Помоги проекту - поделись книгой:
13 (24) января 1742 г. баварский курфюрст Карл Альбрехт, провозгласивший себя после захвата Линца и Праги в ноябре – декабре 1741 г. эрцгерцогом Австрии и королем Богемии, был избран императором Священной Римской империи под именем Карла VII, однако развить успех ему тогда не удалось: уже в феврале австрийцы вторглись в Баварию. 31 мая (11 июня) 1742 г. Фридрих II к ярости своих союзников вышел из войны, заключив в Бреславле прелиминарный мир с Марией Терезией, по которому закрепил за собой завоеванные Нижнюю Силезию и богемское графство Глац. Новое положение вещей было подтверждено Берлинским мирным договором 17 (28) июля 1742 г., подписанным при посредничестве Великобритании. Это позволило России 16 (27) марта 1743 г., не разрывая договора с Австрией, заключить союз с Пруссией ради сотрудничества в польских и курляндских делах[200], а затем 1 (12) ноября 1743 г. по приглашению Австрии и Великобритании, к этому времени начавшей воевать против Франции, «приступить» к Берлинскому договору, т. е. подтвердить переход Силезии под власть Пруссии[201]. Однако уже в августе 1744 г. под предлогом помощи императору Фридрих II снова вторгся во владения Габсбургов, на этот раз в Богемию, причем провел свои войска через Саксонию, хотя и запросив на это разрешение курфюрста, но затем проигнорировав полученный от него официальный отказ. 5 (16) сентября после двухнедельной осады Прага капитулировала.
В Петербурге с большой тревогой следили за тем, как прусский король нарушает Берлинский договор, но предпочитали пока не вмешиваться в конфликт. В это же время Фридрих II предложил племяннику и наследнику Елизаветы Петровны великому князю Петру Федоровичу (1728–1762) как герцогу Гольштейн-Готторпскому присоединиться к направленному против Австрии Франкфуртскому союзу, заключенному 11 (22) мая 1744 г. Карлом VII, Францией, курфюршеством Пфальц и вольным городом Франкфуртом-на-Майне. Официального ответа наследника российского престола не последовало. К концу 1744 г. австрийцам при поддержке саксонцев удалось вытеснить пруссаков из Богемии и заключить договор о союзе с Великобританией, Саксонией и Республикой Соединенных провинций[202].
Поскольку участия России в войне добивались обе противоборствующие стороны, Елизавета Петровна сумела извлечь пользу из создавшегося положения и приступила к решению крайне чувствительной проблемы, доставшейся ей от предшественников, – признания российского императорского титула теми государствами и государственными образованиями, которые болезненно восприняли появление на международной арене еще одной империи, опасаясь изменений в утвердившейся иерархии светских правителей Европы и их церемониальном общении. В 1742 г. российский императорский титул признали Англия и Австрия, в 1744 г. – Франция (верительная грамота посланника Луи д’Юссона д’Алиона от 1 августа 1744 г. была вручена Елизавете Петровне только в феврале 1745 г.[203]) и в 1745 г. – Испания[204]. Речь Посполитая признала императорский титул российских государей только в 1764 г. после избрания королем Станислава Августа Понятовского (1732–1798). Пока на польском престоле находились представители саксонской династии Веттинов, сделать этого не удавалось из‐за противодействия польского сейма, однако курфюрсты Саксонские российский императорский титул признавали, а Фридрих Август II (польский король Август III, 1696–1763) подтвердил его в союзном договоре с Елизаветой Петровной, заключенном 24 января (4 февраля) 1744 г.[205]
Едва ли не самым важным для российских государей было признание их нового статуса Священной Римской империей. Почти два года – с февраля 1742 по январь 1744 г. – Елизавета Петровна через канцлера Алексея Михайловича Черкасского (1680–1742), а после его смерти вице-канцлера А. П. Бестужева-Рюмина и тайного советника Карла фон Бреверна (1704–1744) вела переговоры с Карлом VII о внесении императорского титула в текст кредитивной (верительной) грамоты его представителя в Петербурге, полномочного министра барона Иосифа Марии Николауса Игнаца фон Нейгауза (
4 (15) января 1744 г. Нейгауз вручил Елизавете Петровне свою верительную грамоту, а 27 июля (7 августа)[208] она назначила полномочным министром к императорскому двору посланника в Дрездене, тайного советника графа Германа Карла фон Кейзерлинга (
Покинув в 1726 г. придворную службу, Герман Карл стал ландгауптманом (главой земского округа) Кандау, скорее всего в связи с женитьбой на Агате Элеоноре фон Фиркс, в скором времени родившей ему троих детей. В январе 1730 г. курляндское земство направило Кейзерлинга в Петербург с поздравлениями по случаю восшествия на престол новой российской императрицы Анны Иоанновны. По ее предложению он поступил на российскую службу с сохранением польского подданства, став в июле 1731 г. вице-президентом Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел, а в августе 1733 г. – президентом Академии наук[209]. Назначение было воспринято академиками с энтузиазмом, и за несколько месяцев Кейзерлингу удалось многое сделать для упорядочения научной и издательской деятельности вверенного ему учреждения, в частности увеличить его финансирование[210].
В декабре 1733 г. судьба курляндского дворянина сделала неожиданный поворот, дав ему возможность проявить себя на дипломатическом поприще: в разгар Войны за польское наследство 1733–1735 гг. в чине действительного статского советника и в ранге полномочного министра он был направлен к саксонскому двору в помощь посланнику Карлу Густаву Лёвенвольде (после 1686 – 1735) и немало поспособствовал утверждению на польском престоле нового курфюрста Фридриха Августа II и изгнанию его соперника Станислава Лещинского (1677–1766), избранного королем частью шляхты в 1733 г., но не успевшего короноваться. В Речи Посполитой Кейзерлинг защищал и интересы Бирона, которого по настоянию российского двора курляндское дворянство в 1737 г. избрало своим герцогом. Как пишет И. В. Курукин, дипломат «неизменно оставался одним из самых полезных и доверенных людей фаворита, но при этом не рвался ко двору, сумел сохранить на фоне безудержной лести многих придворных свое лицо и известную дистанцию в отношениях с могущественным приятелем, чьи действия не всегда одобрял. И Бирон эту черту ценил». Их переписка носила доверительный характер[211]. В 1736 г. барон Кейзерлинг получил от Фридриха Августа II орден Белого орла, а в конце 1741 г. (когда курфюрст был викарием Священной Римской империи, т. е. исполнял обязанности императора после смерти старого и до избрания нового) – титул графа Священной Римской империи, который Елизавета Петровна позволила ему принять[212].
Отзыв Кейзерлинга из Дрездена в 1744 г. формально выглядел как повышение, ведь он должен был ехать ко двору императора Священной Римской империи, но на самом деле новое назначение следует расценить скорее как знак недоверия Елизаветы Петровны. Она считала, что «при начинаемом в Польше сейме, для здешних интересов, как по причине Курляндскаго, так и других многих и важных дел, весьма потребно было б тамо гораздо надежнаго министра иметь», и назначила на этот пост русского по происхождению дипломата – графа Михаила Петровича Бестужева-Рюмина (1688–1760), старшего брата Алексея Петровича, в июле 1744 г. ставшего канцлером, а также поручила Коллегии иностранных дел найти «способную персону», чтобы заменить российского резидента в Варшаве поляка Петра Голембовского[213].
Отзыву Кейзерлинга из Дрездена должен был обрадоваться Фридрих II. Он считал, что дипломат больше предан интересам саксонского двора, а не российского и получает от курфюрста солидный пенсион[214]. Провозгласив курляндца одним из виновников заключения союзного договора между Австрией и Саксонией в ноябре 1743 г., прусский король был уверен, что тот действует в сговоре с А. П. Бестужевым-Рюминым без ведома императрицы[215], и потому с начала 1744 г. неоднократно требовал от своего посланника в Петербурге барона Акселя фон Мардефельда (
Мог ли Мардефельд влиять на кадровые назначения в Петербурге или сама Елизавета Петровна усомнилась в преданности находившихся на ее службе иностранных подданных, нам неизвестно, но для самой императрицы события, последовавшие за рокировкой на дипломатических постах, имели весьма важные последствия. Кейзерлинг оставался в Дрездене до начала 1745 г. и уже перед самым отъездом в Мюнхен получил известие о скоропостижной смерти Карла VII 9 (20) января, которая фактически отменила его назначение. Тогда дипломат обратился в Петербург с предложением направить аккредитованного представителя во Франкфурт-на-Майне, где в ближайшее время по традиции должна была собраться на выборы главы Священной Римской империи Коллегия курфюрстов, и там добиться от них признания российского императорского титула. Елизавета Петровна благосклонно отнеслась к высказанной идее и доверила эту миссию именно Кейзерлингу. Он также получил указания хлопотать о признании семнадцатилетнего великого князя Петра Федоровича как герцога Гольштейн-Готторпского совершеннолетним на год раньше, чтобы тот мог вступить во владение своими землями, находившимися под управлением опекунского совета. Еще одной задачей дипломата было оценить расстановку сил в Священной Римской империи в преддверии выборов. Перечислив в рескрипте от 16 февраля 1745 г. неугодных России (прусского короля и саксонского курфюрста) и маловероятных (баварского, ганноверского и пфальцского курфюрстов) кандидатов, Елизавета Петровна тем не менее заявила, что вмешиваться в выборы не намерена, и велела Кейзерлингу в разговорах с имперскими дипломатами всячески подчеркивать ее беспристрастность в этом деле, но просила аккуратно выяснить, не вернется ли императорская корона в Австрийский дом, т. е. не может ли она достаться супругу Марии Терезии – Францу Стефану (1708–1765), великому герцогу Тосканскому, урожденному герцогу Лотарингскому[217]. В первоначальном проекте рескрипта прямо говорилось, что Франц Стефан или его сын эрцгерцог Иосиф (1741–1790) были бы наиболее предпочтительными для России кандидатами[218], но фразу об этом императрица велела исключить из текста, решив подождать новостей из Франкфурта и узнать, к кому склоняются сами курфюрсты[219].
Подход Кейзерлинга к решению главной задачи, ради которой его посылали во Франкфурт, был сугубо формальным, даже бюрократическим и состоял в том, чтобы передать в Коллегию курфюрстов кредитивную грамоту, содержавшую императорский титул, и получить в ответ рекредитивную (отпускную) с таким же титулом, не прибегая к каким бы то ни было переговорам о столь деликатном предмете, затрагивавшем достоинство российской императрицы. В случае успеха дипломат собирался действовать аналогичным образом и на рейхстаге Священной Римской империи – собрании представителей всех входящих в ее состав штатов. Этот подход был одобрен, и 9 (20) апреля 1745 г. Коллегия иностранных дел подготовила для Кейзерлинга верительную грамоту[220].
