Три правила ангела

– Хакера? – встрепенулась Ленка.

– Билла Гейтса, – пообещала добрая подруга. – У меня сестра двоюродная в паспортном столе работает, к ней и подкачу. А как думаешь, может Макс с твоим паспортом что-нибудь сообразит? Как-нибудь контрабандой протащит?

Лена попыталась было представить, как Петров, пыхтя и чертыхаясь через слово, её в чемодан засовывает, но даже её богатая фантазия сбой дала – не помещалась Старообрядцева в чемодан, ну никак.

***

Лететь оказалось совсем неинтересно, а Ленка-то уж было разнадеялась! Конечно, в самолёте красота была неописуемая: тут тебе и кресла, которые кругом себя поворачиваются, и столик, даже тумбочка, а на ней вазочка с еловой веточкой и шариками, на полу ковёр. Главное, всё ж для них двоих! Только вот салон маленький, просто крохотный, в проходе едва развернуться можно; кресла потёртые у одного на боку даже клок отодран; тумбочка точно как у них с мамой, а у потрёпанной дорожки грубую основу видать, то есть восхищаться особо и нечем. Стюардесса оказалась вовсе не молодой красоткой, а очень даже женщиной средних лет, к тому же, кажется, сильно уставшей. И за иллюминаторами смотреть не на что, темнота сплошная, да ещё самолётово крыло с мигающими красными сигналами, от которых почему-то становилось тревожно и страшновато. И никаких тебе «Вас приветствует команда борта!..», стюардесса не размахивала руками, объясняя, как надевать кислородную маску, еду тоже не разносили, лишь кофе дали.

А Макс как уселся со своим ноутбуком, так голову поднимал исключительно, чтобы что-то намяукать-начерикать в телефон по-китайски, приказать кому-то «акцептовать оферту, но только если оферент оформит её как безотзывную, иначе пусть катится со своим конклюдентом к чёрту!» или наорать на Степанова, сообщив, что он, Степанов, «… моржовый», что надо было «эту… на … вчера, …, грузить, а теперь, … …, до десятого … простоит, да и то … отгрузишь».

Правда, после содержательной беседы со Степановым работодатель мельком глянул на Ленку и так же походя извинился. Вот и всё общение. В общем, примерно через час после взлёта Старообрядцева жёстко затосковала.

– Ты бы поспала, нам ещё почти три часа лететь, – посоветовал Макс, будто только этого и ждал, но головы так и не поднял.

– А куда мы летим? – осторожно поинтересовалась Лена.

– Прилетим, узнаешь, – пробормотал Петров и добавил ещё что-то, кажется, по-английски и совершенно точно это «что-то» не имело к Старообрядцевой никакого отношения.

– Это ваш самолёт, да? – помолчав для вежливости, спросила Ленка.

– Кажется, мы уже уяснили, что моя фамилия ни Грей и даже не Серов, – хмыкнул Макс, снова глянув поверх откинутой компьютерной крышки.

– А-а, так вы его арендовали, – догадалась продвинутая Старообрядцева.

– До паперти мне, конечно, далеко, но выкинуть три сотни за один перелёт всё равно слабо, – проворчал Петров.

– Три сотни – это в долларах?

– Три сотни – это в рублях, только тысяч. Лен, поспи, в самом деле. А то этот дятел тут понаписал такого, что без стакана не разберёшься.

Ленка послушно захлопнула рот и допила коньяк, который вместе с кофе принесли, пытаясь переварить, как это: заплатить триста тысяч рублей за перелёт. На чём и куда можно слетать за эдакие деньжищи? На золотой ракете до Марса?

«Он тунеядец и кровопийца! – рявкнул дядюшка. – Вот и делает, что хочет, жирует на народные денежки!»

Макс расхохотался по-злодейски и дёрнул рычаг. Сверкающий, как алмаз воздушный шар рванул вверх, будто подброшенный мяч и Лена почувствовала, что падает, хотя так и осталась стоять, вцепившись в поручень, который очень походил на трамвайный.

«А куда мы летим?» – снова зачем-то спросила, пытаясь перекричать дикий вой ветра, от которого закладывало уши и даже подташнивало чуть-чуть. «Куда-куда! – опять расхохотался Макс. – Тебя насиловать! Очень мы, олигархи, обожаем насиловать всяких дур!»

– Лен, просыпайся, – донеслось совсем откуда-то издалека и воздушный шар затрясло. – Ле-ена.

– Разморило, бедолагу, – сказал женский голос. – Это бывает с непривычки. Первый раз летела, да? Только как же теперь? На руках не донесёшь, тут ведь не развернёшься.

