— Что? — Жора Хилькевйч пожал полными плечами. — Извини, братила, но я с пидерсонами никаких дел иметь не хочу.

— Он по фамилии Педерссон, — перебираясь ближе к люку, объяснил Илья Константинович. — А по национальности он швед. Миллионер он, Жора! — Ну, если миллионер… — протянул Хилькевйч и помог Олафу вылезти на поплавок. Осмотрев его, он скривился и пробормотал недоверчиво: — Бородатый, блин, как Костиков из Кремля. А ты говоришь, не пидерсон.

Гидроплан взревел моторами, промчался по воде, оставляя за собой пенистую дорожку, и поднялся в воздух.

Преследователи, выглядывая из-за обломков яхты, с завистью смотрели ему вслед.

— Ушел, — с досадой прохрипел коренастый и окунулся с головой в горько-соленую волну. — Ушел, козел! — Тише ты, — сказал долговязый, солидно и экономно плывя брассом, а проще сказать — по-собачьему. — За козла и в Атлантике ответить можно!

— Все равно догоним! — бесновался коренастый, выпрыгивая из воды. — Дого-оним! Давай, братан, лови дельфина! Я видел, на них в дельфинариумах плавают! Вон их сколько плывет!

И в самом деле, с разных сторон к незадачливым наемным убийцам стягивались дельфины. Похоже, что все они тут были дрессированные и жаждали оказать помощь утопающим.

Дельфины подплыли ближе.

— Да это же касатки! — ахнул коренастый и даже выгребать перестал. — Глянь, зубы у них какие!

— Теперь мы за твоих козлов точно ответим, — сказал долговязый и перевернулся на спину, сложив руки и ноги, чтобы касаткам было легче глотать. А чего сопротивляться, если надежды на спасение нет?

— Врешь! — прохрипел коренастый. — Мы еще побарахтаемся!

И он, что-то достав из кармана, принялся это что-то полоскать в чистой океанской воде. Уж на что долговязый, не один год отслуживший контрактником в ВДВ, был неприхотлив и вынослив, но и его замутило. А о касатках и говорить не приходилось: выпустив из дыхала по едкому вонючему фонтану, шесть касаток тут же перевернулись на спину, открывая небесам белоснежные животы. Остальные, стремительно набирая ход, пустились восвояси.

— Что это у тебя? — спросил долговязый, держа голову повыше над водой. — Порошок против акул? — Носки! — проорал коренастый. — С самой Африки тащил, все постирать некогда было!

Долговязый снова лег на спину, глядя в бездонное голубое небо.

— Ну и чего ты добился? — печально спросил он. — Теперь мы просто утонем. До берега еще знаешь сколько?

— У тебя сотовый далеко? — печально поинтересовался коренастый. — Звони, братан, Диспетчеру.

— Не буду я ему звонить, — сказал долговязый. — Пусть меня лучше касатки порвут! Ты знаешь, что он с нами сделает?

— Догадываюсь, — уныло подтвердил коренастый. — Но ты все-таки позвони, может быть, он нас еще простит!

Долговязый окунул голову в воду и принялся отфырки-ваться, обеими руками держась за плавник касатки.

— А ты бы простил? — поинтересовался он.

— Я бы? — Коренастый подумал самую малость. — Я бы на его месте на нас бомбу сбросил. Чтобы не мучились. Эх, если бы ты его тогда в Лхасе подстрелил!

— Да нельзя было! — уныло признался долговязый. — Я же еще во Владике подрядился информацию о нем поставлять в «Новости дня». И в газету «Владивостокское утро». А каждую заметку словами заканчивал: «Илья Константинович Русской все еще жив!»

— Так ты это специально? — Коренастый навис над долговязым, но тут же сам окунулся в воду. — Выходит, ты специально в него промахнулся, когда мы были в Лхасе? И в японской гостинице ты знал, что его в номере нет? И винтовку в Нагпуре специально утопил?

— Зато сколько бабок заработали! — смущенно оправдывался долговязый.

Коренастый вскарабкался на касатку и за руку втащил долговязого на черную наждачно-жесткую спину.

— Звони! — потребовал он. — Сейчас же звони, козел! Долговязый поморщился.

— Хорош тебе, надоел, — сказал он. — За козла ведь и ответить можно!

Глава 22

Русской сидел на берегу пролива, и будущее казалось ему тоскливым, как спектакль захудалого провинциального театра. Потрясение, которое он испытал при кораблекрушении, выбелило виски Ильи Константиновича и сделало его лик почти иконным — темным и безрадостным. Праздник закончился тяжким похмельем. Суматошливый Жора Хилькевич неожиданно изменил планы и улетел в Бразилию ловить анаконду, рассудительный швед уплыл с таким же, как и он, искателем приключений.