Между тем 11 (22) апреля 1745 г. сын покойного императора Карла VII, баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф (1727–1777), заключил сепаратный мир с Марией Терезией на основе довоенного статус-кво, отказавшись от титула короля Богемии и эрцгерцога Австрии и притязаний на императорскую корону. После этого в Версале попытались реализовать план избрания в императоры саксонского курфюрста Фридриха Августа II и возвращения польской короны свергнутому в 1735 г. Станиславу Лещинскому. Россия выступала против такой рокировки, поскольку стремилась сохранить свое влияние в Польше в союзе с дружественной саксонской династией Веттинов[221]. Планам французов не суждено было сбыться: после вторжения Фридриха II в Саксонию 14 (25) августа 1745 г. курфюрсты, во многом в отместку ему, 2 (13) сентября избрали императором супруга Марии Терезии Франца Стефана под именем Франца I. 23 сентября (4 октября) состоялась его коронация. Курфюрст Пфальца Карл IV Теодор (1724–1799), представитель одной из линий баварской династии Виттельсбахов, и прусский король Фридрих II как курфюрст Бранденбурга не принимали участие в выборах в знак протеста против единственного кандидата. Однако уже 14 (25) декабря 1745 г. по Дрезденскому мирному договору с Австрией и Саксонией Фридрих II признал Франца I императором в обмен на сохранение довоенного статус-кво, вновь закрепив за собой Силезию и графство Глац. В апреле 1746 г. курфюрсты Бранденбурга и Пфальца публично заявили о своем присоединении к выборам, признав их состоявшимися[222].
Приезд Кейзерлинга во Франкфурт в середине мая 1745 г. вызвал оживление среди дипломатов Священной Римской империи. Избирательные послы курфюрстов (включая представителей Бранденбурга и Пфальца, которые покинули город накануне выборов) от имени своих государей выразили надежду на установление добрых отношений с Россией. Пфальцский посол жаловался на разорение земель курфюршества австрийскими войсками, а сохранявший нейтралитет архиепископ Майнца – на бесцеремонные требования продовольствия и фуража со стороны французов. В июне саксонский курфюрст как викарий империи пожаловал совершеннолетие великому князю Петру Федоровичу[223], что впоследствии утвердил император Франц I[224]. Только 14 (25) августа 1745 г., после того как на выборы съехались все собиравшиеся голосовать послы, Кейзерлинг передал свою верительную грамоту в канцелярию курфюрста и архиепископа Майнца, а 25 сентября (6 октября) 1745 г. Коллегия курфюрстов выдала ему в ответ рекредитивную грамоту, в которой он был назван полномочным министром императрицы и самодержицы Всероссийской. Грамоту подписали собственноручно курфюрст Майнца Иоганн Фридрих Карл фон Оштайн (
Хлопоты Кейзерлинга о признании титула продолжились в 1746 г. в Регенсбурге, где для утверждения итогов выборов собрался рейхстаг. 25 июня (6 июля) 1746 г. он направил в Директорию этого учреждения (
Миссия Кейзерлинга имела неожиданные последствия для германской политики России в целом. Еще 4 (15) июня 1745 г. он сообщил Елизавете Петровне, что курфюрст Майнца ничего так не желает, «как чтоб дружба между обоими Империями не токмо во веки пребывала, но и теснеишим образом к толь наивящему общему благу, безопасности и пользе наипаче сопряжена и утверждена быть могла», ибо тогда все «неприятели мира», взирая на «такой узл дружбы», не станут по своему произволу нарушать безопасность и тишину в Германии[228]. Уже после вручения Кейзерлингу рекредитивной грамоты курфюрст высказался через своего министра о том, что России и Священной Римской империи необходимо заключить «взаимную дружественную и оборонителную алианцию» (
Кейзерлинг тоже считал Францию главным врагом империи. На его глазах она пыталась вмешаться в выборы императора, ссылаясь на право гаранта Вестфальского мира 1648 г. и объявляя себя выразителем мнений имперских штатов и защитником имперской конституции[232]. Версальский двор требовал проводить процедуру строго по букве Золотой буллы 1358 г., установившей среди прочего порядок выборов императора. Кейзерлинг считал, что гарантия Франции распространяется только «на дела о вере и принадлежащие к тому имперские уставы» (
В рескрипте от 7 декабря 1745 г. Елизавета Петровна, отмечая, что ни от одного из германских дворов, в том числе римско-императорского, она никаких предложений о союзе не получала, задала резонный вопрос: «в чем такой представляемой союз состоять и на что клониться будет?» Кейзерлингу предписывалось разговоры о союзе не инициировать, а в случае необходимости «держаться генеральных терминов», ссылаясь на отсутствие инструкций, и посоветовать курфюрсту Майнца напрямую обратиться в Петербург, заметив от себя, что российскому двору это предложение без сомнений «не неприятно будет»[235].
В реляции от 31 декабря 1745 г. (11 января 1746 г.) дипломат уточнил, каким образом может быть реализована идея союза. Поскольку император не имел права заключать договоры от имени империи, он мог или так называемым комиссариальным декретом предложить рейхстагу заключить союз с Россией, или подписать с ней договор от собственного имени, а потом пригласить империю к нему присоединиться, как неоднократно поступал Карл VI и обещал поступить Карл VII в вопросе о российском императорском титуле. Франц I вполне мог бы заключить такой союз, особенно если к нему обратится с просьбой об этом Коллегия курфюрстов, а курфюрст Майнца вроде бы собирался сделать это в самое ближайшее время. По мнению Кейзерлинга, союзный договор мог быть составлен лишь в самых общих выражениях, поскольку стороны должны были взять на себя обязательства на вечные времена, а «вносить подробности» в такой договор «неприлично»[236].
Дипломат считал, что успех всего дела целиком зависит от императора Франца I, особенно в свете новых интриг Фридриха II. В начале 1746 г. прусский король неожиданно заявил о возможных претензиях Священной Римской империи на Лифляндию, завоеванную Россией у Швеции, под предлогом того, что эта территория когда-то принадлежала Тевтонскому ордену и до 1561 г. находилась в составе империи. Кейзерлинг, подкованный в истории, развеял все опасения российского двора, показав юридическую необоснованность подобных претензий. Прежде чем стать российской, Лифляндия была в составе Великого княжества Литовского, затем Речи Посполитой, а с 1660 г. – Швеции, и никогда Священная Римская империя, потерявшая эту провинцию в 1561 г., не пыталась предъявлять на нее права. Но чтобы препятствовать интригам прусского короля в этом вопросе, необходимо было заручиться поддержкой императора, «ибо без согласия и соспособствования оного, империя ничего решить ниже в действо произвесть не может», в том числе заключить союз с Россией. В случае реализации идеи союза право собственности России на Лифляндию будет признано всей империей через взаимную гарантию владений[237]. Отметим здесь, что титул Елизаветы Петровны как княгини Лифляндской был внесен и Коллегией курфюрстов, и рейхстагом в рекредитивные грамоты Кейзерлинга без всяких обсуждений.
Время шло, а никаких конкретных предложений о союзе от имперских штатов не поступало, поэтому в мае 1746 г. перед отъездом из Франкфурта в Регенсбург Кейзерлинг решил посетить майнцского курфюрста, чтобы заручиться его поддержкой в деле признания титула на рейхстаге и еще раз обсудить возможность заключения союза. Курфюрст заверил дипломата, что во всех вопросах ему будет помогать представитель Майнца на рейхстаге[238]. В это же время в Петербурге завершились переговоры между Россией и Австрией о заключении союзного договора. Он был подписан 22 мая (3 июня) 1746 г. и направлен против Пруссии. По договору Елизавета Петровна признавала Дрезденский мир 1745 г., но с условием, что он будет считаться недействительным, если Фридрих II опять нападет на Австрию, а также на Польшу или Россию. Мария Терезия в специальном сепаратном артикуле обязалась «уговорить» своего супруга императора присоединиться к договору[239]. 14 (25) августа 1746 г. Кейзерлинг сообщил из Регенсбурга, что в частных беседах представители некоторых (неназванных) имперских штатов на рейхстаге дали ему понять, что ожидают от этого союза «много добра в разсуждении своей безопасности и тишины», а также желают, «дабы сие основанием к тесному союзу [России] с империею быть могло»[240]. Однако сама Коллегия курфюрстов обсуждение этой темы на рейхстаге не инициировала, а у дипломата было много других хлопот – и по вопросу о титуле, и о включении Гольштейн-Готторпа в число имперских штатов, имевших индивидуальный голос в светской курии Коллегии имперских князей (
Признание российского императорского титула стало большим дипломатическим успехом России и личной заслугой Кейзерлинга, что по достоинству оценили и Елизавета Петровна, и канцлер Бестужев-Рюмин. Дипломат понимал, что в новых обстоятельствах может выговорить себе особые условия службы. Жалуясь канцлеру из Франкфурта на старость и слабое здоровье (ему было тогда около 50 лет), он просил обеспечить ему спокойный и, главное, постоянный пост, где он мог бы пробыть до конца своих дней, поскольку переезды требовали издержек на экипаж, заведение нового дома и плохо сказывались на самочувствии. Кейзерлинг был готов остаться при рейхстаге в Регенсбурге или отправиться куда-то еще, лишь бы быть на одном месте, заметив между прочим, что чем долее министр при каком-нибудь дворе пребывает, тем больше знаний он приобретает «о сентиментах и склонностях оного двора» и, таким образом, лучше исправляет порученные ему комиссии[241].
В ответ на эту просьбу рескриптом от 11 мая 1746 г. Кейзерлинг был произведен в действительные тайные советники и назначен полномочным министром к прусскому двору[242]. Дипломат не позволил себе комментировать новое назначение, но, скорее всего, был им разочарован, ведь в реляции от 4 (15) апреля он писал, что с первых дней правления Фридриху II были тесны границы его наследственных земель и все его предприятия направлены на то, чтобы сделать свою державу одной из первых и сильнейших в Европе, обладающей весом в мире. Король прекрасно понимал, что его цели не соответствуют российским интересам, и потому пытался склонять всех кого можно против России, чтобы она не препятствовала его замыслам[243].