– Лена! Подъём! – гаркнул Петров почему-то сбоку.

– Я не хочу к олигархам, – прохныкала Старообрядцева, но её всё равно, кажется, подняли на ноги и вроде бы куда-то повели.

Она совсем плохо соображала, туман был везде, и в голове, и снаружи, и перед глазами. Потом резанул очень яркий свет, который мгновенно пропал, но Ленка ослепла окончательно.

– Макс? – скульнула она, пытаясь протереть глаза.

– Шагай, горе ты моё, – неожиданно рядом и непривычно ласково отозвался Петров. – Сейчас сядем и доспишь.

Чтобы спросить, зачем её поднимали, если тут же сажать собираются, сил не хватило, она будто в колодец с чернилами провалилась. К счастью, никаких олигархов там не было.

Проснулась Ленка очень резко и разом, без малейшего следа одури и даже не потребовалось гадать, где она и как тут очутилась. Вернее, каким таким таинственным образом она в машине оказалась, Старообрядцева понятия не имела. Но ясно было: сидит именно в машине, большой, вроде той, что у Андрея, только пахло тут не так хорошо, как у него, а мерзким кокосовым ароматизатором, магнитола намурлыкивала, что: «…меж нами любовь, она горяча, как кровь!» и вроде даже про морковь, хотя это могло и примерещиться. Какие-то огоньки на передней панели подсвечивали полумрак в салоне, бородищу незнакомого, но очень здорового мужика за рулём и Максов профиль.

Между прочим, машина стояла, хотя мотор и работал.

– Ты посмотри, что делается! – то ли восхитился, то ли разозлился водитель густым басом. – Рэкет же самый настоящий, а, Макс Лексеич?

– И часто это у вас? – хмыкнул Петров.

– Да теперь-то постоянно! Приучили их, собак. Туристы по осени и приучили. Ну и что вот с ними теперь делать?

– Кормить, – усмехнулся Макс. – Я вроде бы сало прихватил для Фомича.

Петров перегнулся между креслами и едва не боднул Ленку лбом.

– Здрасти! – от неожиданности выдала Старообрядцева.

– С пробуждением, – поздравил её Макс. – Лен, где-то слева от тебя рюкзак, достань…

– А что там творится-то? – спросила Ленка и полезла, конечно, не за каким-то рюкзаком, а вперёд, заставляя работодателя потесниться.

За лобовым же стеклом царила самая натуральная сказка, как в «Двенадцати месяцах». Чёрное небо в таких звёздах, что даже фары их не забивали, впереди узкая дорога не дорога, скорее уж разъезженная колея между сугробами. За ними и в темноте сверкающий, переливающийся, мерцающий инеем и снегом васнецовский лес с деревьями стеной до неба. А перед машиной. Прямо в столбе света сидела собака и ещё несколько – Ленка не рассмотрела сколько – по бокам, почти в сугробах.

– У них всё строго, – усмехнулся бородач, глянув на Старообрядцеву через плечо, и неловко повернулся. То ли он просто очень толстым был, то ли громадная куртка мешала. – Видишь, вон там, сбоку, двое сидят? Это, значит, переярки[2]. А вот те – это прибылые. Ну и мать их, атаманша, мать её за ногу. – Ленка кивнула, хотя ничего не поняла. – Видать по осени кто-то из щенков выскочил на дорогу и прямо на туристов нарвался. А идиоты и рады им колбасы напихать. И, вишь, сообразили, черти, что здесь завсегда хавчик найдут, теперь промышляют. Не пропускают, значит, без дани-то.

– Лен, подвинься, я сам достану.

Макс не слишком вежливо пихнул Старообрядцеву в плечо.

– Да ты что, Макс Лексеич, – бробухтел водитель. – Сало-то у тебя небось с чесночком? Куда его волку. И нельзя зверя подкармливать, здесь тебе не зоопарк, а тайга. А ну, черти!

Машина залилась гудками, в которых явно слышался мотив песенки «Чёрный бумер». Собаки, которые, честно говоря, не слишком-то на псов и походили, испугались гораздо меньше Ленки. По крайней мере, вздрагивать они не стали, шарахаться тоже, а эдак неохотно подались в стороны. Джип, продолжая заливаться, тихонько двинулся по снежному накату и только тут до Лены дошло.

– Это что, на самом деле волки? – Старообрядцева в ажиотаже залезла коленями на сиденье, пытаясь рассмотреть зверей. – Настоящие волки? Да, блин!

