Жаркая осень в Акадии

Насколько они сумели разглядеть, вход был один, и это было весьма странно. Обычно в подобных фортециях было как минимум два портала. Разведчикам не удалось разглядеть, что находилось между первым забором и насыпанными валами, но Хас предполагал худшее, а именно ров с водой.

За три дня наблюдения офицеры составили схему постов и расписание смен караулов, посмотрели, как осуществляется пропуск внутрь крепости, но ни на йоту не продвинулись к мысли, как захватить его малыми силами. Пеммикан и вода уже подходили к концу. Ещё день, максимум два, и придётся сворачиваться и уходить.

Влад перевернулся на другой бок и подтянул к себе «фридолинову» винтовку. Руки скучали по пулемету – Динго был убежденным пулеметчиком и искренне считал, что группа спецназа состоит из пулемётчиков и всех остальных, кто носит их БК на выходе. Жаль, что «красавчика»[67] пришлось оставить в схроне, как и все остальное оружие и снаряжение группы. Все офицеры были одеты в индейскую одежду из оленьих шкур, легкую и удобную, а на ногах у них были мокасины.

Влад ещё раз вздохнул, обнял винтовку и прикрыл глаза. Когда нечего делать, разведчик либо ест, либо спит. Поскольку с едой напряг, то остаётся спать…

К исходу пятого дня Хас, пошушукавшись с Лёней, дал команду на съем группы. Как Влад понял из обрывков разговоров, какие-то намётки плана у Самума в голове сложились, но до окончательного решения было ещё далеко. Группа построилась в походный порядок, выдвинула боковые и головной дозоры, и бодро порысила в обратный путь…

19 октября 1755 года.

Акадия, избушка у реки Тидниш

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Неделю назад Хас в этой самой избушке познакомился с «лесным бегуном» Жаном Ленуаром, который ныне служил у секунд-майора Шарля Дешампа де Буаэбера де Рафто. А ныне тот самый секунд-майор с гроздью имён – а ещё, как Хасу успел рассказать Аристид дю Буа, самый настоящий аристократ и будущий наследник титула маркиза – сидел напротив Хаса, одетый не в шелка и бархат, а в примерно такую же замшевую индейскую одежду, что и сам Хас. А ещё в избушке находились Ленуар и Лёня – больше в неё попросту не помещалось.

Француз не знал ничего про события на Мононгахеле и был весьма приятно удивлён новостью о том, что армия генерала Брэддока была полностью уничтожена. А вот слухи о том, что на острове Святого Иоанна появились какие-то люди, которые якобы создавали некую «армию Акадии», до него дошли – но, пока к нему не прибыл Ленуар с новостью о том, что он познакомился с этими таинственными людьми, он в это не особенно-то и верил. По его словам, слишком много ходило различных слухов, как правило, не подтверждавшихся.

Зато известие о том, что эти люди должны вернуться к избушке в ближайшее время, заставило его действовать – и он в сопровождении Ленуара немедленно направился сюда и дождался прибытия группы Хаса.

Разговаривали они на некой смеси английского и французского – Буаэбер английский знал весьма посредственно, Ленуар получше, но именно на уровне торговца – ведь он много лет торговал с английскими и немецкими переселенцами в английской части Акадии. Зато и Хас, и Лёня успели несколько подтянуть язык Вольтера за время, проведённое в Квебеке и на острове Святого Иоанна.

Обычно французы предпочитали сначала вдоволь поговорить о погоде, о здоровье, о винах и так далее. Но Буаэбер сразу перешёл к делу. Француза, которого Хас для простоты попросил разрешения называть просто Шарлем, интересовало буквально все: что произошло на Мононгахеле и на Ниагаре, что происходит на острове Святого Иоанна, какими силами располагает Хас и, главное, каковы у него дальнейшие планы. Про события у форта Дюкень и про засаду на пути в Квебек Самум рассказал достаточно подробно, а вот про собственные силы и дальнейшие фразы отделался общими словами и туманными намеками. Доверяй, но проверяй.

