, в высокой траве, стояла столбом Магда и пялилась на раскоп.

Краем глаза я приглядывала и за ней. Магда часто приходила к руинам Шаркела. Зачем — я не знала. Вреда от неё особого не было, людей так нагло, из-под носа Ордена она не уводила, и я терпела её в надежде, что однажды ведьма проколется, или я пойму, что ей надо. На том берегу, где на склонах хребта лежали остатки города-спутника, я как-то тоже нашла её ленточки и узелочки, растянутые между деревьями.

Магду очень интересовали гибернийцы.

Я перевела взгляд на раскоп. Студенты разровняли площадку граблями, накидали сверху досок и вбили по периметру колья. Их старший оглядел получившуюся конструкцию, пошатал её лопатой и помахал нам рукой.

Мы позвали Римму, Римма махнула рукой и продолжила копаться в траве. Я допила чаву из термоса и пошла ставить печати на раскоп. Заняло это минут пять. Я расписалась за Римму в акте сдачи раскопа, потом осенила собравшихся студентов знаком солнца.

— Тиара хранит вас! — я придала себе как можно более благостный и вдохновляющий вид. — Ступайте по домам, несите её свет и любите этот смертный мир! Пусть путь ваш будет ровным и светлым, и полон добрых дел.

Студенты вяло похлопали в ладони, как будто я была отчитавшимся об увеличении годового количества находок чинушей, и направились к своим палаткам. Старший группы, невысокий университетский преподаватель в провощенных сапогах выше колена, поймал меня за рукав.

— Сестра Анатеш, можно у вас узнать… летом один наш коллега отправился на разведку за перевал…

Я закатила глаза. Ну вот.

— Он возвращался?

— Нет. Но лесные охотники передали его письмо, где он…

— Писал, что осознал, что вся его жизнь была ошибкой, и теперь он нашел своё истинное предназначение и место, где он будет счастлив?

Преподаватель кивнул. Моё настроение окончательно испортилось. Взгляд невольно метнулся к фигуре Магды. Та по-прежнему стояла столбом и не шевелилась. Хоть бы боги явили чудо, и она обратилась в столб каменный. Я бы принесла им в жертву всё крепостное вино, мою бутылку эленийского бренди и утопила бы этот камень в самом центре озера. Разбила бы — и утопила в центре озера.

— Вы хотите съездить в деревню, где он сейчас, до отбытия поезда, — утвердительно сказала я. Мужчина кивнул. — Нет. Даже не просите. Вас никто не отпустит и транспорта не даст.

— Но вы же нин земли!

— Рахаил вас уже послал? — всё поняла я.

Лицо преподавателя исказилось от досады так сильно, что и ответа не надо было. Мой собеседник, как разумный человек, первым делом обратился к коменданту крепости, уважаемому и очень разумному мастеру Рахаилу, а тот вывалил ему своё мнение на голову. И мой собеседник, как человек не очень разумный, пошел искать другие пути, а другие пути, не орденские, на этом берегу я.

И ведь даже не понимает, как ему повезло! Рахаил за просьбы съездить в Берлогу мог бы велеть собирать барахло и валить в Мейнд на первом же поезде.

— Но Марий не мог взять и всё бросить! Понимаете, у него дома семья, дети, жена, вся жизнь! Да, он странный человек со своими идеями о башнях богов и гибернийском телеграфе, но он никогда не ставил свои фан… идеи выше семьи.

Мне стало невероятно душно, и я потянула воротник куртки. Легче не стало. Что я могу ему сказать? Ничего. Каждый год я слушаю это “нет, он не мог”. Мог. Каждый из этих “не мог” думает, что умнее этих глупых орденцев с их запретами, и уж точно умнее дылды-жрицы с её страшилками о лесе, октуда не вернуться.

— Слушайте, как вас зовут?

— Зуват.

— Хорошее имя, Зуват. Так вот, весной я вам говорила, что в лес соваться запрещено?

— Да, вы говорили… — ещё бы я не говорила! Каждую новую группу я заставляю слушать правила обитания на этом берегу. В крепость без приглашения или пропуска не заходить, алкоголь не пить, драк не устраивать, по озеру не плавать, в лес не ходить. Вот что сложного в последнем пункте?!

— Ваш товарищ меня не послушал. Мне очень жаль и всё такое, но он останется там, где останется. Это его выбор. Предупредите его близких, что искать мужа-отца бесполезно.