Фридрих II, напротив, не скрывал досады по поводу назначения Кейзерлинга, но поскольку не мог ничего изменить, то решил переманить его на свою сторону. В письме военному и государственному министру графу Генриху фон Подевильсу (
В августе 1746 г., накануне возобновления заседаний рейхстага, Мария Терезия попыталась добиться от Фридриха II гарантии Прагматической санкции в обмен на гарантию Дрезденского мира со стороны всех имперских штатов (
Кейзерлинг всегда считал, что право и правда в Войне за австрийское наследство были на стороне Марии Терезии, защищавшей свои земли[248], но в ее споре с Фридрихом II о гарантии Прагматической санкции высказался в пользу последнего, считая, что не следует выдвигать дополнительных условий, когда имеющиеся договоренности были достигнуты с таким трудом. В беседе с пфальцским посланником на рейхстаге в октябре 1746 г. он даже якобы заявил, что венский двор предлагает ложное толкование статей 8 и 9 Дрезденского мира и что российский двор не будет помогать ему в этом деле, поскольку «наши договоры не распространяются на поддержку беззаконий». Фридрих II был весьма доволен таким ответом, решив, что ему удастся расположить к себе Кейзерлинга и извлечь пользу из общения с ним[249].
Комментируя уже из Берлина это дело в официальной реляции от 3 (14) февраля 1747 г., российский дипломат высказывался о споре нейтрально, хотя позиция Пруссии в его изложении выглядит более обоснованной[250]. В беседах с графом Подевильсом он выступал за гармонизацию отношений между Берлином и Веной. Это укрепило короля во мнении, что Кейзерлинг будет со временем действовать в его интересах. Фридрих II приказал подобрать для дипломата золотую табакерку с бриллиантами и своим портретом, а также ружье или другое старинное оружие из Оружейной палаты (
Позиция Кейзерлинга не осталась незамеченной и для австрийского двора, который через своих дипломатов – посланника в Берлине графа Йозефа фон Бернеса (
Относительно Фридриха II Кейзерлинг никаких иллюзий не питал. В письме А. П. Бестужеву-Рюмину от 2 (13) мая 1747 г. он писал, что иметь дело с берлинским двором, «где владычествующая страсть корыстливости все основателныя доказателства и представлении опровергает», для иностранного министра весьма неприятно и даже прискорбно, поскольку в таком месте он не может приносить пользу своему двору, и намекал на то, что хотел бы служить при другом, где его ревность и труды принесли бы больше плодов[255]. Спустя месяц граф Бернес доверительно сообщил Кейзерлингу, что Фридрих II хочет пригласить его на свою службу. Выражая канцлеру недоумение по этому поводу, российский дипломат заявил, что никогда не примет подобного предложения, хотя его личные обстоятельства далеко не блестящи: «Мысли мои противятся такому двору служить, где верность и вера толь мало уважаются»[256]. На оба эти сообщения Бестужев-Рюмин никак не отреагировал.
С течением времени Кейзерлинг уже не высказывался столь категорично о прусском короле (возможно, свою роль сыграли подарки), разгадав в какой-то степени загадку этого человека: во всех своих предприятиях Фридрих II поступает так, чтобы ни у кого не возникало даже мысли, что он делает что-либо против своей воли и особенно по воле иностранного двора. Хуже не было оплошности настойчиво просить его о какой-то мелочи, тогда он отказывал сразу, даже если сам изначально хотел предложить просителю гораздо больше. Дипломат советовал воспринимать прусского короля таким, какой он есть, отдавая себе отчет в том, что другим он не станет, и потому подстраиваться под обстоятельства и действовать по возможности тонко[257].
Основываясь на прусских источниках, Ф.-Д. Лиштенан пишет, что Кейзерлинг «не нравился королю, однако отличался таким корыстолюбием, что при соответствующей оплате не наносил Пруссии прямого вреда». Надеясь провести в Бранденбурге остаток дней, он купил там дом и жил на широкую ногу, тратя в год по 20 000 экю: «хотя его услуги стоили недешево, пруссаки могли на него положиться»[258]. Последний вывод мало подтверждается российскими источниками. Никаких секретных поручений из Петербурга дипломат в 1747–1748 гг. не получал, скорее, делился наблюдениями о текущих делах: о перспективах прусско-шведского сближения; реакции германских государств на Рейнский поход российского корпуса, снаряженного на английские военные субсидии весной 1748 г. в поддержку австрийцев, терпевших поражение от французов; о начавшихся в марте мирных переговорах по итогам Войны за австрийское наследство и подписании 19 (30) апреля прелиминарного и 7 (18) октября окончательного Ахенского договора между Францией, Великобританией и Республикой Соединенных провинций, к которому 19 (30 октября) присоединилась Австрия. К участию в переговорах Россию не пригласили, главным образом из‐за противодействия Франции, отношения с которой были разорваны в июне 1748 г. на восемь лет. Отмечая поспешность заключения мира, Кейзерлинг философски заметил: «Однако ж толь доброе дело, какое есть мир, никогда не вовремя не приходит, ежели только с надлежащею предосторожностию всякой повод к новым неприятелствам избегается»[259]. Среди прочего он из Берлина хлопотал о расширении каналов информации, предлагая учредить пост во Франкфурте – городе, «производящем великии корреспонденции», и даже нашел подходящего человека – старого банкира Леерса, готового взять на себя функции резидента[260], но ответа на это предложение не последовало.
Именным указом от 9 декабря 1748 г. Елизавета Петровна назначила Кейзерлинга полномочным министром в Дрезден – «в разсуждении вашего при оном напред сего по долговремянной бытности имевшаго кредита и знакомства, не менше же и для вашего доволнаго искуства в министерских делах». Причиной стал отзыв из Петербурга графа Финкенштейна и назначение на его место советника посольства Бальтазара Людвига фон дер Гольца (
6 (17) февраля 1749 г. Кейзерлинг сообщил графу Подевильсу, что с сожалением покидает пост в Берлине, хотя рассчитывал остаться здесь до конца жизни, добавив в раздумье, что, возможно, этого бы не произошло, если бы королю «было угодно заполнить вакансию государственного министра Финкенштейна другим человеком такого же характера и достоинства». Фридрих II велел сделать дипломату при отъезде как можно больше комплиментов, но одновременно выразить сожаление, что российский и прусский дворы не слишком хорошо понимают друг друга[263].
Так были разрушены надежды Кейзерлинга на спокойную старость. Все пришлось начинать сначала. Дом он, вероятно, продал, потому что уже в 1750 г. купил у первого министра саксонского двора графа Генриха фон Брюля (
В письмах вице-канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову (1714–1767) сначала из Вены, а затем из Дрездена, где после отзыва М. П. Бестужев-Рюмин жил несколько лет, он не жалел красок, чтобы расписать пороки и слабости своего преемника на посту в Вене – человека ленивого, но «комодного» (с легким характером) и избалованного. М. П. Бестужев-Рюмин постоянно намекал на нечистоплотность Кейзерлинга и некие его «виды» во вред России (в сговоре с саксонским министром графом Брюлем), упрекал дипломата в том, что он когда-то служил Бирону, недоумевая, как польский подданный вообще может быть российским представителем в Польше, получать от короля земельные владения (в Литве и в Пруссах под Слуцком[265]) и при этом пользоваться расположением сильных мира сего как в России, так и за ее пределами, к примеру добиться для сына Генриха (1727–1787) чина рейхсгофрата (имперского надворного советника) в Вене[266].
Личная жизнь курляндца также не давала покоя М. П. Бестужеву-Рюмину: в 1755 г. в Вене Кейзерлинг при живой жене и законных детях жил с некой женщиной из Тироля, недворянского происхождения, имел от нее дочь и добивался от венского двора пожалования обеим баронского титула. Получив отказ, он продолжил хлопотать по этому делу, и Мария Терезия разрешила произвести их в дворянство с уплатой обыкновенной таксы, что стоило дипломату тысячу гульденов. «Метреса» (т. е. любовница) садилась с гостями за стол, пользовалась посольским экипажем, в общем компрометировала посла, а в его лице и российский двор[267]. Обвинения, высказанные М. П. Бестужевым-Рюминым, можно расценивать как продолжение дискуссии, развернувшейся в начале елизаветинского царствования, о том, могут ли иноземцы честно служить России и не следует ли заменить их национальными кадрами. Но к этим аргументам явно примешивалась обыкновенная человеческая зависть, вызванная потерей престижного поста в Вене. Кроме того, М. П. Бестужев-Рюмин при живой жене А. Г. Бестужевой-Рюминой (? – 1751), сосланной на каторгу по обвинению в заговоре против Елизаветы Петровны в 1743 г., жил с уроженкой Саксонии Иоганной Генриэттой Луизой фон Гаугвиц и обвенчался с ней в 1749 г., не получив разрешения императрицы на брак.
Совсем другое свидетельство о пребывании Кейзерлинга в Вене оставил в 1753 г. будущий польский король Станислав Август Понятовский, с семьей которого дипломат подружился еще в начале 1740‐х гг. в Дрездене. К юному Станиславу он тогда искренне привязался и даже в свободное от службы время преподавал ему логику и математику, называя своим учеником, а в 1750 г. настоял, чтобы родители отправили Понятовского в Берлин к опытному врачу Либеркюну для лечения (как оказалось, успешного) желудочных спазмов. В австрийской столице Кейзерлинг прослыл чудаком и домоседом, запустившим дела и проводившим время главным образом за книгами и беседами с учеными. С министрами императорского двора он общался только в случае крайней необходимости. Однако, по мнению Понятовского, это была лишь видимость, необходимая для того, чтобы успешно заниматься шпионажем[268].