Но будущий маркиз задумался, а затем неожиданно спросил:

– Мсье Хас, или я очень ошибаюсь, или вы здесь с разведывательной миссией, и в ваших планах усложнить жизнь нашим английским «друзьям», захватившим форт Босежур?

– Именно так, Шарль. Более того, мы намереваемся в ближайшее время отбить и этот форт, и форт Гаспаро у неприятеля.

– Вот, значит, как… – И он задумался.

Но вместо ожидаемых фраз о том, что это невозможно, он неожиданно спросил:

– Господа, а мои люди могут вам чем-нибудь помочь?

– Можете, Шарль. Босежур мы, надеюсь, возьмём своими силами. А вот при Гаспаро, как мне кажется, ваша помощь была бы очень кстати. Тем более, по рассказам мсье Ленуара, – он кивнул в сторону бывшего «лесного бегуна», – у вас и у самих были такие планы.

– Буду очень рад, если вы позволите мне поучаствовать в этом деле.

– Тогда слушайте…

Договорившись о дальнейших шагах и планах, офицеры пожали друг другу руки, и каждый двинулся в свою сторону – Хас и Леонид к ожидавшему их кораблю, а французы к привязанным у кромки леса лошадям. Погруженный в свои мысли, Хас шёл и мурлыкал под нос песенку «война – работа спецназа», что было явным признаком его задумчивости… А Лёня, чтобы не отвлекать Хаса, шагал молча и думал о том, как претворить в жизнь то, что только что обсуждалось в избушке.

25 октября 1755 года.

Акадия, избушка у реки Тидниш

Капитан-лейтенант, а ныне майор Леонид Зинченков, позывной «Удав»

Лёня уже в третий раз сидел в этой избушке и начинал думать, что он к ней потихоньку привыкает. Она уже стала казаться ему какой-то родной, что ли… Вторая встреча с майором Шарлем (в остальные имена и титулы Лёня даже не вникал) была уже предметной. У Хаса сложился замысел захвата Босежура, дело оставалось за малым, сиречь за реквизитом. И пока Лёня не спеша пил с Жаном принесённый с собой травяной чай, Хас с Шарлем обсуждали детали.

Хас сидел на низком стуле, лицом к двери. Давняя привычка, которая вырабатывается у офицеров соответствующего профиля годами пиратской жизни… Томагавк был прислонен к ножке столика, карабин стоял в углу, за плечом Самума. Но Лёня наметанным глазом видел, что и карабин, и топорик стоят так, что Хас при необходимости мог бы их подхватить, не слезая со стула.

Хас просил у Шарля французскую военную форму. Требовалось ни много ни мало, а около сотни комплектов.

Майор Шарль задумчиво повертел в руках стаканчик чая и сказал:

– Друг мой, в нашем распоряжении остался один склад, до которого англичане пока не добрались. И он, кстати, недалеко от этих мест. Мы думали, там будут запасы пороха или, на худой конец, провизии. Но там оказались как раз-таки запасы формы, шанцевого инструмента и ещё какой-то мелочи…

– Будьте любезны, посмотрите, пожалуйста, – настойчиво попросил Хас. – Если она там есть, вы нам очень поможете.

– Могу я и мои люди принять участие в вашей кампании?

Хас откинулся на стульчике. Он очень хорошо помнил одну из основных аксиом спецназа: «Командир группы должен быть трусом. Он должен бояться идти в бой с неподготовленными людьми». А Шарль и его люди не были подготовлены к тому, что задумал Хас.

– Не в этот раз, Шарль, – мягко сказал Самум. – Операция уже спланирована, все роли уже расписаны. Менять сейчас что-либо не только не имеет смысла, но и может навредить нашему замыслу. Тем более что форт Гаспаро мы будем брать практически сразу после Босежура, и там нам очень пригодится ваша помощь, – поспешно добавил он, видя обиду в глазах майора.