Позади уже ничего видно не было, только звёзды, лес стеной, да снег вихрился под колёсами.

[1] Имеется в виду красный криптонит, упоминающийся в телесериале «Тайны Смолвиля». Данная разновидность является своего рода наркотиком для криптонцев — он раскрепощает чувства и выпускает наружу потаённые желания.

[2] Переярок – охотничье название молодого перегодовалого волка; волк моложе одного года называется прибылым

Глава 10

Ленка так и не поняла, где это они очутились: вот сначала всё лес и лес, а ещё снег и ночь, даже скучно стало, потому что волки больше не появлялись и вообще никто не появлялся. А потом р-раз! – и посередь леса, снега и ночи теремок. Самый натуральный, с островерхой крышей и луковкой, как в церкви, но без креста, конечно, ниже такие деревянные кружевца, окна с резными ставенками и наличниками, всходы-переходы, лестницы – ну точно жильё сестрицы Лисы и братца Волка. Правда, в этом теремке места бы хватило даже папе Мамонту, дедушке Мастодонту, да и сыночку Слонику осталось, где развернуться.

И внутри всё оказалось странно: не старо, не ветхо, но и не старинно или, как бы сказала Элиза Анатольевна, винтажно, а, скорее, просто несовременно. На стенах деревянные панели, на полах бордовые дорожки с зелёным кантиком, светильники хрустальные, мебель солидная, полированная, громадная, будто и не на людей рассчитанная. В общем, чудно.

В комнате, куда Ленку привела непонятная тётушка в белоснежном передничке и кружевной наколке на пышно взбитых волосах, тоже всё было просторно и солидно, здоровенная кровать мягкая, будто на ней не матрас, а самая настоящая перина, как у бабушки и подушки такие купеческие. Старообрядцева в них зарылась, чтобы только попробовать, а когда опять проснулась, за окнами было… темно и очень хотелось есть. А, главное, не понять, сколько времени, телефон-то ещё в самолёте разрядился, а в теремке часов не было.

Ленка посидела на краю дивной кровати, почесала нос, потом ключицу, потом спину – зудело всё, будто её блохи искусали, а пойди-ка поспи в футболке, свитере, колготах и шерстяных-то брюках! Поэтому Старообрядцева решила сходить на разведку, потому что где её сумка, она понятия не имела.

В коридоре оказалось пустынно, даже не все хрустальные плошки с висюльками горели, и тихо, пришлось красться на цыпочках из уважения к эдакому покою. И докралась Старообрядцева до бассейна. Вот просто спустилась по лестничке, открыла очередную солидную дверь – другие-то не открывались – а за ней бассейн. Голубоватая вода переливалась в кафельных берегах, отбрасывая блики на потолок, со стены зазывно улыбалась мозаичная русалка, и так это всё было завлекательно, что искупаться захотелось ещё больше, чем есть. Последний-то раз Ленка плавала в прошлом году в Мухлоньке, когда маму навещала.

– Чего это вы вскочили-то как раненько? – проворчали у неё за спиной, заставив подпрыгнуть. – Ещё солнышко не встало.

– Здрасти! – выпалила Лена, оборачиваясь к давешней тётушке в наколке. – А-а… когда оно встанет?

– Да как ему положено, через часик рассветёт, – ответила женщина, чинно сложив руки поверх накрахмаленного, вот честное слово, накрахмаленного фартука. Со временем яснее не стало, хотя и понятно, что утро на дворе. – А вы что ж, искупаться желаете?

– У меня купальника нет, – призналась Старообрядцева.

Собиралась-то она это сказать эдак небрежно, мол, какие мелочи! А получилось просительно. Ну и что, ну а вдруг? Вдруг в таком сказочном месте и купальник лишний найдётся? Случаются же чудеса.

И чудо случилось!

– Это дело поправимое. У вас какой размер будет? – отмахнулась тётушка и смерила Ленку взглядом с макушки до пяток, будто гроб мастерить собралась.

А потом пошла куда-то, но быстро вернулась, да ни одна, а с пакетом, в пакете же было что-то черное и бумажка, на ней синий штампик «Спецзаказ» и ещё пропечатано «Укладчица №3».

– Вы одёжу-то вон там, в шкафике оставьте, я её почищу и простирну. Я там уже и халатик повесила, и тапочки. Душик слева, вон за синей дверкой. А как накупаетесь, завтрак подам в малую столовую. По лестничке, значит, подниметесь и налево. Ну, поплавать вам в охотку.

