Темней всего под фонарём

Света все еще не было. Тонкие фонари клонились к самой земле, обнажая все недостатки своих незамысловатых узоров. Мастер, вытачивающий эти узоры, должно быть был пьян, либо сильно угнетен чем-то. Вот, что транслируют эти фонари: угнетение. Оно сочилось из них, заставляя меня вздрагивать при виде все нового фонаря. Они выстраивались в ряды и выставляли напоказ свои уродства. В двадцатых годах прошлого века цирки уродств были популярным развлечением для молодежи и людей средних лет. Когда мир окутывал мрак, в цирках зажигались фонари и открывали зрителям все свои секреты. Многие, порой, ужасали. На утро все происходившее там казалось далекой сказкой, небылицей. Никто не мог поверить, что все было на самом деле. И вот, я в цирке старых фонарей. Ноги набились ватой, и каждый шаг давался мне все с большим трудом. Шея распухла от долгой работы которой я вовсе не занимался, и не желала держаться более. Я шел, а все вокруг замерло в ожидании чего-то. Тишина, которая никогда меня не пугала, все сильнее манила своей красотой. Тишина. Вот, что такое настоящая музыка.

“Люди не могут быть идеальными и не могут создать ничего идеального. Поэтому ничто не идеально. Грязные свиньи, порождающие непростительные ошибки. Музыка – не есть искусство. Государство – не есть жизнь. Настоящей жизни нет. Настоящая жизнь она там, в кино. И единственный выход – превратить свою жизнь в фильм.”

Все вокруг утратило свою мелодичность и легкость, сменившись тяжестью, мраком и прозой. Идти больше нет сил. Нет сил больше ходить. Идти и ходить. Вовсе не синонимы.

“Отдыхай” – раздался голос прямо над головой, хотя, возможно, в голове. Мое сердце остановилось, и я упал замертво. В моей голове маячил образ грузного мужчины, в шапке с ушами, кожаной куртке и таких же кожаных меховых перчатках. А моей на голове красовалась шапка с ушами.

Я заблудился в лесу. Кто выведет тебя из лесу, если лес – это ты сам?