Надо отдать должное французу, он совладал со своими эмоциями. Кивнул Хасу, и они продолжили разговор.

Лёня прихлебывал чай, слушал болтающего Жана и думал, что они не такие уже и чужие в этом мире. И эта сцена в избушке кажется ему уже чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Конечно, парни скучали по семьям, у кого они были, скучали по тому миру, который остался в прошлом (или в будущем?), но все уже вписались в местные реалии, перед ними была цель, и они планомерно шли к этой цели…

2 ноября 1755 года.

Форт Кобекид, Новая Шотландия

Подполковник Роберт Монктон, командующий английскими войсками в Северной Акадии

Я сидел на крыльце нарядного красного дома – вряд ли его бывший хозяин полагал, что строит штаб-квартиру для английского командования – и наблюдал, как пленные французы возводят стену вокруг Кобекида. Домики французов я приказал превратить в казармы для регулярных войск, а колониалам строить своё жильё, если они не хотели жить в палатках. Но после того, как две недостроенные казармы рухнули, покалечив полторы дюжины этих увальней, я принял решение пригнать несколько сотен французов из ещё не очищенных поселений – если кто-нибудь из них погибнет, невелика потеря, да и людей, умеющих плотничать, среди них было немало. Их жёны готовили еду, для них и для нас, а нередко и скрашивали наш досуг. Дети постарше им помогали, а те, кто не мог это делать по возрасту, были нашими «гостями» в одном из сараев – сначала я хотел их отпустить, но потом понял, что более действенного рычага воздействия на лягушатников трудно себе представить.

В первую неделю тридцать или сорок французов – как правило, тех, у кого не было семей – смогли бежать из Кобекида, – десяток из них мои люди смогли подстрелить, но не более того. После этого я сообщил колониалам, что, если казармы не будут построены, им придётся зимовать в палатках – и что я даю им полную свободу действий по отношению к лягушатникам, которые посмеют бежать либо просто будут работать спустя рукава. И после нескольких показательных казней – а нередко нерадивых французов попросту забивали до смерти либо калечили – качество работы резко возросло, и Кобекид превратился в крепость. Через три-четыре недели всё будет закончено, после чего мы оставим пару десятков плотников, печников, кровельщиков и других ремесленников, а остальных выгоним на лёд Кобекидского залива, который к тому моменту уже должен будет сформироваться – пусть идут, куда хотят. И если кто провалится, ну что ж, сами французы говорят, à la guerre comme à la guerre – на войне как на войне.

Да, не так давно я и сам был сторонником более мягких мер. Два года назад, в первую мою командировку в эти места, немецкие поселенцы в Луненбурге устроили мятеж. Вице-губернатор Чарльз Лоуренс – в честь которого был назван недавно сожжённый форт – потребовал «самых решительных и жестоких мер» против «зарвавшихся колбасников, которым была оказана милость и разрешено было поселиться на землях его величества». Я вместо этого провёл расследование и выяснил, что новый фискальный агент того района – уже запамятовал, как его звали – требовал с них почти в три раза больше налогов, чем было положено. Разницу он, естественно, клал в свой необъятный карман, не забывая делиться с вышестоящими – почему иначе Лоуренс был столь недоволен, когда я восстановил справедливость?

Но вскоре я понял, что всё же совершил ошибку, – после этого и другие, в первую очередь французы, решили, что им теперь всё дозволено, и война отца Ле Лутра возгорелась с новой силой. Да, если бы мы не взяли Босежур и Гаспаро, она продолжалась бы до сих пор… Так что с тех пор меч правосудия в моих руках карает неотвратимо. Ведь моя задача – соблюдать интересы правительства его величества, а не проявлять неуместную заботу о его врагах. И в данной ситуации я не собираюсь ни кормить лягушатников и их семьи, ни дать кому-либо из них возможность доложить врагу о наших планах. Имеющих все шансы на успех, кстати.

