Молодость Людовика ХIV

Мар. Но для занятия такого места необходимо, чтобы эта женщина была любима и знала бы об этом наверное.

Кор. А что нужно для короля, чтобы доказать свою любовь?

Мар. Во первых, когда она на охоте, повсюду следовать за нею, а не отправлять ее на тот край леса, чтобы… не знаю с какою целью… оставаться здесь одному.

Кор. Неужели я имел счастие возбудить вашу ревность?

Мар. Для вас это было бы счастием, государь, но зато — великим несчастием для меня!

Кор. Почему же? И каким образом мое счастие могло бы обратиться в несчастие для вас? Вы вечно говорите мне о моем могуществе, о моем скипетре и о королевском венце. Увы! Лучший венец, дарованный Богом своим избранникам — это венец любви! Только он освежает и молодит носящее его чело!

Мар. А, если бы вы искренно и открыто просили этого венца у той, которая может вам его дат? Кто вам говорит, что "вы получили бы отказ?

Кор. А кто мне скажет, лично ли мне дается этот венец или только королю? (Начинается дождь. Король укрывает Марию своею шляпою и подводит ее под дуб св. Людовика. Остальные охотники появляются в глубине сцены. Увидав короля и Марию, они не смеют садиться в экипажи и на лошадей и понемногу группируются до конца явления.) Кто мне докажет, что ее тщеславная любовь не пожертвовала другою любовию, нежною, скрытою, более завидною в своей безызвестности и тайной нежности, чем та, которая выставлена ею на показ? Есть минуты, когда я плачу о том, что родился на троне и желал бы сделаться последним из моих подданных… Тогда, если бы такие прелестный уста, как ваши, сказали бы мне: Людовик, я люблю тебя! О! Тогда я знал бы, наверное, что это не притворно.

Мар. Вы полагаете, государь, что и полюбившей вас женщине не придется испытывать тех- же мучений, как и вам? Когда бы вы были последним из ваших подданных, были бы несчастливы и бедны, та, которая согласилась бы разделить вашу нищету и несчастие, знала бы, что будет вознаграждена за свою преданность, знала бы, что имеет надежду и право быть любимой, что никакой министр не придет нашептывать о пользе и требованиях государства, что никакая мать не станет напоминать своему сыну о гордости королевской крови. Любить простого смертного, государь, это — сделаться его подругою на всю жизнь, любить короля, это — быть однодневной любовницей, минутною забавою, мимолетным капризом. Это делать то, что мы оба делаем в настоящую минуту: забываем о небе с его грозными тучами, о раскатах грома и о льющемся дожде, чтобы насладиться кратковременным счастием, которое, быть может, также быстро исчезнет, как м эта на горизонте молния. О! если бы женщина почувствовала, что может увлечься таким молодым, красивым и могущественным королем, как вы, и если бы она имела бы хоть тень, хоть тень рассудка в голове, то, конечно, не дала бы развиться этой любви, не позволила бы ей овладеть собою, а собственными руками, беспощадно, вырвала бы ее из сердца! (Мазарини показывается в гроте и прислушивается.)

Кор. А если бы король был уверен в этой любви, разве бы он посмотрел на то, что любящая его женщина не носят громкого имени? Нет! Выслушайте меня, Мария. Я король и твердо решился, всякому, кто будет мешать моим замыслам, то же самое сказать, что я сегодня утром сказал парламенту: «я хочу! я король!» И министры, мать, Франция, Европа, — все должно будет подчиниться моей непреклонной воле. Но для этого надо, чтобы меня любили. Пусть я почувствую, что эта любовь сильна, глубока, вечна; пусть полюбившая меня женщина будет такою юною, чистою и прелестною, как вы. Мария, и я скажу этой женщине: «вот мое сердце!» и я скажу Франции: «вот ваша королева»!

Мар. О, государь, государь! Право, можно с ума сойти от таких обещаний. Но нет, нет!. Ведь вас уже любила M-me де Фонтенак.

Кор. Она была замужем.

Мар. Вас любила сестра моя, Олимпия…

Кор. Я в это время был еще ребенком.

Мар. Наконец, графиня де-Ля-Мот!

Кор. Но я ее не любил.

Мар. Но я… и, государь!.. О, Господи, Господи!

Кор. Вы, Мария, вы другое дело. (Удар грома,) Вас я люблю. (Становится на колени.)

Мар. (в полном упоении) Ах! (Опомнившись, смотрит в глубину сцены.) Ваше величество! Ради Бога! встаньте, замолчите, на нас смотрят, могут услышать.

Кор. Эх! Что мне за дело! Пойдемте со мною под руку, Мария, и смело смотрите всем в глаза.

ЯВЛЕНИЕ 10-е.

Король, Мария, Филипп, Мазарини (спрятавшийся), все участники в охоте. (Если возможно, то на сцене выводятся и гончие собаки).

Кор. Господа, пора садиться в экипажи. Гроза, кажется, прошла (вдали слышен раскат грома) п вот последний раскат грома…

Фил. (тихо королю). Поверг моего братца к ногам Марии Манчини со словами «я вас люблю». (Все удаляются.)

Маз. (на половину высовывается из грота и следит глазами за королем и Мариею. Вот и чудесно! Я думаю, что мой миллион принесет мне побольше десяти процентов!

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ.

В покоях Мазарини. В глубине спальня кардинала; впереди гостиная с тремя дверями и одним окошком.

ЯВЛЕНИЕ 1-е.

Мазарини, Гено.

Маз. (приходя из задней комнаты, опираясь на руку Гено). Слушайте же, Гено. Отправляйтесь сейчас же в путь, Принц очень болен; вылечите его, Гено, но только, пожалуйста, не торопитесь. Быстрые лечения никогда не бывают верными, Вы имеете отпуск на один месяц… даже на два. Поняли меня, Гено?