На прощание швед по-родственному прижался бородатой щекой к не менее бородатой щеке Русского и высказался, что у каждого в жизни бывает своя Полтава, может быть, фрэнду Илье когда-нибудь повезет.

Близкий стук копыт Илья Константинович воспринял как неожиданный дар судьбы. Он приник ухом к земле, пытаясь сообразить, откуда доносится стук копыт, и услышал близкие голоса. С холмов, поросших густым кустарником, медленно вышел гордый гнедой жеребец с небрежно откляченной нижней губой и острыми прядающими ушами. Жеребца вел под уздцы кучерявый черноволосый молодец в кумачовой рубахе, черных плисовых штанах и щегольски смятых гармошкой сапогах. Под мышкой молодец держал кнут. В зубах его тлела цигарка. На лошади, подобрав ворох юбок, сидела черноволосая цыганка и что-то негромко напевала. Песенка была задорная, а мотив показался Илье Константиновичу удивительно знакомым. Все-таки культура двух континентов, несомненно, имела общие корни.

Заметив Русского, молодец остановился, выплюнул цигарку и сверкнул на встречного золотой фиксой. Ворот красной рубахи молодца был распахнут, и на смуглой шее нагло желтела толстая цепь, которую никак нельзя было назвать медной. Молодец радостно улыбнулся и что-то негромко сказал сидящей на лошади подружке. Та спрыгнула с лошади, подбежала к Илье Константиновичу и что-то затараторила на местном диалекте, но Русской поднял руки и отрицательно замотал головой, показывая, что он ничего не понимает. Убедившись, что перед ними не местный, женщина немного подумала.

— Дойч? — спросила она. — Шпаниш?

— Русский, — признался Илья Константинович. Лицо женщины озарила радостная улыбка. Она схватила Русского за руку, выворачивая ее ладонью вверх, и затараторила:

— Ах, родной мой! Чует мое сердце, беда у тебя! Потому ты невеселый и хмурый! Позолоти ручку, миленький, Марь-яна тебе всю правду расскажет! Хочешь — на прошлое погадает, о настоящем поведает, о будущем расскажет… — В руках ее торопливыми голубями запорхали карты.

«Цыганка, — понял Илья Константинович. — И по-русски шпарит запросто, словно всю жизнь на российских вокзалах провела!»

Цыган отпустил лошадь, и та принялась пастись, лениво подбирая редкие клочья травы, выбивающейся из каменной россыпи берега.

Цыганка же впилась в Илью Константиновича, словно воробей в гусеницу, оторвать ее от потенциального клиента сейчас можно было только лебедкой таежного вездехода, да и то трос мог не выдержать. Торопливым шепотом цыганка обезличенно поведала Русскому о трудностях его прошлой жизни, мимолетно посочувствовала его не менее тяжелому настоящему, заставила Илью Константиновича опуститься на валун, намереваясь погадать на его беспросветное будущее.

— Постой, постой, — сказал Илья Константинович и сунул пятидолларовую бумажку за корсет гадалки. — Вы-то откуда здесь?

— Кочевали, — неопределенно сказала цыганка.

— А сами откуда?

— Из Поворино Воронежской области, — призналась цыганка. — Знаешь такой город?

— Знаю, — сказал Русской. — Далеко же вас занесло!

— Далеко, — загрустила гадалка и, повернувшись к цыгану, звонко крикнула: — Рома, иди сюда, земляка встретили!

Оба они действительно оказались цыганами, родом оба были из Поворино, маленького железнодорожного городка в черноземной полосе России. Каждый год они уходили в табор и кочевали по России, питаясь чем Бог пошлет. Роман Михай в меру своих сил и способностей чинил бороны в колхозах и совхозах, его жена Марьяна занималась гаданием; по осени цыганская семья возвращалась к постоянному месту жительства с неплохим барышом — благо, дураков среди рядовых россиян, а тем более сельского руководства всегда хватало.

А как поется в известной песне, «пока живут на свете дураки, обманом жить нам, стало быть, с руки». Несколько лет назад семья Михай отправилась на обычный летний промысел. В путешествии своем они в тот год посетили много городов федерации, однажды заночевали на реке*** близ русского города***. Название мы опускаем умышленно, чтобы цыганским путем не воспользовались какие-нибудь изменники родины и шпионы. Так вот, на ночь они расположились на одном из островов, изобильно усеивающих русло реки. Немало было выпито в тот вечер и много было спето печальных цыганских песен под аккомпанемент гитар. Проснувшись утром, табор обнаружил, что по-прежнему находится на острове, но сам остров уже не находится на реке, а медленно дрейфует по одному из морей, примыкающих к Северному Ледовитому океану. Дальнейшее путешествие было длинным и противоречило всему, что ученым известно об океанских течениях.