В 1752 г. в переписке Кейзерлинга с Коллегией иностранных дел вновь возникла тема союза между Россией и Священной Римской империей, как раз накануне переезда в Вену. Находившийся при дипломате секретарь посольства, прусский подданный Георг Генрих Бютнер (в русских источниках также Битнер,
4 (15) июля 1752 г. Кейзерлинг составил пространный ответ, призванный убедить Бестужева в необходимости заключения союза между Россией и Священной Римской империей. В этом ответе он попытался аргументировать три принципиальных, по его мнению, соображения. Первое заключалось в том, что союз с империей придаст бóльшую силу союзам России с Австрией и морскими державами исходя из того, что главными врагами Священной Римской империи на протяжении двух столетий были Франция и Османская империя. Поэтому Австрия и морские державы всегда подталкивали имперские штаты к тому, чтобы объявить имперскую войну (
Рассуждая о Германской империи (а именно так он ее называл), дипломат использовал традиционный образ тела (корпуса) и членов, сильных и слабых, которые тянут его в разные стороны, препятствуя нормальной жизнедеятельности: «имперския чины никакой политической системы не имеют, и всякой туда обращается, откуду он или какой выгоды уповает, или где какого вреда опасается, почему и не безплодно употребляются как француския денги, тако и пруския угрозы; а из сего разделения членов и происходит, что весь корпус слаб и силы его невидны». На самом деле, полагал Кейзерлинг, «империи в силах недостатка нет», дело состоит только в том, «дабы оныя воедино совокупить», а «союз с Россиею наиудобнейшее к тому средство есть»[271]. Важнейшие шаги в направлении такого союза, по его мнению, уже были сделаны при подписании оборонительных договоров с отдельными имперскими штатами: Ганновером (его курфюрст являлся одновременно британским королем), Саксонией, Австрией (Богемией). Остальные имперские штаты, особенно духовные, в скором времени должны были присоединиться к новому объединению, так как им особенно тягостны «прусские и французские законодательства».
Второе соображение дипломата заключалось в том, что Россия не получает от союза с Австрией и малой толики той пользы, которую она могла бы иметь, находясь в союзе со всей империей. Дом Габсбургов, избавленный от участия в имперских войнах, мог бы оказывать помощь России в случае конфликтов с Османской империей, Швецией и Данией. Сама же империя взяла бы на себя обязательство прилагать старания, чтобы никто из имперских штатов не нарушал «тишину и безопасность России и ея союзников», а если это произойдет, найти способы для нейтрализации зачинщика. Наконец, союз с Германской империей мог бы придать большую прочность всей союзной системе Российского государства, особенно в свете того, что оно находится в союзе с отдельными имперскими штатами.
Напрямую в тексте об этом не говорилось, но из его содержания следует, что Россия должна была занять в империи место Франции или Швеции – гарантов Вестфальских мирных договоров 1648 г. Влияние Версаля Кейзерлинг оценивал крайне негативно, отмечая, что некоторые имперские штаты стали «жертвой французского интереса»[272]. Наиболее ярко это проявилось в начале 1740‐х гг., когда императором был избран курфюрст Баварии: другие курфюрсты голосовали за него по большей части по принуждению, «против своей склонности» и интересов империи. Этого никогда бы не произошло, если бы «слабейшие чины» находились в союзе с какой-либо сильной державой (читай – Россией), что позволило бы им сопротивляться «посторонним и предосудителным видам» более сильных игроков в Германии[273].
Таким образом, важнейшим фактором консолидации империи объявлялся союз с Россией, заключенный на вечные времена независимо от итогов выборов императора, хотя дипломат полагал, что сохранение короны за Австрийским домом является «существительным артикулом российской системы»[274]. «Империя не умирает, – писал он, – а кончина верховной ея главы ни в ея штатском учреждении, ниже в принятых ея обязателствах никакой отмены не делает, будущей император обязан быть имеет оные подписать и содержать»[275]. Это ключевой тезис Кейзерлинга, его принципиальная позиция, так или иначе отраженная и в других принадлежавших ему текстах: несмотря на многочисленные сложности и противоречия, ресурсы империи не исчерпаны, она способна разрабатывать механизмы защиты имперских штатов на основе действующего законодательства и решать внутренние конфликты. Правда, обращает на себя внимание тот факт, что дипломат не говорил напрямую об угрозе, исходившей от Пруссии, о которой он упоминает лишь трижды и каждый раз в связке с Францией, называя последнюю виновницей происходивших в империи бед. В частности, он еще из Берлина писал в 1747 г., что версальский двор подстрекает Фридриха II нарушить Дрезденский мир[276]. Возможно, в 1752 г. Кейзерлинг действительно верил, что прусский король уже удовлетворил свои амбиции завоеванием Силезии и Глаца и не рискнет начать новую войну, хотя разрыв отношений Петербурга и Берлина в октябре 1750 г. скорее свидетельствовал об обратном[277]. Говорить о личных симпатиях дипломата к Фридриху II, как мы видели, не приходится. Поэтому остается предположить, что он мыслил в традиционной парадигме противостояния Габсбургов и Бурбонов в империи. Завершая письмо от 4 (15) июля 1752 г., Кейзерлинг высказал мнение, что для заключения союза с империей России нужен резидент на рейхстаге и лучшей кандидатуры, чем Г. Г. Бютнер, не найти[278]. Однако никаких решений по итогам рассуждений дипломата тогда не последовало.
К вопросу об учреждении постоянной миссии России в Регенсбурге Елизавете Петровне пришлось вернуться в 1756 г. – после смены союзов в Европе, вошедшей в историю как «дипломатическая революция»[279], и начала Семилетней войны 1756–1763 гг. 19 (30) сентября 1755 г. Великобритания подписала очередную конвенцию с Россией о военных субсидиях. Целью Лондона была защита своих владений на континенте – курфюршества Брауншвейг-Люнебург (Ганновер) – и изоляция Франции, для чего 5 (16) января 1756 г. он также заключил союзный договор с Берлином (Вестминстерскую конвенцию). Фридрих II охотно дал гарантии не нападать на Ганновер, чтобы иметь еще одного союзника в Европе. 1 (12) февраля 1756 г. Елизавета Петровна ратифицировала субсидную конвенцию, но с условием, что российские войска для защиты Ганновера могут быть использованы только против прусского короля, которого к этому времени в Петербурге рассматривали как главного своего врага. Известие о заключении Вестминстерской конвенции, полученное через два дня после ратификации субсидной конвенции, выбило почву из-под ног А. П. Бестужева-Рюмина, долгие годы выступавшего главным сторонником союза с Великобританией и умевшего убеждать императрицу в целесообразности его сохранения. Предел доминированию канцлера во внешней политике был положен созданием в марте 1756 г. нового коллективного правительственного органа – Конференции при Высочайшем дворе. Весной 1756 г. втайне от Бестужева-Рюмина вице-канцлер Воронцов провел успешные переговоры о восстановлении российско-французских отношений. Параллельно шел процесс сближения вековых противников – Австрии и Франции, историческое примирение которых было зафиксировано Версальским оборонительным договором от 20 апреля (1 мая) 1756 г.[280]
Заключение Вестминстерской конвенции привело российского посла в Вене Кейзерлинга в замешательство. 4 (15) мая, еще не зная о подписании австро-французского договора, переговоры о котором велись в строжайшей тайне, он написал канцлеру Бестужеву-Рюмину откровенное письмо, в котором были такие строки: «Сохранение старой системы, состоящей в тройственном союзе между Россией, Австрией и Англией, до сих пор было главным предметом моих усилий не только вследствие всех предшествующих… рескриптов, но и по собственному моему убеждению, поскольку я считал [этот союз] выгодным для интересов и славы ее императорского величества и ее империи» (перевод мой. —
Размышляя в реляции от 22 июня (3 июля) 1756 г. о причинах, побудивших Вену заключить Версальский договор, Кейзерлинг предположил, что таким образом Мария Терезия пыталась удержать и сохранить «перевес как по религии, так и по императорской власти в Германской империи». Но для французской короны это означало бы отказаться от самой себя. Кроме того, она могла лишиться доверия протестантских дворов[282]. Действительно, получалось, что теперь протестантскому союзу Пруссии и Великобритании противостоит союз католических держав – Австрии и Франции. В июле 1756 г. лондонский двор даже разослал промеморию имперским чинам, в которой пытался развеять слухи о том, что прусско-английский союз создан для притеснения римско-католической веры. Это укрепило Кейзерлинга во мнении, что главное намерение венского двора «к тому клонится, чтоб превосходящую силу не токмо в римской вере, но и в императорской власти приобрести», и оставлял на волю императрицы решить, будет ли это противоречить интересам ее империи и греческой веры (православия) или наоборот[283]. О том, что Мария Терезия нуждалась еще в одном союзнике против Пруссии, дипломат не писал, как и о целях Людовика XV. Между тем современная историография утверждает, что «дипломатическую революцию» следует расценивать как консервативную модификацию французской политики, направленной на поддержание мира в Священной Римской империи. Ключевым элементом этой политики была функция гаранта, которую Франция выполняла с 1648 г. В 1756 г. она увидела угрозу имперской конституции со стороны Пруссии и поэтому выступила на стороне Австрии в Семилетней войне. Это означало, что Франция отныне ориентировалась, скорее, на компромисс в империи, что позволило ей значительно сократить финансовую поддержку антигабсбургской оппозиции[284].
В самой Вене сближение с Францией вызвало неоднозначные суждения: некоторых его противников, выступивших публично, даже посадили под караул. Критике подвергся вдохновитель и создатель союза граф Венцель Антон Кауниц-Ритберг (1711–1794), с 1753 г. австрийский государственный канцлер, служивший до этого три года послом в Париже. В письме А. П. Бестужеву-Рюмину от 25 мая (5 июня) 1757 г. Кейзерлинг сообщал, что в Вене немало тех, кто склоняется к прежней союзной системе, даже император Франц I и особенно имперский вице-канцлер граф Рудольф Йозеф фон Коллоредо-Вальдзее (
После нападения Фридриха II на Саксонию 18 (29) августа 1756 г. Кейзерлинг не мог не признать, что старая система союзов ушла в прошлое, и вновь напомнил Елизавете Петровне о своей миссии при рейхстаге в 1746 г. и об идее союза между Россией и Священной Римской империей. После начала войны средние и мелкие имперские штаты, как католические, так и протестантские, опасались за свои права и особенно религиозную свободу. Дипломат понимал, что эти опасения, в сущности, неосновательны, но, чтобы ни одна из сторон конфликта не могла сыграть на них, считал, что нужно воспользоваться моментом, заверив имперские штаты в неизменном покровительстве российской императрицы и учредив при рейхстаге постоянное представительство[287]. Такие же просьбы через некоторое время Елизавете Петровне высказали Мария Терезия и саксонский курфюрст Фридрих Август II, вынужденный под натиском прусских войск бежать из Дрездена в Варшаву.