Полторы недели назад я получил голубя от Пишона. Когда мы захватили Босежур, нам досталась и тамошняя голубятня с двумя дюжинами почтовых голубей. Две пары я передал лягушатнику на случай непредвиденных обстоятельств. И недавно два из них – их всегда запускают парами на случай, если один не долетит до цели – доставили мне следующее.

Лягушатник докладывал, что в Луисбурге со дня на день ожидают прихода флотилии из Франции с солдатами на борту – точное количество пока что не установлено, но, по информации его агента в Луисбурге, их будет не менее полка, а то и два. Большая часть из них вскоре уйдёт на остров Святого Иоанна. Откуда это ему известно, он не написал, но он рассказал в своё время, что у него имеются агентессы в обоих «салонах» столицы Королевского острова. Полагаю, что информация от них. Можно ли ей верить? В прошлый раз именно эти дамы сообщили человеку Пишона, что находящиеся там солдаты не готовятся к отплытию. Следовательно, подкреплений для Гаспаро и Босежура можно было не опасаться. Именно поэтому я распорядился начать боевые действия – и, как видим, не прогадал.

Была и менее приятная новость. Связного Пишона опознали и забили до смерти, что меня не удивило. Два раза лягушатник просил меня посодействовать освобождению некого Мишо, уличённого в надругательстве над мальчиками, – по его словам, ему известно, что этот Мишо извращенец, но он – его связной. Так что убили его, я не сомневался, родственники либо соседи одной из жертв. Но именно поэтому Пишон написал, что ему пришлось задержаться, чтобы наладить связь со своими людьми на обоих островах.

Всё бы ничего, но у меня нет никакой возможности связаться с Пишоном, разве что послать к нему своего человека. Сначала я собирался поступить именно так, но потом подумал, что Пишон уже выполнил свою основную задачу, да и людей, которые были осведомлены о его миссии, можно было пересчитать на пальцах одной руки. И все они были мне нужны именно здесь, в Кобекиде. А Пишон пообещал вернуться ещё до окончания ледостава, не позднее середины декабря – так что у меня будет время поспрошать его до прибытия лягушатников и этих русских. А затем и устроить незваным гостям радушный приём.

2 ноября 1755 года.

Река Тидниш, Акадия

Лейтенант Аластер Фрейзер, Шотландские скауты

Вышли из Порт-ля-Жуа мы вечером, при свете звёзд и четвертинки луны. В строю находились пять кораблей – первым шёл «Грозный», за ним два баркаса, недавно принадлежавшие контрабандистам, и «Алуэтт», единственный наш «купец», недавно вернувшийся с Королевского острова. А замыкающим шёл наш «Ереван», в девичестве «Сен-Жан», который англичане превратили в «Бобра».

Попал он к нам не так давно при достаточно курьёзных обстоятельствах. Когда «Грозный» возвращался с рекогносцировки форта Босежур, недалеко от Тидниша ему повстречался тот самый «Beaver», он же «Бобр», которого выслали из Гаспаро на поиски «Барсука», – а «Грозный» шёл тогда под английским флагом и с английским же названием на корме.

Ничтоже сумняшеся, англичане позволили партии «своих» взобраться на борт, после чего «Бобра» постигла участь «Барсука», с той разницей, что команда практически сразу же задрала лапки кверху – и, за исключением пары возмутителей спокойствия, ныне пребывает в Порт-ля-Жуа в целости и сохранности, разве что под замком. А переименованный «Бобр» вошёл в состав нашего флота – кого-кого, а людей, умеющих обращаться с парусами, среди беженцев было достаточно.