— То есть как — бесполезно? Что это за место такое, что человек в него зашел и не хочет выходить! Вы ещё скажите, что я тоже не вернусь!

— Не вернётесь, — кивнула я и взяла его за плечо. Да уж, в такие моменты хорошо быть ростом до потолка. Люди науки всегда становятся куда понятливее, когда над ними кто-то возвышается. — И если не хотите, чтобы охотники принесли уже ваши слова, что вы нашли себе новый дом, сворачивайте палатки и убирайтесь отсюда. Представьте, что ваш друг ушел в Туманы, — я надеялась, что правильно вспомнила, как называется место, где в Мейнде рождалась вода. — Вы бы стали требовать, чтобы кто-то пошел искать вашего друга в них? И пошли бы сами?

— Но это не Великие Туманы!

— Это место ещё хуже.

Продолжать разговор я не стала, развернулась и ушла. Каждый сраный год я по весне рву глотку, зачем-то рассказывая этим идиотам об опасности. О том, что в лес или на озеро им нельзя. Никак. Даже на опушку, даже немного погулять. Потом рассказываю, почему нельзя спасать ушедшего в лес. Вот почему они с первого слова верят про озеро, но не верят про лес? Чем озеро страшнее леса? Я посмотрела на Магду. Та уже уходила. Она двигалась к лесу так ровно, так быстро, как будто летела, не касаясь земли, а сухая трава проходила через неё. Я знала, что у Магды есть две ноги, на которых она ходит, но никак не могла отделаться от тревожного ощущения, что нельзя отводить от неё взгляд: моргнёшь — и где она окажется через мгновение?

Я решительно отвернулась, пытаясь отделаться от мерзкого ощущения, что Магда у меня за спиной и дышит мне в затылок.

Почему люди такие глупые. Вот ни у кого нет вопросов, почему нельзя выходить на улицы Норнала, если звонит колокол. Здесь-то почему по-другому?

4

Птица парила над Берлогой. Деревья уже лишились большей части своей листвы, из-за перевалов дул холодный ветер, но снег ещё не выпал. Лес стоял голый, влажный, неприглядный. Как люди, если их разом заставить снять их одежду, которая прикрывает животы и сутулые плечи, подумала птица. Но эта мысль не надолго задержалась в её птичьей голове. Птица подняла взгляд к Извечному Огню. Солнечная танцовщица замедляла свой танец, и на землю падало все меньше тепла и света. Увы, но даже боги могут уставать.

Внизу, между чёрными домами в огне редких ламп неуклюже суетились люди. Зима наступала, и они всё больше впадали в сонную прострацию, все неохотнее двигались и работали. Птица даже с высоты слышала оклики Магды. Этот голос пугал. Птица знала, что глаз у Магды острый, и она сразу заметит парящего в высоте незваного гостя.

Но, к счастью для птицы, cтаросте было не до неба. Магда злилась и подгоняла своих нерадивых залежников. Те, как сонные сурки, неуклюже толкались, роняли деревянные ящики и инструменты, мешали друг дургу, чем вызывали лишь новые приступы ярости у хозяйки. Птица чуть снизилась. Староста, подобрав юбки, влезла на крыльцо своего дома и скрылась в сенях. Следом за ней пара сонных мужиков, два раза промахнувшись, впихнули длинный ящик.

Птица камнем рухнула вниз и пронеслась над плечом невысокого рыжеватого мужчины, набивавшего стружкой тюфяк. Его взгляд был рассеяным, а мозг засыпал. Не как летом, когда он пришел сюда и понял, что не хочет уходить, а совсем. Он чувствовал, что засыпает, и мозг едва мог бороться с окутывающим его коконом из усталости, сна и чар. Остатки мыслей едва хватало, чтобы понимать, что ему приказывает его хозяйка, сопротивляться которой он уже не мог.

Птица клюнула его в ухо. Человек вздрогнул, рассыпал стружку и затряс головой. Птица сделала круг и задела его крылом. Мужчина схватился за голову, словно только что проснулся. Птица села ему на плечо, клюнула в ухо, отгоняя остатки дремоты, и снова взлетела. Присела на забор и помотала клювом. Мужчина несколько мгновений смотрел на птицу, потом бросил тюфяк и, неуклюже переваливаясь, побежал к лесу.