7 (18) ноября 1756 г. этот вопрос был вынесен на обсуждение Конференции при Высочайшем дворе в Петербурге. Ее члены напомнили Елизавете Петровне об успешной миссии Кейзерлинга во Франкфурте и Регенсбурге в 1745–1746 гг. и зачитали его мнение 1752 г. о целесообразности создания миссии при рейхстаге, отметив, что сейчас она необходима как дополнительный канал связи, а после войны позволит России сохранить за собой право «вступаться в дела» своих союзников и отстаивать интересы великого князя Петра Федоровича как герцога Гольштейн-Готторпского[288]. 12 (23) ноября резидентом в Регенсбург с производством в надворные советники и жалованьем в 3 тыс. рублей был назначен рекомендованный ранее Кейзерлингом секретарь посольства в Вене Георг Генрих Бютнер[289]. В инструкции, направленной ему 28 января (8 февраля) 1757 г., содержались выдержки из реляций его шефа, в которых говорилось о предложении Коллегии курфюрстов вынести на обсуждение рейхстага вопрос о союзе с Россией, так и не реализованном в 1746 г. Поскольку предложение это состояло «в генеральных только словах», Елизавета Петровна, «хотя и не несклонна была согласиться на толь полезное дело», «за нужно почесть не изволила иметь тамо своего министра», особенно в мирное время. Но после нападения Фридриха II на Саксонию и Богемию интересы Священной Римской империи и ее членов требуют сплотиться с другими державами, чему призвана способствовать и новая российская миссия в Регенсбурге. Если бы рейхстаг или отдельные штаты обратились к Бютнеру с предложением о союзе, ему следовало отвечать, что Елизавета Петровна «по всегдашнему и истинному участию своему в благополучии Германския империи не несклонна быть изволит на сие поступить», но при этом «искусным образом» выяснить, в чем именно такое предложение может состоять, действуя с осторожностью, чтобы инициатором предложения выступила Коллегия курфюрстов. Дипломат должен был также информировать российский двор о передвижениях воинских контингентов противника и действиях имперских посланников на рейхстаге, тесно сотрудничать с дипломатами союзных Австрии и Саксонии и дружественной Франции. Отметим, что на этом этапе Бютнера не уведомили о присоединении России 31 декабря 1756 (11 января 1757 г.) к австро-французскому оборонительному договору[290].
6 (17) января 1757 г. рейхстаг объявил Фридриху II имперскую войну (
Кейзерлинг оставался послом в Вене до 1761 г. Хотя он всегда считался человеком А. П. Бестужева-Рюмина, после опалы и ссылки канцлера в феврале 1758 г. дипломат сохранил и свой пост, и влияние на дела, став фактически главным советчиком нового канцлера – М. И. Воронцова, никогда не занимавшего дипломатических постов и не очень хорошо разбиравшегося в хитросплетениях европейской политики[293]. 23 апреля (4 мая) 1761 г. Елизавета Петровна назначила Кейзерлинга своим представителем на мирный конгресс, который должен был состояться в Аугсбурге[294]. В переписке с Воронцовым курляндец показал себя противником территориальных приобретений России по итогам войны, считая, что потом слишком много сил придется тратить на оборону новых земель. При этом на конгрессе он должен был отстаивать главное завоевание российского оружия – Восточную Пруссию, которую с течением времени Петербург хотел передать Польше в обмен на Курляндию и даже получил предварительное согласие на это венского двора. Вряд ли дипломат стал бы действовать на конгрессе вопреки инструкциям, тем более что его помощником был граф Иван Григорьевич Чернышев (1726–1797) – доверенное лицо императрицы. Кейзерлинг предложил внести в договор пункт об исповедании православия в Священной Римской империи, поскольку в Вестфальском мирном договоре были упомянуты только католичество, кальвинизм и лютеранство. Конгресс несколько раз переносился из‐за нежелания Пруссии и Великобритании, чтобы в нем участвовали официальные представители императора Франца I, на чем настаивал австрийский двор[295]. После скоропостижной смерти Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 (6 января 1762 г.) и воцарения Петра III, вернувшего Фридриху II все завоеванные Россией территории в Восточной Пруссии, проведение мирного конгресса в прежнем составе утратило смысл.
Новый император поначалу хотел назначить Кейзерлинга посланником в Берлин (и прусский король выражал удовлетворение по этому поводу[296]), затем в Варшаву, где по-прежнему находился двор саксонского курфюрста Фридриха Августа II (польского короля Августа III), но прежде неожиданно вызвал дипломата в Петербург, по сведениям австрийского посла в России графа Флоримона Клода Мерси-Аржанто (
Кейзерлинг приехал в Петербург уже после переворота, впервые с 1733 г. По сообщению прусского посланника Вильгельма Бернхарда Гольца (
К разочарованию австрийского посла и осторожной радости прусского посланника, Кейзерлинг последовательно проводил мысль о том, что Россия в настоящий момент не нуждается в союзах ни с одним иностранным двором. Взятые на себя обязательства вновь вовлекут ее в чужие распри, приведут к кровопролитию, а поскольку Россия не ищет территориальных приобретений, то эти обязательства ей совершенно не выгодны[300]. Вероятно, идея обмена Курляндии на Восточную Пруссию всерьез беспокоила дипломата. И хотя Россия несколько десятилетий действовала в герцогстве как в собственной провинции, перемена статуса де-юре была ему явно не по душе. Кейзерлинг предложил передать курляндский престол Бирону, возвращенному из ссылки Петром III, и Екатерина II с ним согласилась. Подчеркивая свое неизменное уважение к Фридриху II, дипломат в беседах с Гольцем высказывал мнение, что через некоторое время после заключения всеобщего мира в Европе императрица не откажется вступить в союз с прусским королем, если в договоре будут прописаны меры относительно Польши, и обещал обсудить с ней этот вопрос. Из разговоров с российским коллегой прусский посланник сделал вывод, что для Екатерины II в тот момент предпочтительнее была роль посредницы между воюющими державами[301].
Свидетель этих событий, французский поверенный в делах в Петербурге Лоран Беранже, вынес Кейзерлингу суровый приговор: «Он только что получил от императрицы в подарок деньги и очень обширные земли. Он продался Пруссии и, хотя король Польский осыпал его благодеяниями, осмеливается вновь вернуться к его двору в качестве российского посла несмотря на свою черную неблагодарность… Знания, которыми он обладает в области государственного права и [иностранных] дел, обеспечивают ему уважение, которого он недостоин по своим душевным качествам»[302].
В сентябре 1762 г. войска Фридриха II были еще задействованы в Саксонии. Австрия и Франция требовали вывести их, поэтому король сразу ухватился за предложение о союзе с Россией и велел передать Кейзерлингу, что принадлежавшие ему земли в Саксонии будут освобождены от любых контрибуций, лишь бы он действовал в интересах Пруссии[303]. А поскольку саксонская провинция Баутцен в Лужицкой области по итогам войны могла остаться за Фридрихом II, дипломат согласился. В ноябре 1762 г., выехав к месту назначения в Варшаву, он встретился в Кенигсберге с высокопоставленным прусским чиновником Иоганном Фридрихом Домхардтом (
П. В. Стегний и Б. В. Носов, изучавшие ход переговоров Корфа и Кейзерлинга в Варшаве в январе 1763 г. о согласовании позиций по польскому вопросу, отмечали, что инициатором этих переговоров был именно российский посол, хотя он вряд ли мог действовать без согласия Екатерины II[306]. Но, используя опубликованную корреспонденцию Фридриха II, исследователи почему-то не обратили внимания на прозаичные причины столь настойчивых хлопот Кейзерлинга. В любом случае итогами переговоров были довольны и Екатерина II, и Фридрих II: в обмен на признание Силезии прусской провинцией король обещал императрице свое содействие на выборах польского короля. Их подготовка началась после смерти Августа III 24 сентября (5 октября) 1763 г. Полноценный союз между Россией и Пруссией будет заключен 31 марта (10 апреля) 1764 г. при активном участии президента Коллегии иностранных дел Никиты Ивановича Панина (1718–1783), который много общался с Кейзерлингом летом – осенью 1762 г. в Петербурге и перенял некоторые его идеи. Сам наш герой умер 8 (19) сентября 1764 г. – на следующий день после избрания Станислава Августа Понятовского польским королем.
Опыт старейшего российского дипломата оказался полезен Екатерине II не только в польских, но и в германских делах. Называя его главным знатоком имперской проблематики в России, немецкий историк К. Шарф тем не менее писал, что ни до, ни после переворота «у императрицы не было законченной программы политического курса в отношении Германии, которая бы компетентно и дифференцированно взвешивала проблемы Священной Римской империи, как они представлялись на взгляд из Петербурга, и служила бы руководством к действию русским дипломатическим представителям»[307]. Однако, как мы видели, именно у Кейзерлинга был заготовлен соответствующий проект развития отношений России и Священной Римской империи, и он поделился им с Екатериной II. В предшествующие царствования этот проект оказался невостребованным, но новой императрице, отличавшейся известным тщеславием, он пришелся по душе, и она довольно быстро начала действовать.
14 (25) декабря 1762 г., выслушав очередной доклад руководителей Коллегии иностранных дел канцлера М. И. Воронцова и вице-канцлера князя Александра Михайловича Голицына (1723–1806), Екатерина II «вспомнила», что «в 1745м году или несколько прежде Германская империя желала с Россиею заключить союз с тем, чтоб гарантированы были ея конституции, и что тогда из Регенсбурга от тамошняго собрания (рейхстага Священной Римской империи. –
Сразу после ознакомления императрицы с «Выпиской» трое российских дипломатов – бывший российский посол в Париже Петр Григорьевич Чернышев (1712–1773), возвращавшийся в Петербург через германские земли, посланник в Гамбурге Алексей Семенович Мусин-Пушкин (1730–1817) и на десять дней позже министр при рейхстаге в Регенсбурге Иван Матвеевич (Иоганн Матиас) Симолин (1720/1721–1798)[310] – получили рескрипты аналогичного содержания, согласно которым они должны были от себя лично, «не подавая ни малейшего виду, якобы то по указу нашему делается», сообщить имперским штатам, что Екатерина II имеет твердое намерение «совершенно защищать вольности, преимущества и правости всех членов римской империи и, заступая за них повсюду, не допускать ни до малейшего их утеснения, разсуждая притом далее, сколь для всех их полезно было бы, когда бы мы гарантом были в ненарушимом соблюдении всех их конституций». Формальный повод к этому был: Симолин сообщал из Регенсбурга, что многие посланники имперских штатов, пострадавших от насильственных действий прусских войск, просили российскую императрицу о заступничестве перед Фридрихом II[311].