Гено. Прекрасно понимаю, кардинал.

Маз. Я, конечно, буду получать извещения о принце?

Гено. Через какой срок угодно?

Маз. Да мне бы угодно было получать их ежедневно.

Гемо. А как же вы сами в это время…

Маз. Обо мне не беспокойтесь, милейший Гено; никогда я себя так хорошо не чувствовал, как теперь. Идите, Гено, идите, мой друг. (Гено кланяется и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 2-е.

Маз. (один). Прекрасно! Во время двухмесячного постепенного выздоровления принца, я успею получить известия из Испании и, смотря потому, как угодно будет Богу решить в Мадриде, мы примем наши меры здесь,

ЯВЛЕНИЕ 3-е.

Мазарини, Бернуэн.

Бери. Monseigneur!

Маз. Это ты, Бернуэн?

Берн. Так точно, кардинал. (Тихо.) Гито ожидает.

Маз. Ага! добрейший Гито! Пусть войдет. Ты знаешь, что я всегда для него дома.

ЯВЛЕНИЕ 4-е.

Те же, Гито.

Маз. Здравствуйте, Гито, здравствуйте, мой друг.

Гито. Вы изволили меня спрашивать?

Маз. Да. Хочу переговорить с вами о нескольких вещах.

Гито. Весь слух, кардинал.

Маз. Прежде всего скажите, отчего вы так редко упоминаете о своем племяннике Коменжо?

Гито. Мой племянник все так же ваш покорный слуга и слуга королевы… Кого прикажете арестовать?

Маз. (будто не слышит.) Вы продолжаете получать от него известия?

Гито. С каждым курьером, приезжающим из Португалии,.. И кто же он, парламентский сутяга или дворянин?

Маз. (не отвечая). Мне казалось, что был разговор о его женитьбе на вашей прелестной дочери? Вы знаете, мой друг, что, если эта свадьба состоится, то король пожалует сто тысяч ефимков и лично подпишет брачный контракт.

Гито. Я буду очень признателен его величеству… Где же предписание?

Маз, Ты, кажется, воображаешь, что тебе придется кого-то арестовать?

Гито. Очень понятно! Когда призывают начальника королевских мушкатеров, когда ему обещают сто тысяч ефимков для дочери (в сторону) обещают, но не дадут…, (громко) значит, в нем сильно нуждаются.

Маз. Ты прав в том смысле, что ты мне нужен; но ошибаешься, думая, что дело идет об аресте.

Гито. Ого! Так зачем же меня признали?

Маз. Ты предупредишь одного иностранца, который скрывается в гостинице «Павлина», что я знаю, что он здесь,

Гито. Понимаю. Вы знаете, что он здесь и желаете…

Маз Желаю, чтобы он выехал из гостиницы.

Гито. А может он выбрать себе другое жилище в Венсене?

Маз. Нот видишь ли, я хотел бы, чтобы он не только покинул гостиницу, но и самый Венсен. Если это его не слишком обеспокоит.

Гито. Ага! И возвратился бы в Париж?

Маз. Гм!. Париж что-то очень близко к Венсену. Гито, а мне хотелось бы, чтобы он тоже покинул и Париж, …Если его и это не слишком огорчит.

Гито. Какое местожительство будет ему назначено во Франции?

Маз. А! Желательно было бы, чтобы он вдобавок оставил и Францию…, если ему это не причинит слишком большого неудовольствия.

Гито. Другими словами, он присужден к изгнанию?

Маз. Ничуть! Я только отсылаю его туда, откуда он прибыл,

Гито. А если он не захочет уехать?

Маз. Если не захочет?

Гито. Да.

Маз. Тогда, понимаешь ли, Гито, это будет другое дело. Придется употребить силу… но не иначе, как с величайшими знаками уважения.

Гита. Позвольте, однако! Значит, это знатный вельможа?

Маз. Да, он знатный, Гито.

Гито. Знатнее князя Лонгевиль?

Маз. Знатнее.

Гито. Знатнее принца Конде?

Маз. Знатнее.

Гито. И знатнее герцога Бофор?

Маз. И его знатнее.

Гито. В таком случае, это, должно быть, какой-нибудь король.

Маз. Как тебе сказать: он король, а вместе с тем и не король. Понимаешь, Гито?

Гито. Нет, не понимаю.

Маз. По твоему, Гито, что дает власть? Факт или право?

Гито. Конечно, право.

Маз. Ну, а я не совсем такого мнения. В моих глазах, например, настоящий английский король никто другой, как Ричард Кромвель, по крайней мере, до тех пор, пока Монк не решит иначе.

Гито. Значит дело идет о короле Карле II-м?

Маз. Именно! Ты видишь, Гито, что нельзя достаточно рекомендовать тебе быть учтивым и почтительным; ведь он все-таки внук Генриха IV, племянник королевы Анны, двоюродный брат короля… А потому, ты посадишь его в хорошую карету, запряженную отличными лошадьми, а сам сядешь подле него… но только по левую сторону, непременно по левую. Надо соблюдать этикет; напротив же вас на передней скамейке, помести двух офицеров из дворян, постаравшись выбрать самых любезных собеседников. И, вот, таким-то образом ты его довезешь, Гнто, до самой голландской границы.

Гито. А королева? Король?

Маз. Совершенно напрасно им об этом сообщать; это бы их, вероятно, огорчило.

Гито. А знаете ли, что говорят про нашего короля?

Маз. Нет.

Гито. Не может быть!

Маз. Я не любопытен.

Гито. Про него говорят, что как бы вы, кардинал, ни хитрили, но не можете скрыть от него ни одного из ваших поступков.

Маз. И ты этому веришь, Гито?