Наш караван, пересекая Красное море в относительно лунную ночь, был составлен таким образом, чтобы любое патрульное судно приняло нас за двух англичан, эскортирующих захваченные французские суда. Увы – или к счастью – в море, кроме нас, не было никого, хотя в устье реки Тидниш мы входили уже перед рассветом. Выгружались мы, впрочем, сразу после десанта с «Грозного» – и там, и у нас было по восемьдесят человек, не считая команду. Потом шли баркасы – на один смогли впихнуть двадцать пять, на другой еле-еле влезло пятнадцать – и около сотни на «Алуэтт». Высадив нас, корабли отправились обратно в Порт-ля-Жуа – двум «близнецам» предстоят дальнейшие операции, «Алуэтт» пора в последний вояж на Королевский остров, а баркасы останутся на приколе до весны – в этом году дыхание зимы почувствовали все, температуры резко упали, а это значит, что не за горами нористеры – северо-восточные ветры ураганной силы, с которыми и «Алуэтт» или «близнецам» справиться проблематично, а для баркасов это верная смерть.

Отдыхали мы ночью во время перехода через Красное море, поэтому сегодня мы немедленно двинулись в путь – нам предстоял путь более чем в двадцать километров, русских мер длины – это примерно соответствует пяти парижским лье. Причём именно моим скаутам предстояло идти в дозоре вместе с Аристидом и русскими.

Места эти, по рассказам Аристида, и раньше были пустынными, теперь же англичане сожгли и немногие акадские хутора, и микмакские деревни, а их жителей либо поубивали, либо прогнали. Так что почти всю дорогу к форту Босежур мы не видели ни одной живой души – если, конечно, не считать оленей, лосей и зайцев, а пару раз – и волков, и даже одинокого медведя, которому встреча с нами улыбалась ещё меньше, чем нам. Шли мы сквозь нескончаемые леса – в основном широколиственные, хотя в более холмистой местности мы нередко видели столь знакомые нам по Аппалачам тсуги[68]. К вечеру вышли на небольшую поляну, Аристид поднял руку, и мы остановились.

– Для тех, кто здесь впервые – за этим кряжем и находится Босежур.

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Одна из арабских республик

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас ехал на «Тигре» к соседнему блоку. Заводченко послал его к «соседям», потому что очередные сведения о наступлении противника из категории «слухи» стали стремительно переходить в категорию «реальность». Все признаки этого были налицо: во-первых, местные «союзники» стали потихоньку сбегать, простите, тактически маневрировать в направлении собственного тыла; во-вторых, участилось движение машин на позициях противника, подвозили боеприпасы и людей; в-третьих, по всем сводкам, а, главное, по собственным радиоперехватам прошло, что «душки» все-таки планируют отжать территорию.

На блоке не было тяжелого вооружения, а весь «тяжеляк» группы (ПТРК, АГС и НСВ)[69] не «плясал» против духовских «тачанок»[70].

У соседей на блоке обнаружился танк. Даже два. Но в одном был полностью российский экипаж. Самум подошёл к старшему сержанту, командиру танка, курившему, сидя на броне:

– Приветствую, джентльмены. Огоньком не выручите при оказии? Сорока на хвосте принесла, что «душки» очередное наступление планируют и даже вроде как наконец-то сходят в него. А у нас «тяжелого» на блоке нет.

Сержант не спеша оглядел Хаса с ног до головы – кепка, борода, плитник 5.11[71], обвешанный подсумками с магазинами и гранатами, боевой пояс, на котором висит кобура с «Гюрзой», аптечка и подсумки, на левом бедре – платформа с выстрелами к «подствольнику». На ногах немецкие треккинговые ботинки, облегчённые для пустыни. Одет в американский камуфляж мультикамного цвета. В руках «обвешенная» «семьдесятчетверка» с ГП[72].

– Помочь-то можно, – степенно сказал танкист с сибирским говором. – Только на открытом пространстве мы вам недолго помогать будем. До первого залпа из РПГ.

– Варианты?