Рескриптами от 15 января 1763 г. российские дипломаты в Париже, Вене, Берлине и Регенсбурге были извещены о предложении, сделанном английским двором Екатерине II, совместными усилиями склонить имперские штаты к «полезному для них нейтралитету» на время продолжавшейся войны между Австрией и Пруссией, дабы предотвратить разорение их территорий. Представители имперских штатов на рейхстаге продолжали обращаться к Симолину с жалобами на действия прусских войск, рассчитывая на вмешательство императрицы[312]. Однако воюющие державы не нуждались в российском посредничестве. 4 (15) февраля 1763 г. Австрия, Пруссия и Саксония заключили Губертусбургский мирный договор на основе довоенного статус-кво (Габсбурги навсегда потеряли Силезию), о чем в Петербурге узнали постфактум.
В реляции от 4 (15) марта 1763 г. Симолин сообщал, что представитель императора Франца I на рейхстаге, имперский князь Александр Фердинанд фон Турн-унд-Таксис (
Заключение союза между Россией и Священной Римской империей оказалось невозможным, слишком много противоречий накопилось между имперскими штатами за годы Войны за австрийское наследство и Семилетней войны. Однако Екатерине II удалось отчасти воплотить идею Кейзерлинга о том, что Россия может уравновесить влияние Франции в германских землях. В 1779 г. Россия, наряду с Францией, стала гарантом Тешенского мирного договора между Австрией, Пруссией, Баварией, Саксонией и Пфальцем по итогам Войны за баварское наследство 1778–1779 гг.[317] Договор содержал ссылки на все предшествующие мирные договоры, регулировавшие устройство Священной Римской империи, в том числе Вестфальский. В 1781 г. было учреждено представительство России во Франкфурте-на-Майне, как предлагал Г. К. фон Кейзерлинг 33 года назад.
«ДРУЖЕБНЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА» САНКТ-ПЕТЕРБУРГА И ВЕНЫ
Санкт-Петербург и Вена вступили в Семилетнюю войну союзниками с тридцатилетним стажем[318], с опытом скандального разрыва отношений («дело Ботта»[319]) и их последующего восстановления во имя консолидации усилий против общих врагов – Пруссии и Оттоманской Порты. Чем более напряженными были отношения между союзниками, тем чаще в их риторике звучали заверения в теснейшей дружбе. Австрийский историк К. Штеппан обратил внимание на то, что термин «дружба» был ключевым уже в общении первого дипломатического представителя венского двора в Санкт-Петербурге в 1721–1722 гг., графа Штефана Кинского (1679–1749). Австрийский посол и русский царь использовали этот термин в приветственных речах во время торжественных аудиенций. В память о былых конфликтах они говорили о желании «восстановления», «сохранения» и «увековечения» дружбы. Для того чтобы усилить серьезность этого намерения, собеседники называли дружбу «приятной», «ценной», «любимой» и «благотворной»[320].
Одной из форм демонстрации гармонии в двусторонних отношениях были обмены посольствами и делегациями, в мирное время приуроченными к тем или иным событиям в жизни правящих домов, а в годы войны – по случаю совместных одержанных побед и для координации боевых операций[321]. С началом Семилетней войны[322] эта практика не только не прекратилась, но и получила дальнейшее развитие.
Название одного из центральных исторических архивов Австрии, Haus-, Hof- und Staatsarchiv, можно перевести как «Архив династии, двора и государства», что отражает три сферы, три уровня государственной политики в раннее Новое время. В российско-австрийских отношениях в XVIII в. условно присутствовали все три уровня: династии обменивались грамотами, дворы принимали посольства, внешнеполитические и военные ведомства информировали друг друга о важнейших решениях, согласовывали международные договоры и действия союзных армий, искали компромисс при несовпадении точек зрения. В статье предлагается рассмотреть обмен грамотами, наиболее важными посольствами и делегациями («нарочными персонами») в период между 1755 и 1761 гг.
Граф Герман Карл Кейзерлинг (1695–1764) в Вене пригласил двор на бал с фонтанами и в украшении зала использовал изысканные настольные аллегорические скульптурные композиции из мейсенского фарфора (в 1733–1747 и 1749–1752 гг. он был посланником при польско-саксонском дворе, где, по всей видимости, их заказал)[327]. Римско-императорский посол граф Николаус Эстерхази (1711–1764), желая удивить российскую знать, организовал в октябре 1755 г. не один, а два бала: первый для избранного общества и второй для жителей Санкт-Петербурга. В дневнике пажа Алексея Бутакова сохранились лаконичные записи от 27 сентября («Был у Цезарского посла у Эстергази маскарад») и 2 октября («Был у Цезарского посла Эстергази маскарад вольной, где и купцы были»)[328].
Хотя сам посол докладывал в Вену о триумфе и полном удовлетворении российской самодержицы, по свидетельствам современников затянувшиеся на год приготовления, подогревавшие завышенные ожидания, не оправдались. Е. Н. Щепкин писал: «Балы обошлись дороже обыкновенного, так как Эстергази с июня месяца ждал постоянно назначения дня самой Елизаветой. Много птицы, фруктов погибло за это время»[329]. Супруга генерал-прокурора Никиты Юрьевича Трубецкого (1699–1867), Анна Даниловна, писала в Лондон пасынку Петру (1724–1791): «Думали найти что чрезвычайное, ан напротив могу сказать: прошедшею зимою, которые были у наших министров, гораздо великолепнее. И так нас немцы ни в чем не удивили»[330].
Духовно-символическое родство выражалось, помимо прочего, в том, что именинами эрцгерцога Леопольда первые годы считался день Петра и Павла (20 июня), и лишь в 1753 г. они были официально перенесены на день покровителя Австрии св. Леопольда (15 ноября). В первых публичных речах, написанных от имени великого князя Павла Петровича, встречался мотив духовно-символического родства. В 1761 г., приветствуя вновь прибывшего посла Флоримунда (Флоримона) Мерси д’Аржанто (1727–1794), шестилетний цесаревич устами придворного заявлял, что «ни о чем столь много не усердствует, как чтоб при каждом случае удостоверять августейших своих восприемников о почтительной его к ним преданности»[331].
Приглашение Австрийского двора в восприемники в будущем попыталась повторить Екатерина II, когда у нее родился внук, цесаревич Александр Павлович. По ее хитроумному замыслу крестными родителями наследника российского престола должны были стать заклятые враги Мария Терезия и Фридрих II (1740–1786 гг.). Кандидаты в восприемники с благодарностью приняли приглашение, но акт остался чистой формальностью[332].
Переписка между династиями не прекращалась в годы Семилетней войны. Не будучи более кровными родственниками, правящие дома в силу как перекрестного кумовства, так и более общей практики извещения союзных дворов считали двусторонние отношения приоритетными, узы, соединившие их у купелей новорожденных, особенно прочными, поэтому в нотификационных грамотах, вручавшихся послами на приватных аудиенциях, извещали друг друга о том, что, например, 8 декабря 1756 г. родился эрцгерцог Максимилиан (1756–1801)[333], а через год 9 (20) декабря – дочь Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны великая княжна Анна[334]; в октябре 1760 г. наследник эрцгерцог Иосиф сочетался браком с Изабеллой Пармской (1741–1763)[335]; 18 января 1761 г. скончался эрцгерцог Карл (1745–1761)[336]; а незадолго до выхода России из войны, в марте 1762 г., Петр III (1762 г.) был извещен о рождении у римско-императорской четы внучки – Марии Терезии Елизаветы (1762–1770)[337]. Можно предположить, что имя Елизавета было дано в память о покойной российской императрице, так же как и имя Филиппина в память не только о деде, герцоге Филиппе I Пармском (1720–1765), но и о прадеде по материнской линии – испанском короле Филиппе V (1700–1724 гг.). Обмениваясь грамотами, и та и другая сторона всякий раз подчеркивали, что делают это в интересах «особливого дружебного союза», которым они «к пользе обоих империй соединены». Однако война давала новые поводы для обмена письмами и грамотами, уже не как родственникам, но как союзникам.
Прежде всего, условием информирования России об австрийско-французском альянсе стал обмен расписками идентичного содержания Марии Терезии от 15 марта 1756 г.[338] и Елизаветы Петровны от 30 марта 1756 г. с обязательством хранить «в высшем секрете и всегдашнем молчании» содержание двустороннего договора[339]. Если императрица-королева написала расписку собственноручно, то российская самодержица лишь подписала ее. Эта же диспропорция в символической коммуникации наблюдалась и в годы войны.
После победы австрийского оружия в сражении при Колине 18 июня 1757 г.[340] Мария Терезия отправила российской императрице собственноручно написанное поздравление. В фондах Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ) этой грамоты нет, и не исключено, что ни оригинал, ни копия так и не поступали в коллегию. Согласно копии, сделанной Эстерхази по получении корреспонденции из Вены, письмо было написано 20 июня и содержало такие строки: «Ваше Величество может быть уверено, что я полностью понимаю ценность этой дружбы и наисильнейшего содействования и что я ничего так горячо не желаю, как иметь возможность выразить Вам свое благодарение»[341]. При этом государственный канцлер граф Венцель Антон Кауниц (1711–1794) в письме графу Эстерхази особо подчеркивал: «Я сердечно рад, что генерал [Захар] Чернышов так превосходно отличился в сражении, фельдмаршал граф [Леопольд] Даун не может на него нахвалиться, и ваше сиятельство должно именем ее величества довести это до сведения тамошнего двора и, если представится возможность, самой российской императрицы, и выразив при этом нашу благодарность»[342].
Новое приветственное послание, выведенное рукой императрицы-королевы, последовало 8 сентября 1758 г. после сражения при Цорндорфе (Сарбиново, Польша)[343]. В грамоте, датированной тем же днем, в частности, говорилось: «Вашему Величеству приношу я за сию столь сильную и великодушную помощь совершенное благодарение, и во всю жизнь стараться буду сию союзническую дружбу в самом деле оказывать»[344]. В течение двух недель грамота была доставлена в Санкт-Петербург, где 13 (24) сентября Эстерхази на куртаге торжественно вручил ее Елизавете Петровне.