На плавающем острове цыганский табор посетил ряд канских стран, побывал в Австралии, на островах Потаского архипелага и даже в Антарктиде. Но там цыга-нам непонравилось, потому что, во-первых, было холодно, но главное — там некого было облапошивать, ведь населяют Антарктиду в основном королевские пингвины, а пингвины, .как известно, ведут натуральное хозяйство и наличными деньгами не располагают.

Однако ударили морозы, и цыгане по льдинам добрались вначале до Огненной Земли, где их приятно удивили невежество и доверчивость местных аборигенов, а после недолгой, но прибыльной работы на острове табор наконец перебрался на материк. Большинство цыган ушли к теплым местам, на месте остались лишь единицы, которые не могли оставить местных бар… аборигенов, которых можно было стричь, как баранов, — в любое время и с любого места.

Ответный рассказ Ильи Константиновича Русского потряс цыган, и они сразу же прониклись к нему сочувствием.

— Коней ковать умеешь? — дружелюбно спросил цыган Роман Михай.

Илья Константинович отрицательно помотал головой.

— Бороны чинить? — уже не сомневаясь в отрицательном ответе, спросил цыган. — Кормушки для скота из труб ладить?

Русской не умел и этого. Сокрушенно поцокав языком, Роман Михай сказал:

— Несчастный человек, уже в годах, а ничему толковому так и не научился. Хочешь, воровать научу?

Почему-то стыдно было Русскому признаться простодушному цыгану в том, что воровскому искусству он сам мог бы поучить кого угодно, не зря же в свое время возглавлял три инвестиционных фонда, две страховые компании и одно хитрое учреждение, занимавшееся, по сути дела, обыкновенным мошенничеством, которое учредители и работники меж собой называли селенгом. Селенг этот сводился к тому, что маленькая группа людей организованно собирала большие деньги с возможно большей группы людей, верующих в халяву, собранные деньги тратились на нужды этой меньшей группы людей, а большей части объявлялось, что с халявой им не повезло и в силу предпринимательского риска все они могут смело говорить, что по жизни узнали суть поговорки «бедность не порок». Надо ли говорить, что счет шел на миллиарды, да что там миллиарды — триллионы рублей! А чему мог научить его малограмотный цыган? Искусству уводить из-под носа владельцев лошадей? Обманывать доверчивых председателей колхозов, окрашивая старые бороны черной краской и выдавая их за новые, или пуще того — получая авансы в кассе сельхозартели и после этого уже не утруждать себя особым физическим трудом? Да мелко плавал он, этот цыган, но обижать его сейчас Илье Константиновичу было не с руки.

— Хорошему чего не поучиться! — согласно кивнул он.

— Человеком будешь! — заверил его Роман Михай. — В хромовых сапогах ходить будешь! Цепь купишь! Баб в бабках купать будешь!

В жизни довелось Илье Константиновичу в дни шальных загулов купать знакомых девиц в шампанском, молоке, йогурте, но в деньгах… Что говорить, идея эта сразу пришлась Русскому по душе, и даже тревога за свое будущее как-то отошла на второй план.

Похоже, что Роман Михай знал толк в развлечениях, поэтому Илья Константинович сразу же доверился веселому и наглому цыгану и безбоязненно отправился с цыганской парой в их недалеко расположенное селение.

— Ты сегодня третий русский, — сказал Михай. — День какой-то неудачный. До тебя мы еще двоих встретили. Марьяна им гадала. Всё они допытывались, удастся ли им какого-то бизнесмена пристрелить.

— Ну и что она им нагадала? — похолодев в душе, спросил Русской.

— Чистую правду, — пожал плечами цыган, — Не удастся им этого бизнесмена прикончить.

— А почему? — заинтересовался Илья Константинович.

— А как они это сделают? — сверкнул фиксой цыган. — Марьяна у них все деньги выманила и пистолеты в придачу.

— А где они теперь? — спросил Русской и осторожно огляделся по сторонам.

— Не знаю, — пожал плечами цыган. — Деньги, наверное, на новый пистолет зарабатывать пошли.

Табор представлял собой десяток живописных кибиток, беспорядочно расставленных вокруг большого шатра. Неподалеку от табора лениво паслись кони. У одной из кибиток ругались по-цыгански лохматые черноглазые ребятишки. От шатра, приставив ко лбу согнутую козырьком руку, смотрел рослый цыган с густой и окладистой бородой.