Его ухода никто не заметил, только один из деревенских, лениво набивавший на пару с рыжим тюфяки, медленно повернулся в сторону беглеца, открыл рот и не закричал. Он рассеяно и очень медленно оглянулся на брошенный тюфяк, словно не понимая, куда делся его товарищ, подобрал недоделку и принялся её набивать.

Беглец, задыхаясь и переваливаясь, выбежал из деревни. Путь шел под горку, и он быстро добежал до подрубленной опушки за ручьём. Птица уже ждала его на одной из веток.

— Куда дальше? — хрипло выдохнул рыжий. Птица молча соскользнула с ветки и вывела беглеца на подмёрзшую дорогу. Убедившись, что он всё верно понял и побежал в нужную сторону, птица вспорхнула над деревьями и распалась туманом.

Моё сознание вернулось ко мне, и я с шумом вздохнула, приходя в себя в кресле автомобиля.

Утром я проснулась рано, выскользнула из-под руки Андара, перелезла через Бегейра. Намедни я закрыла храм сразу после обеда, забрала мальчиков со всех дежурств, и остаток дня мы провели втроём. Собирали вещи, прощались, строили какие-то планы, как нам встретиться после, обменивались адресами и ящиками, просто любили друг друга. Было так хорошо, что я не плакала ночью, и проснулась без боли.

Признаться, я так устала страдать, что теперь практически ничего не чувствовала.

Бегейр, как всегда, проснулся слишком не вовремя.

— Уверена, что это нужно? — спросил он, приподнявшись на локтях и глядя на меня, застывшую одной ногой в рейтузах. Андар, как всегда, беспробудно спал. Поднять его перед рассветом могла только тревожная сирена.

— Уверена. Так надо, — я развернула рубашку.

Бегейр тряхнул головой и сел. Я тихо охнула, когда он оказался рядом и обнял меня, сжав так, что из лёгких выдавило почти весь воздух. Я хлопнула его по плечу, и Бегейр немного разжал руки.

— Лучше выспись. Тот хмырь сам выбрал свою судьбу. Ему говорили не соваться в лес? А ему всё гибернийские камни подавай. Ну, вот пусть и жрёт их от души.

— Злой ты, — вздохнула я. Бегейр был человеком суровым и надёжным, как топор. Я долго не могла понять, что может быть общего у двух таких разных людей, как Анд и Бегейр, и как вообще из всех тысяч живущих людей они наткнулись именно на друг друга, а потом и на меня.

Но однажды мы отмечали осенний излом и возвращение Бегейра из отпуска в Альдари, и Андар в порыве пьяной честности признался мне, что на самом деле он сумел получить школьный аттестат только в девятнадцать лет, а выпускные экзамены в положенные семнадцать лет бездарно провалил, не набрав даже минимального бала.

Я, отличница, умница, гордость сначала монастырской школы, а потом и университета Альдари, пришла в ужас. Я влюбилась в неуспевающего! Воображение мгновенно нарисовало всю глубину моего падения, осуждение брата и ужас тётушки, моё ужасное будущее, наполненное страданиями и безденежьем.

Положение спас Бегейр. Он прокашлялся и принялся рассказывать про их общего с Андом знакомого по учёбе, которого он встретил на побывке. Знакомый этот семь лет назад попал в штрафную роту во Льдах за торговлю наркотиками и был выбарабанен из Ордена с позором. Бегейр бодро описал цветущий вид знакомого и радость его возлюбленной, которая семь лет ждала его в Альдари.

— Они счастливы, — подвёл итог Бег.

И в тот момент я поняла, и за что его люблю, и что в жизни бывают вещи, куда более ужасные, чем исправившийся неуч и даже чем я.

А потом уже, на трезвую голову, вспомнила, что мне, как сестре Тиары, вообще не положены ни муж, ни жена, разве что сама Богиня не обратит на меня свой взор. Поэтому я поступила так, как поступала всю жизнь: успокоилась и поплыла по течению жизни. Этот способ меня ещё ни разу не подводил, куда-нибудь я да приплывала.

— Я не злой. Я реалист, — Бегейр тихо покачивал меня в руках. Я чувствовала его запах, тепло тела и реакцию плоти на мою близость. Ухо обжигало мерное дыхание. Ощущения такие родные — и я вот вот их лишусь! — У тебя какие причины спасать идиотов?

— Мой долг.