Дипломатический церемониал предполагал бы ответ собственноручно же написанным письмом. Через два месяца после Колинского сражения, когда в августе 1757 г. российские войска одержали победу под Гросс-Егерсдорфом, в Вену была отправлена грамота, составленная и каллиграфическим почерком переписанная чиновниками коллегии: «Мне сие счастливое происшествие тем приятнее, что оное много может поспешествовать интересы моих союзников, а особливо Вашего Величества, а притом удостоверительным служит опытом непоколебимых сентиментов дружбы и почтения». Сама же императрица только приписала: «в Санктпетербурге 8го сентября 1757»[345]. Это озадачило австрийскую сторону, усмотревшую здесь проявление высокомерия. Когда в июле 1759 г. генерал Петр Семенович Салтыков (1698–1772) одержал победу при Пальциге (Палцк, Польша), государственный канцлер поделился с Марией Терезией своими сомнениями: «Я считал бы, что на этот раз Вашему Величеству достаточно ответить в той же манере и просто поставить свою подпись»[346]. Так и поступили. Особый акцент был сделан на необходимости согласованных действий – залоге будущей победы: «В сем щастливом происшествии приемлю я тем радостнейшее соучастие, что не токмо происходящей от того в произведении нынешней войны доброй успех для меня и общего дела полезен, но и чувствую я при том истинное удовольствие, что для вашего величества, как дражайшей моей союзницы, вечная слава от учиненного мне силнейшего и великодушнейшего вспоможения произрастает»[347].
Поздравление от Марии Терезии о победе 12 августа 1759 г. при Кунерсдорфе (ныне Куновице в Польше) уже было написано канцелярским переписчиком. В нем между строк явственно читалась надежда на скорую общую победу: «Чем прискорбнее и унижительнее сие великое поражение нашему общему неприятелю, тем более оное увеличивает вечную славу вашего величества и победоносного вашего оружия; я совершенно почитаю оказанное мне чрез то от моей дражайшей союзницы сколь сильную, столь и истинную помощь и как я причину имею оной и впредь надеяться, то конечно с моей стороны все возможное с охотой употреблю что поспешествовать может при божеском благословении для утверждения нашей общей безопасности, к усмирению гордого неприятеля, к избавлению толь много безвинно утесненных, и к постановлению справедливого и прочного общего мира»[348]. Императрица Елизавета 18 (29) августа ответила: «Сие происшествие тем наипаче возбудило во мне чувствительнейшую радость, ибо я уверена, что толь скоро одна за другою воспоследовавшие победы к покорению короля прусского и к доставлению благополучных следствий для праведного дела, о котором я за всегда толь искренно усердствую, много способствовать могут и несуменную подать надежду к достижению желаемого прочного мира»[349].
Это была последняя грамота военно-политической тематики. В дальнейшем, до окончания войны, монархи информировали друг друга исключительно о делах семейных (бракосочетания, кончины) и издавали верительные или отзывные грамоты своим послам. Тем временем сложилась альтернативная практика информирования о совместных победах.
В начале 1757 г. в Санкт-Петербург прибыл генерал Адольф Николаус Букков (1712–1764), удостоенный пышного приема. Но, как заметил Франц Сабо: «Он настолько разошелся во мнениях с ведущими российскими министрами и генералами, что к концу марта 1757 г. взмолился об отзыве»[350]. Под благовидным предлогом, что цель миссии достигнута и русское войско «как того важность дела, и наступающая опасность требовали, сухим путем и водою против неприятеля немедленно действовать и в зловредных его предприятиях препятствовать в состоянии»[351], Букков был в мае отозван, а в июне покинул Россию с почестями и подарком в 3 тыс. руб. из английских субсидных денег[352]. Оперативные вопросы были в ведении генерала барона Фридриха Даниэля Сент-Андре (1700–1775), находившегося с февраля 1757 г. при русском войске. При австрийской армии в 1757 г. состоял граф Захар Григорьевич Чернышев (1722–1784). В мае он удостоился аудиенции, запись о которой сохранилась в церемониальном протоколе венского двора[353]. Его сменил полковник Иван Иванович Шпрингер (1713–1771), переживший неудавшуюся осаду пруссаками Праги, о чем сохранился журнал боевых действий. По итогам проигранного сражения он писал: «О таком уроне вельми знатной армии едва ль в какой-нибудь гистории упоминается, кроме Полтавской баталии причем инако и быть не могло, ибо где твердой нет диспозиции, дабы каждой знал, как ему во всяком случае поступать, и никто своей должности надлежаще не исполняет, так и от него не может ничего доброго происходить»[354]. В 1759 г. готовилась замена Шпрингера на генерал-поручика Ивана Львовича Баумана, однако Конференция при Высочайшем дворе рассудила оставить при австрийской армии Шпрингера, и верительная грамота Бауману отложилась неотправленной в архиве коллегии[355].
Замысел с демонстрацией особых отношений двух государынь в личной переписке не был оценен в Петербурге по достоинству, но в Вене, похоже, параллельно нашли иной канал коммуникации с российской самодержицей. В октябре 1758 г. в российской столице побывал полковник граф Карл Пеллегрини (1720–1796) с известием о победе при Хохкирхе 14 октября 1758 г. и письмом от фельдмаршала графа Леопольда Дауна (1705–1766), адресованным лично Елизавете Петровне: «Всемогущий Бог благословил и укрепил вчерашнего дни вооруженные за общую победу императрицыны-королевины войска божественным своим вспоможением только много, что как я до рассвета с вверенною мне армиею на неприятеля в лагере его при Гох-Кирхене нечаянно напал, то оной не токмо твердостью и храбростью здешних войск с места баталии збит, но и принужден был, весь свой лагерь до последней палатки оставя, в бегство обратится, следовательно и одержана над ним совершеннейшая победа. Из взятых у неприятеля знаков победы находится теперь у нас, сколько известно, более 80 больших и малых пушек, 30 знамен и эстандартов и около 1800 военнопленных. Здешней урон убитыми и ранеными простирается до 3000 человек, на против чего надобно неприятельской по крайней мере в 7000 щитать»[356].
Императрица, отменившая из‐за плохого самочувствия официальные появления при дворе, в знак особого расположения приняла полковника вместе с послом Эстерхази в приватных покоях дворца, уделив им два часа и расспросив о деталях славной баталии и о здоровье фельдмаршала, «не забыв ничего, что могло бы возвысить подвиги этого великого генерала». Победу над пруссаками Елизавета сравнила с дорогим букетом, преподнесенным фельдмаршалом императрице-королеве к именинам (15 октября – день св. Терезы Авильской). Графу Эстерхази показалось, что российская самодержица «получила от этого гораздо большее удовольствие, чем если бы победа была одержана ее собственными войсками»[357]. Именем императрицы было составлено ответное письмо, датированное 14 декабря 1758 г. и переданное Пеллегрини для вручения адресату. К письму прилагалась украшенная драгоценными каменьями шпага. В благодарственном письме фельдмаршал назвал послание Елизаветы Петровны «собственноручным»[358], но было ли оно в самом деле таковым – до обнаружения оригинала сказать невозможно.
В конце зимы – весной 1759 г. в России для согласования операционного плана совместных боевых действий в Силезии находился генерал барон Иоганн Антон Тилье (1722–1761)[359]. В декабре того же года с детальным описанием новой победы – в сражении при Максене 20 ноября 1759 г. – прибыл полковник маркиз Ботта д’Адорно, племянник бывшего посланника при санкт-петербургском дворе. Эмиссар привез новое письмо фельдмаршала Дауна, в котором тот живописал пленение прусского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Фридриха Августа фон Финка (1718–1766)[360]. Маркиз был принят при дворе с приличествующими почестями и даже в частном разговоре подробно ответил на вопросы канцлера Воронцова о состоянии здоровья дяди, который в 1744 г. по настоянию Елизаветы Петровны полгода провел в заточении в Граце.
Генерал Антон Иоганн Непомук Гамильтон (1722–1776) побывал в Санкт-Петербурге дважды: в марте 1751 г. он в статусе кавалера посольства привозил рекредитив посланнику Йозефу Карлу Антону Бернесу (1690–1751)[361], а в ноябре 1760 г. передал императрице Елизавете Петровне и великому князю Петру Федоровичу грамоты о заключении брачного союза между эрцгерцогом Иосифом и принцессой Изабеллой Пармской. Первой остановкой на пути следования была Варшава, где генерал известил короля (покойная королева-курфюрстина Мария Йозефа (1699–1757) доводилась жениху двоюродной теткой) о свершившемся таинстве[362]. В Санкт-Петербурге генерал был радушно принят в доме у канцлера Воронцова, получил аудиенцию у императрицы, посетил молодой двор. По всей вероятности, генерал не владел французским языком, о чем свидетельствуют сохранившиеся в фондах АВПРИ копии текстов речей: все написаны (и произнесены?) на немецком. Ответы на них были, в соответствии с заведенным при русском дворе порядком, на немецком языке от имени императрицы и на французском от великокняжеской четы и шестилетнего цесаревича.
Эстерхази в одном из донесений писал, что первая официальная аудиенция, в которой лично участвовал цесаревич Павел Петрович[363], была отпускная генерала Гамильтона, пробывшего в Санкт-Петербурге из‐за нестабильного здоровья императрицы до июня 1761 г. В столице он попрощался с Елизаветой Петровной и цесаревичем[364], от имени которого на французском языке генералу было поручено, «чтоб он по возвращении своем обнадежил их величества римского императора и императрицу-королеву о почтительной его высочества преданности к ним»[365]. Поскольку молодой двор к тому времени уже переехал в Ораниенбаум, для прощания с Петром Федоровичем и Екатериной Алексеевной был выбран другой день. Эстерхази особо отметил, что при русском дворе завели обычай произнесения речей, и испросил в коллегии иностранных дел копии текстов, чтобы отправить в Вену. Речи, судя по сохранившимся спискам, носили более чем формальный характер и содержали отсылки к поводу чрезвычайной миссии и заверения в приязни со стороны монарших особ и «высокопочитании» со стороны генерала. Эстерхази (который с нетерпением ждал собственной отпускной аудиенции) счел подарки – усыпанный бриллиантами перстень и медали стоимостью 1 тыс. дукатов – слишком скромными, в чем винил канцлера Воронцова и фаворита Шувалова[366].