— Вот мы и дома, — сказал Роман Михай. — Водку пьешь?

Наутро, проснувшись с пересохшей глоткой и тяжелой головой, Илья Константинович Русской с трудом вспомнил детали вчерашнего веселья. Помнится, пили. Но это было естественно. В карты играли. И в этом он ничего предосудительного не увидел. Водки было много, картежников, жаждавших облапошить глупого русского, — и того больше. Но вот сколько было выпито и какой частью тела к нему повернулась картежная судьба, Русской при всем старании вспомнить не мог. Он лежал в шатре цыганского барона, и на нем были хромовые сапоги, плисовые штаны и кумачовая рубаха. Кумачовая рубаха странно топорщилась у него на животе, словно Илья Константинович разъелся неожиданно быстро или был беременным. В последнее верилось с трудом, а поправиться за один день до такого состояния было невозможно. Илья Константинович сел, с трудом снял ремень и с оторопью уставился на груду долларов, высыпавшихся из-под рубахи.

Поверх денег тяжело упал новенький, еще в невытертой ворони «вальтер». Откуда взялись деньги и пистолет. Русской вспомнить не мог. Торопливо стащив с левой ноги сапог, Русской зашарил в носке. Золотая кредитная карточка оказалась на месте, но ясности в происходящее не внесла.

В шатер вошел хмурый Роман Михай.

— Здорово, — облегченно сказал Илья Константинович.

— Здравствуй, батька, — отозвался Роман Михай. — Как спалось?

— Погоди, погоди, — затряс головой Русской. — Откуда все это?

Роман Михай равнодушно посмотрел на груду денег, печально вздохнул и сказал:

— Здоров ты, батька, в карты играть. Ох и здоров!

— И много я вчера выиграл? — осторожно спросил Русской.

Цыган снова вздохнул.

— Сначала ты меня раздел, — сказал он. — И Марьяну, черт тебя подери, выиграл. Потом вы с бароном схлестнулись. Кулай Михай тот еще игрок, а вот против тебя не сладил. Сначала он тебе все бабки из нашего общака проиграл, потом против денег Антарктиду поставил и снова продул, рискнул на табор сыграть — и опять ему не повезло… В общем, теперь ты у нас за главного… — Он снова вздохнул и жалобно Попросил: — Батька, отдай Марьянку. Двенадцать лет с ней живем, пятерых детей нажили…

— Да забирай, — с легким сердцем согласился Русской. — Вот, блин, влип! С Антарктидой ладно, с Антарктидой мы еще разберемся. Что мне с табором делать?

Радостный Роман Михай посоветовал:

— А ты его вечером назад проиграй, — и вспомнил: — Там вчера двое русских приходили. Ну, которым Марьяна гадала. Так они с тобой тоже в карты сели играть.

Илья Константинович похолодел.

— На что играли-то? — хватаясь за сердце, спросил он. — На краба какого-то, — сказал цыган. — Я еще удивлялся, зачем тебе при таких-то бабках какие-то крабы.

— И что же? Цыган развел руками.

— Ты опять выиграл! Потом они с тобой на их новый пистолет играли. Хороший пистолетик, новый совсем. — Михай досмотрел на новоявленного барона, картинно развел руками и сказал: — И они тоже проиграли! Пьяные были, в оправдание киллеров добавил Роман Михай.

Илья Константинович долго ломал голову, пытаясь вспомнить своих партнеров по игре, но в памяти всплывали лишь взвизгивающие цыганки, угрюмые бородатые морды и мелкие, назойливые, как комары, цыганята, выпрашивавшие у него деньги.

— Рубаху не отдашь? — глянул на него карим глазом Роман Михай.

Русской подумал, махнул рукой и принялся через голову Стягивать кумачовую рубаху.

— Сапоги со штанами тоже бери, — сказал он, чуть задыхаясь от усилий.

Цыган восхищенно всплеснул руками.

— Ай, ромалэ! Настоящий цыган — для друга последней рубахи не пожалеешь!

Похвала и лесть цыгана Илье Константиновичу были приятны, и он не стал объяснять, что в адидасовском костюмчике и рибоковских кроссовках чувствует себя гораздо удобнее.