На этом она Ленку покинула, неодобрительно поджав губы. Старообрядцева помялась, но, решив на всё наплевать и, вообще, не комплексовать, а наслаждаться приключением на полную катушку, накупалась так, что в ушах начало звенеть тихонечко, хоть купальник оказался плотный, будто резиновый, и разве что шею не закрывал, но это были такие мелочи! Потом ещё и душик приняла к полному своему удовольствию, а там уж завтракать отправилась в халатике – полосатом, коричнево-синем, а вовсе не белом, как в фильмах показывают.

В малой столовой чудеса продолжались. В огромном, от стены до стены окне над тёмными елями поднималось солнце, снег блестел, будто его бисером посыпали. На столе же Ленку ждал кефир в хрустальном толстостенном стакане; масло в хрустальной же маслёнке; горячие булочки горкой; овсянка в шикарной тарелке и пышный омлет под серебряным колпаком; ваза с фруктами; чайный сервизик на отдельном столике и ещё что-то такое, чего даже взгляд охватывать отказывался.

– Завтрак по диетлисту номер пять, – торжественно провозгласила вездесущая тётушка. – Могу подать по третьему набору.

– Да не надо, спасибо, – застеснялась Ленка, прилаживаясь к краешку плюшевого кресла. – А вы не подскажите, мы где?

– Кордон заповедника «Голубая балка», – непонятно ответила женщина. – Вы после завтрака небось прогуляться захотите? Костюмчик вам я в шкафик у входной двери повесила. Мирон недавно навёз новомодных, для лыж. Хоть и баловство заграничное, но для наших мест самое то, не помёрзните. А вещички ваши, из сумочки которые, в гардероб в спаленке уложила.

– Спасибо, – проблеяла Старообрядцева, вконец оробев.

– Да что там спасибо! – нахмурилась тётушка, решительно пододвигая Ленке стакан с кефиром, который та с детства терпеть не могла. – Был бы труд. Вот, помнится, Элиза Анатольевна, матушка вашего Максима Лексеича, с такими нарядами приезжала, не знаешь, за какое место и взяться, чтоб не попортить.

– Сюда Элиза Анатольевна приезжала? – Лена поспешно отёрла кефирные усы. – Одна?

– А то как же! – фыркнула женщина. – Кто б её, интересно, сюда одну пустил? У нас место непростое, не всем ведомое, да не всех и приглашали. И порядок был, не то, что сейчас! Плати деньги и твори, что хошь, хоть пляски до заката. Хотя Максим Лексеич мужчина положительный, ничего не скажу. Видать, в отца пошёл, но того я ни разу не видела, врать не стану, только слыхала, что человек не из последних. А Максим Лексеич положительный, с вертолётов не пуляет, рыбу не глушит, водку ящиками не таскает, девок не возит.

Тётушка многозначительно глянула на Ленку, мол: «Раньше не возил, по крайней мере».

– А Элиза Анатольевна…

– Да вот как вы, с ынтересом прикатывала. – Она так и сказала «ынтерес». – Вернее, он с ней. Был такой Юлий Александрович, непростой мужчина, но очень обходительный, не сразу и скажешь, что большой человек. Породу-то издалека видать. Даже и не признайся он, что мать при царице служила и отец в офицерах белогвардейцах, а в наши-то времена такое ой как скрывали, я б всё равно сразу определила: из бывших! Уж мне-то верь, знаю. У нас тут недалече выселки были, я девчонкой на ссыльных-то насмотрелась. Они, конечно, после лагерей, но породу-то никакими лагерями не угробишь, так-то. Вот Элиза Анатольевна из простых, хоть и платья, и золото у ней дай бог каждому, и сама цаца, а из простых. Да вы булочки-то ешьте, пока не остыли. И кашку вот.

Ленка послушно откусила, никакого вкуса не чувствуя. Что-то её в сказанном цапануло, царапнуло, только что? Ну, не нравилась Элиза Анатольевна этой в наколке, подумаешь. Ну, устраивала хозяйка тут тайные встречи с возлюбленным, так сейчас она этого и не отрицала. Нет, всё не то.

– А прогуляться вы всё-таки сходите, – посоветовала тётушка, отбирая у Старообрядцевой пустую тарелку. – Воздух тут такой, какого в ваших городах отродясь не было. Да и Максим Лексеич не скоро проснётся. Он вечно у нас тут дрыхнет, как медведь в берлоге, только к обеду, может, и пробудится.

Ленка рассеянно кивнула. Прогуляться и впрямь не мешало, потому что чувствовала она себя, как кошка Тигра, налопавшаяся дармовой рыбки, которую сосед с Мухлоньки принёс. Сама не заметила, как смела всё, что полагалось по какому-то там диетлисту.