— Перед кем? Перед Тиарой? Хочешь сказать, ей нужны такие?

— Не знаю, может и нужны. А у меня есть долг перед моей совестью, потому что я могу ему помочь, я могу это сделать просто встав пораньше, и я не хочу потом мучиться совестью, что не помогла нуждающемуся.

— И в чём этот хмырь нуждается?

— Да пофигу на него, на самом деле. У него семья осталась, дети. Вот их жалко.

Бегейр медленно кивнул. Как и я, он был сиротой. Правда, осиротел он совсем малышом, и был усыновлён достойной и любящей семьёй, но год мытарств по приютам помнил до сих пор.

Он медленно кивнул, развернул меня и взял моё лицо в ладони.

— Успеешь вернуться до отправки поезда?

Я кивнула. Потом сумела выдавить “Постараюсь”.

Бег поцеловал меня в лоб и лёг досыпать.

Сознание вернулось в тело, усаженное на пассажирское кресло вездехода. Лир заботливо сложил мне руки на животе, на ноги накинул брезентовый чехол и опустил уши зимней шапки. Хороший он парень!

Вернулась я вовремя. Ноги уже начинали замерзать. Здесь, в лесу, всё ещё было темно — Извечный Огонь зажигался низко, сперва освещая Перевалы и ту сторону земли. Лир нарезал круги вокруг автомобиля прямо по грязи, но, как я и просила, от автомобиля не отходил.

… бутерброды ещё все сточил, вон корзинка пустая стоит…

Возвращение в тело вышло немного болезненным. Мышцы задубели, мозг включался тоже как будто с трудом, неохотно, с почти слышимым треском и дребезгом, как не отрегулированный двигатель. Его первые сигналы заставили мышцы в икрах и плечах болезненно и бессмысленно сжаться. Я вздохнула и едва не свалилась с кресла. Лир придержал меня, пока я не проморгалась.

— Ну что? — спросил он.

— Скоро будет. Дай чаю, — хрипло попросила я.

Лир налил мне в стакан из термоса, я залпом выпила. Ууух, тепло! Я пошевелила пальцами на ногах. Ничего, не отмёрзли. Настроение немного поднялось.

— А он добежит до нас в темноте?

— Да, там всё видно, — я подумала. — Вроде не должен никуда по пути деться. Всё ещё спит.

Мы умолкли. Лир неплохо прижился в крепости, не чудил, не глупил, в ссоры и драки не вступал, вёл себя выше всяких похвал и особо не выделывался. Рахаил тоже был крайне доволен новеньким, а глубже я пока в их отношения не лезла.

Лес готовился к зиме. Часть птиц улетела на зимовье за перевалы. Оставшиеся умолкли и попрятались по гнёздам или уже отправились в спячку. Стояла пронзительная тишина, нарушаемая только шуршанием моих сапог по дну машины и хлюпаньем грязи под ногами Лира.

— И где он?

— Идёт, — я приподнялась на кресле и пригляделась к деревьям. Мы остановились около гибернийского камня перед поворотом к Берлоге. Камень, неподвижный и безжизненный, не давал мне покоя своим мнимым спокойствием. Рядом с гибернийскими камнями всё было странным и непонятным, даже если ничего не происходило, а они ничуть не изменились с последнего осмотра.

Лир посмотрел на меня и оглянулся на дорогу, уходящую к Берлоге. Вдали между голыми стволами мелькнуло движение. Орденец всё сразу понял, запрыгнул на водительское место и завёл мотор. Под капотом вспыхнуло синим. Пришлось ждать ещё минуту, прежде, чем послышалось хлюпанье лыковых лаптей по грязи.

Мейндец бежал, задыхаясь и хватая ртом воздух. Нас он заметил не сразу, только когда Лир его окликнул, и выпучился так, словно увидел привидение. Я вернула крышку-стакан на термос и указала беглецу на диван позади нас.

— Быстро залезай и молчи, — мейндец послушался и кое-как влез в машину, мешком завалившись в щель между диваном и спинками наших кресел. Лир, поняв, что пассажир на борту, вывернул руль. Он лихо развернул машину на пятачке около камня и помчал к перевалу.

Я, убедившись, что погони пока нет, протянула руку в щель между спинками кресел и нащупала плечо беглеца. Тот схватил меня за пальцы и что-то затараторил, сглатывая половину звуков. Я освободила руку и нащупала его лоб.