Глава 23

Испанского или португальского Илья Константинович не знал. Слава Богу, что по-английски изъясняться научился. А добираться еще нужно было до Буэнос-Айреса, не приведи Господь, полицейские документы спросят. Ведь предстояло пересечь Патагонию, да и вообще полстраны, именуемой Аргентиной. Местные национальные обычаи Русскому знакомы не были, и изо всех великих аргентинцев он знал только славного футболиста Марадону, сгубившего себя кокаином и печально прославившегося голом, который ловко забил рукой англичанам, ну, может быть, еще его подельника из полузащиты… этого… как его… Пасареллу. Футбол Илья Константинович особо не любил, но кокаин пробовать приходилось. Еще бизнесмен знал Борхеса, но кто ж Борхеса нонче не знает? Без знания Борхеса нонче в любой интеллигентной компании появиться стыдно. Илья Константинович, помнится, сразу трехтомник себе купил. Сам же и издателей проспонсировал. Приятно, знаете ли, в кругу актеров или писателей молвить небрежно; как же, как же, знаменитый Борхес, слепой библиотекарь и писатель? Помню, помню, сам первым его трехтомник в России издал. Да у меня он на полке с дарственной надписью самого Борхеса стоит! Возле мяча с подписями Марадоны и Пасареллы и банки кофе с автографом самого Пеле.

Вообще-то у Ильи Константиновича много чего подсобралось за последнее время. Неутомимый Евгений Евтушенко подарил ему видеокассету, на которой уважаемый живой классик баловал с одной из своих жен. Честно говоря, кассету эту Евтушенко дал ему в подпитии и на обмен, но Русской ловко впарил классику фильм Луки Дамиано «Белоснежка и семь гномов», нахально утверждая, что героиня фильма — его несостоявшаяся невеста, а один из гномов Илья Константинович и есть, только загримированный. Видимо, классик хорошо ориентировался в поэзии, а в порнухе совсем не петрил, потому что проглотил подставу Русского не хуже лохов из валютного магазина «Березка», в котором наш герой начинал свою предпринимательскую деятельность в качестве «ломщика». Еще у Ильи Константиновича был автограф Чубайса. Правда, поставлен он был под таким документом, что, покажи Илья Константинович этот документ прокуратуре, парился бы Анатолий Борисович на нарах не один год и заступничество бы ничье не помогло. Еще у Ильи Константиновича была фотография импичмента Билла Клинтона. Моника Левински не врала, импичмент и в самом деле был диковинно изогнут, словно радикулит его изломал. Фотографию эту Русскому подарил один американский прокурор, когда Илья Константинович с ним парился в сауне на одном из казахстанских высокогорных курортов, и даже нотариально удостоверил,

Вокруг света с киллерами за спиной то, так мол и так, настоящий импичмент, натуральный, изображенному верить, и ниже стояла прокурорская затейливая подпись. Кстати о Монике. Ничего в ней хорошего не было, и тело довольно дряблое и некрасивое, сам Илья Константинович такую и снимать постеснялся бы, чтобы не опозориться перед владивостокской братвой, но вот отпечаток ее напомаженных губ в свой носовой платок Илья Константинович прикупил за сто баксов, а позже гордо показывал знакомым, мол, видал-миндал, те самые губки-то, скандально знаменитой практиканточки Моники из американского Белого дома, а на вопросы об обстоятельствах появления кораллово-кровавых отпечатков на его носовом платке таинственно отмалчивался и многозначительно щурил глаза.

Раньше у Русского был «мере», на котором когда-то гонял покойный Леонид Ильич Брежнев. Но машина была какая-то несчастливая, все норовила перевернуться или в кого-то врезаться. После некоторых раздумий Илья Константинович генсековскую тачку подарил директору «Прокторбанка» Илюше Довганеву. И вовремя — аккурат через месяц Довганев на этой тачке врезался в стоящий на обочине каток, и все вопросы о возмещении Русским банку когда-то полученного кредита разом отпали.

Некоторое время у Ильи Константиновича Русского хранился и карабин, из которого застрелился бывший министр внутренних дел тогда еще могущественного СССР Николай Анисимович Щелоков. Но оружие это оказалось капризным, если каждую неделю в ствол не вкладывалось сто баксов, свернутых трубочкой, карабин, висящий в зале, мог выпалить в самую неподходящую минуту — в разгар вечеринки, .например. Видно было, что карабин новых русских недолюбливал, а взятки, напротив, — очень даже уважал. В конце концов Русскому стало жаль баксов, тем более что из ствола карабина они исчезали неведомо куда. Раздосадованный этим обстоятельством, Русской подарил карабин начальнику городского отдела по борьбе с экономическими преступлениями. И что же? Не прошло и полгода, как начальника того загребли при получении взятки, осудили на семь лет, а карабин вместе с остальным имуществом конфисковали.