***

Чудеса продолжались. В «шкафике» Ленка обнаружила не только собственноручно прихваченные на смену юбку и немного потрёпанный, зато любимый и очень шедший Старообрядцевой голубой джемперок, но и свёрток, даже два. Один вроде как пергаментный, перетянутый суровой верёвкой, запечатанный сургучом, а на печати весёлая овечья морда и что-то ещё по-английски, не разобрать. Второй обычный с очень даже понятным логотипом «Levi’s». И опять карточка, только эта глянцевая, с ёлочкой, колокольчиками и надписью «Счастливого Нового года, Лена», но без всяких там «укладчиц».

Свёрток Levi’s выдал то, что и обещал, то есть идеальные, просто умопомрачительные джинсы дивного синего цвета с кожаной нашлёпкой на ремне сзади и сидевшие так, будто никаких противоречий в размерах никогда и не существовало. А в пакете с овечкой обнаружился свитер, снизу цвета топлёного молока, а к верху всё светлее и светлее, и такой мягонький, такой пушистенький, что его не надевать хотелось, а тереться щекой, как кошка.

Повертевшись у зеркала, Ленка уверилась: на самом деле она никакая не лошадь, не Кардашьяниха, не замухрышка из Мухлова, а самая настоящая раскрасивая красавица, стильная до невозможности, просто об этом никто пока не догадывался, включая её саму.

Конечно, закралась мыслишка, что всё это великолепие вовсе не ей предназначается, а какой-то другой Лене, но Старообрядцева решительно отринула её, потому что, во-первых, чудеса, а, во-вторых, расстаться с этими джинсами и свитером никаких сил не было.

На улице же сказка только расцвела, разыгралась красками и блёстками. Морозец пощипывал ноздри, но почему-то холодно совсем не было, только дышать хотелось вовсю. Ленка даже зачерпнула горсть мягкого, как новый свитер снега, воровато оглянулась, не видит ли кто, и сунула в рот. Снег оказался вкусным, куда там мороженому!

– Эх! – шёпотом крикнула Старообрядцева от радости, которая отказалась внутри помещаться, и пошла бодро, будто у неё дела какие были.

За углом дома стоял какой-то сарайчик, а за ним решётчатый забор, в нём калитка, закрытая на замок, но дужка не заперта, видно, что просто так повесили, чтоб створка не распахнулась. Тропинка же, протоптанная между высокими, ей по пояс, сугробами синела дальше, никаких заборов не замечая, а свернуть было некуда. Ленка и сняла замок, правда, за собой калитку прикрыла, просунув руку в ячейку сетки, вдела дужку обратно, пошла дальше, к кустам с белыми ягодами. Интересно же, голые ветки, на них шапки снега и вдруг ягоды.

– У-ум? – раздалось за её спиной вопросительное.

Старообрядцева обернулась, заранее улыбаясь, сейчас она была рада видеть кого угодно, даже вредную Митрофанову, администраторшу из магазина, лишившую её новогодней премии.

– У-ум? – повторил медведь настойчивее, по-собачьи потянул чёрным кожистым носом.

– Мама, – пискнула Ленка.

– Гум-с, – согласился медведь, переступив лапами, на самом деле косолапыми и, задрал морду, приподнял губу, точно как лошадь, показав чёрную десну и желтоватые клыки – немалые.

– А ну пошёл отсюда! – заорала Лена что было дури и, развернувшись, дунула к кустам.

Сзади раздался визг, точь-в-точь кошке на хвост наступили, и кто-то куда-то тоже чесанул. Наверное, оскорблённый в лучших чувствах медведь всё-таки решил Старообрядцевой закусить.

***

– Лен, слезай, – устало и даже как-то безнадёжно опять потребовал Макс.

Старообрядцева помотала головой, сунувшись носом в опушку капюшона: скинуть бы его, мех лез в нос, щекотался, да и видеть мешал, но не выходило, сидел, как приклеенный, а руку освободить страшно. Устроилась-то она довольно надёжно и даже комфортно. Ствол у ёлки небольшой, как раз обхватить, кора царапалась, но так держаться легче, а левая нога упиралась в обломок сучка, правда, правая в воздухе болталась.

– Лен, – снова позвал Петров.

– Я боюсь, – буркнула Старообрядцева.

– Ты ничего не боишься. Да тут и двух метров нет, залезла же как-то. А медведя Мирон уже увёл. Вернее, он сам ускакал.