– Видишь бугорок? – Танкист рукой указал на бархан метрах в тридцати от блока. – Мы за ним стоять будем. Как «душки» подъедут к вам метров на триста-четыреста, ты нам просигналь, от нас это метров семьсот-восемьсот будет. Мы выкатимся, отработаем и опять за барханчик спрячемся.

– А сумеете? – засомневался Хас. – С ходу? По двигающейся технике? Ночью?

Танкист усмехнулся:

– Вы нас сориентируйте, где вы будете и откуда ждёте противника. Мы сдюжим.

Хас достал «джипер»[73] и сориентировался, где находится их блок, где позиции противника и откуда они ждут наступления. Быстро накидал диспозицию танкисту. Сержант привстал на танке, осмотрел горизонт и снова присел.

– Добро. Как противник появится, выйдите по связи на нас, скажите «коробочка, работай», дистанция такая-то, двигаются оттуда туда. Или наоборот. Дистанцию от вас давайте. Мы сориентируемся. Расстояние между нашими блоками мы знаем.

– Добро! – Хас «дал краба» танкисту, уселся в «Тигр» и поехал к своему опорнику…

3 ноября 1755 года.

Перешеек Шиньекто у форта Босежур

Полковник Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Хас вместе со своей сотней укрывался в лесополосе и ждал. Операция по захвату форта Босежур, которую он вначале планировал назвать «Операция „Маскарад“», а потом со свойственным ему чувством юмора назвал «Операция “Ы”»[74], должна была вот-вот вступить в свою начальную фазу.

Самум пристально вглядывался в пространство перед собой, сжимая винтовку. Наконец, он увидел то, что хотел: эскадрон французских драгун, преследующий отряд англичан. Англичане выбежали из леса и со всех ног понеслись в сторону форта. Всадники, которые не так шустро передвигались по лесу, как пешие, на открытом пространстве сразу снивелировали свое отставание, стремительно сокращая дистанцию до «красных мундиров».

Поняв, что им не уйти, англичане развернулись и дали нестройный залп из ружей. Несколько французов упало с коней, и всадники чуть замедлили свой ход. Англичане снова, собрав все силы, понеслись к воротам форта.

Хас переключил свое внимание на Босежур: там, на сторожевых башнях и насыпных валах, за забором стояли люди и внимательно следили за тем, что происходило. Гарнизон крепости состоял из ополченцев, которых в Босежуре насчитывалось около трехсот. Хас рассчитывал, что отсутствие армейской выучки и дисциплины окажется серьезным подспорьем в захвате форта. Теперь же весь план грозил полететь в тартарары. Как там пела Алла Пугачева? – «Фарш невозможно провернуть назад, и мясо из котлет не восстановишь?»[75]

Наконец, группка людей в форте – человек десять-пятнадцать – понеслась к первым воротам, чтобы открыть их и впустить красномундирных солдат под защиту спасительных стен. Одновременно пушки с валов дали залп в сторону французов. Но он оказался неприцельным – ядра зарылись в землю далеко за спинами кавалеристов. «Конечно, – злорадно подумал Хас, – попробуй прицелиться по быстро двигающейся мишени из неповоротливой и тяжелой пушки».

Залп артиллерии словно пробудил второе дыхание в бегущих солдатах. Они обернулись, дали еще один неприцельный залп в сторону французов и, словно игрок в регби с мечом, ломанулись к воротам. Англичан было около полусотни. Видимо, французы подловили на марше и разбили британскую пехотную роту, следовавшую в форт на усиление гарнизона. Пушки выстрелили еще раз, и опять мимо. Хас порадовался, что англичане не догадались оборудовать стрелковые позиции у первого забора – он был предназначен для того, чтобы просто задержать наступающих. Но погоню французы явно проигрывали…

ИНТЕРЛЮДИЯ

20… год. Одна из арабских республик

Капитан-лейтенант Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Подъехав к своему блоку, Хас пошёл к Антохе докладывать о результатах переговоров с танкистами.