С ответным визитом в Вену должен был отправиться молодой барон Александр Сергеевич Строганов (1733–1811), женатый на дочери канцлера Анне Михайловне (1743–1769). Это назначение, объяснявшееся, скорее всего, вмешательством супруги канцлера Анны Карловны (1722–1775), двоюродной сестры императрицы, вызвало у Эстерхази немалую озабоченность. Ему, по его словам, предстояло убедить свой двор, что скромный чин камер-юнкера, аналога которому в Вене не знали, не был жестом неуважения к принимающей стороне. Понимая, что молодая чета Строгановых плохо подготовлена к безупречному с точки зрения соблюдения нюансов церемониала поведению при венском дворе, Эстерхази попросил жену, жившую все время его службы в австрийской столице, дать им по прибытии уроки этикета. Возможно, Эстерхази сознательно сгущал краски, повышая свою роль «спасителя ситуации». Как и ранее, в верительных грамотах других камер-юнкеров, отправлявшихся к иностранным дворам, молодой барон был назван «камер-юнкером» по-русски и «камергером» (Cubicularius) на латыни[367]. В церемониальном протоколе венского двора и в официальной газете Wienerisches Diarium он соответственно назван «камергером». Подобно своему предшественнику, чрезвычайному послу барону Сиверсу, посетившему в 1755 г. Вену с известием о рождении великого князя Павла Петровича, Строганов получил от императора Франца I титул графа Священной Римской империи, каковой с разрешения Елизаветы Петровны с благодарностью принял[368].
В контексте обмена знаками дружбы заслуживает упоминания прошение З. Г. Чернышева о награждении его Военным орденом Марии Терезии – главным воинским знаком отличия, основанным после победы при Колине. Статут ордена прямо запрещал вручать его кандидатам, уже имеющим другие ордена; исключение делалось только для кавалеров ордена Золотого руна. Как писал послу Эстерхази государственный канцлер Кауниц: «Поскольку генерал Чернышев во время пребывания в императорской и королевской армии показал совершенно исключительные образцы храбрости и опыта ведения войны и, таким образом, безусловно заслуживает быть награжденным Военным орденом Марии Терезии, против этого не было бы возражений, если бы прилагаемый статут не противоречил этому». Можно сказать, что отказ вызвал не меньшее огорчение у венского двора, чем у честолюбивого русского генерала[369].
Наконец, список контактов не будет полным, если не упомянуть, что российские аристократы, дипломаты или придворные с дипломатическими поручениями, проезжавшие через Вену, получали приватные аудиенции у римско-императорской четы и старших эрцгерцогов. Это было не что иное, как демонстрация «дружебных обязательств» между двумя дворами. Известно, что в июне 1761 г. радушного приема удостоился проезжавший через Вену в Мадрид полномочный министр в Испании князь Петр Иванович Репнин (1718–1778)[370].
В 1761 г., когда казалось, что мирный конгресс в Аугсбурге начнется со дня на день, в конце августа (но новому стилю – в сентябре), после многомесячного томительного ожидания отпускной аудиенции у тяжело больной императрицы, Россию покинул посол Николаус Эстерхази. Находившийся в начале 1762 г. в Вене З. Г. Чернышев, не зная, по-видимому, о кончине Елизаветы Петровны, доносил в Петербург об аудиенции в Шенбрунне: «Ея величество неоднократно выговаривать изволила благодарность свою Вашему императорскому величеству за наисильнейшее содействование всей войне»[371]. В известительных грамотах Петра III о кончине Елизаветы Петровны, заготовленных заблаговременно и подписанных в день кончины государыни-тетки, 25 декабря 1761 г. по старому стилю, император дважды напоминал об особых отношениях династий («по имеющей с моими императорскими предками дружбе») и дворов («что до постоянного, и непоколебимого продолжения и вящего утверждения между обоими дворами счастливо обращающейся дружбы»)[372]. В тот же день были подписаны рекредитивы для Г. К. Кейзерлинга и верительные грамоты для отправлявшегося ему на смену Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793)[373]. До выхода России из войны оставалось четыре месяца.
Уже не будучи формально союзниками, два двора продолжали обмениваться нотификационными грамотами и чрезвычайными посольствами: в конце 1762 – начале 1763 г. по случаю восшествия на престол Екатерины II в Вену отправился камергер граф Дмитрий Михайлович Матюшкин, а в Санкт-Петербург приехал сын государственного канцлера граф Андреас Доминик Кауниц. Екатерина II в грамотах продолжала называть себя «искреннейшей союзницей и совершеннейшей приятельницей»[374]. Возведение Матюшкина в графы Священной Римской империи и отправка в Россию столь «знакового» эмиссара должны были недвусмысленно сигнализировать о готовности венского двора спасти альянс. Молодой Кауниц был принят весьма радушно, но возврата к союзническим отношениям не последовало. Намеки на сближение прозвучали лишь в конце 1770‐х гг., кстати в бытность посланником графа Йозефа Клеменса Кауница – младшего сына канцлера[375].
В годы войны межгосударственные отношения оставались сложными, в том числе из‐за не прекращавшейся, вышедшей из-под контроля сербской эмиграции на юг России[376]. Более того, впервые в истории двух держав их армии и военное командование столь тесно взаимодействовали, неизбежно вступая в конфликты из‐за по-разному понимаемых целей и задач войны. Как следствие звучали обвинения австрийцев – в высокомерии, русских – в упрямстве и нередко непрофессионализме. Эстерхази, а после его отъезда Мерси д’Аржанто регулярно передавали канцлеру копии писем командующих австрийской армией, подобные тому, которое 8 сентября (28 августа) 1760 г. написал фельдмаршал-лейтенант Эрнст Гидеон Лаудон (1717–1790) вскоре после сражения при Ландесхуте (ныне Каменна-Гура в Польше): «За благосклоннейшее ваше поздравление с полученными над неприятельским генералом Фукетом в 23 день июня выгодами всепокорнейше Вам благодарствую, токмо сожалетельно, что такою щастливо начатою кампаниею не воспользованось. Ибо естьли господин фелтмаршал граф Салтыков с армиею своею из Познании хотя несколько поспешил, или б только велел генералу лейтенанту графу Чернышеву с корпусом, как я ему не однократно о том представлял, наперед к реке Одеру не токмо поспешным маршами идти, но и со мною соединится, то выгодами, бывшими в руках наших по случаю Ландсгутской акции и взятья Глаца, можно было пользоваться, и дела ныне совсем иной бы вид имели»[377].
На этом фоне коммуникация династий и дворов выполняла функцию сглаживания противоречий и неудобных ситуаций, хотя из‐за разницы в политических культурах не всегда приводила к желаемому результату. Мотив дружбы по-прежнему встречался на страницах монарших грамот («дружебные намерения», «дружеские известия», «дружебная благосклонность») и в речах нарочных персон, посещавших союзные дворы. Именно настойчивое и регулярное поддержание контактов, продолжившееся и после выхода России из Семилетней войны, позволило пережить десятилетия разрыва и вернуться к идее возрождения альянса в новых условиях в начале 1780‐х гг.[378]
ОПАСНАЯ ТОРГОВЛЯ МЕЖДУ БАЛТИКОЙ И АТЛАНТИКОЙ
Обычно представления людей о прошлом основаны на их опыте. С одной стороны, многие ученые изучают прошлое с использованием источников, созданных государственными институциями, что вынуждает их исследовать свою тему через призму оптики государства. Первым шагом к преодолению национальной оптики стала социальная история[379]. Приверженцы этого подхода игнорировали феодальные границы, после того как Фернан Бродель представил новую основу всей «мир-системы», определяемую экономическими и географическими факторами. С другой стороны, историки-марксисты критиковали прежнюю государственническую историю своим вниманием к классу, определенным социальным группам и трудовым отношениям. Такой подход позволял писать историю классов и сословий, несмотря на «границы», выстроенные национальными историографиями. Весьма значительный вклад внесли и ученые, изучавшие средневековые коммерческие сети и торговые сообщества. Исследователи средневековых городских общин не ограничивались в своих работах дихотомией Востока и Запада, изучая коммерческую деятельность Ганзейского союза или региона в целом. Главными акторами в их текстах обычно были городские учреждения, такие как магистраты, гильдии или купеческие общины. История купечества из‐за многочисленных и разнообразных связей едва ли умещается в «национальные границы». Чаще деловая активность купцов формировала собственную географию, в которой работали коммерсанты. По этой причине для изучения торговли прекрасно подходит акторно-сетевой анализ. Он фокусируется на сетях доверия и сотрудничества, внутри которых акторы взаимодействуют между собой. Тем не менее оптика национального государства и ее ограничения сохранялись из‐за наследия нарратива и происхождения множества источников.
Идея данной статьи заключается в преодолении сконструированной дихотомии Востока и Запада в балтийской торговле. Из существующей историографии можно представить разделение ее на разные воображаемые границы[380]. Границы, установленные современными государствами, до сих пор принимаются как объекты для анализа, но они никогда не были прочными и непроницаемыми. Вместо этих границ лучше исследовать сети акторов, чтобы понять ограничения и возможности каждого из них. Задача данного текста – показать разные практики коммерсантов в российских портах, которые не разрывали связи со своими торговыми партнерами даже во время войны и сопутствующего ей произвола на море. В морской торговле было задействовано множество действующих лиц – моряки, купцы, таможня, прочие представители государства, и все они были переплетены и связаны друг с другом. С помощью источников, содержащих количественные данные, таких как Sound Toll Registers[381], Galjootsgeldregister[382], «Санкт-Петербургские ведомости» и ряд архивных дел[383], я показываю, как торговые отношения между различными европейскими портами оставались устойчивыми и менялись с течением времени. В рамках акторно-сетевого подхода я рассматриваю всех акторов как равных вне иерархии власти.
Изучаемые мной участники событий – капитаны, торговцы и морские офицеры – должны быть исключены из властных иерархий, чтобы избежать неверных предположений в интерпретации их действий. Только тогда можно понять и реконструировать процесс принятия решений историческими акторами. Интерпретация рациональности экономического агента – сложный объект исследования. Из-за длительного господства оптики экономической рациональности большая часть коммерческой деятельности описывалась с помощью закона спроса-предложения или «рыночных» механизмов[384]. Экономические агенты рассматривались как шестеренки рынка, подчиняющиеся воле рынка без собственной субъектности. Однако принятие решений участниками рынка происходило в условиях «ограниченной реальности»[385] – реальности, невидимой исследователям, но значимой для купцов, капитанов судов и других акторов, несмотря на всю неполноту их знаний. Таким образом, действия экономических агентов зачастую объяснялись нечетким и неясным пониманием положения на рынке[386]. Для понимания выбора, совершаемого экономическими агентами, необходимо определить границы между ними и проследить их сети доверия и сотрудничества. В этом смысле купцы и капитаны, занятые в торговле в российских портах на Балтике, в той же степени «западные», сколь и «восточные», потому что они постоянно пересекали выстроенные историографией воображаемые границы[387] между Востоком и Западом.
Поделиться книгой: