Непал для братвы

– Как купить? – не понял Стас, – ну, нанять для хозяйства я понимаю, пристройку к дому тоже понятно. Ты чо? Вроде рабовладельца хочешь быть? Чему же ты тогда в Союзе научился?

– Здесь немножко не как в Союзе, – Ху заулыбался, – тут только у бедняка одна жена может быть, а настоящий человек должен служанку в доме держать. А то как же, если жена ребенка носит, я что, голодный ходить должен или и квартал красных фонарей? Она сама служанку мне подберет, да следить будет, чтобы все по законам и обычаям делала. Я не знаю, как у вас там, в России, сейчас стало, но когда я учился, очень мне не понравились ваши женщины. Никак не поймешь, чего они хотят, да и сами они этого не знают. А у нас всегда было по Конфуцию: уважение к предкам и к мужу. Правда, сейчас тоже в Китае все меняется, но до Непала это не скоро дойдет.

– Смотри, какой умный, – сказал Стас – ты вот мне лучше расскажи-ка про этого вашего Конфуция, что-то я о нем слышал, а понять никак не могу, он что, вроде Папы Римского у вас или вроде царя-государя?

Ху, никак не ожидавший подобных вопросов, попытался объяснить Стасу о понятии «Дао»– пути, законах «неба», следовании «предкам», а так как Стас всегда мыслил конкретно и пытался выяснить все досконально, то беседа стала полезной и для китайца, который многие вещи принимал за данность, ведь тут ему приходилось все объяснять с самых азов.

Подобная душеспасительная беседа как-то отвлекали от тревожных мыслей, и несколько часов они прошли незаметно, спустившись, если верить высотомеру, вмонтированному в хронометр Стаса, метров на восемьсот. Уже показались горные пастбища, правда, еще только начинающие покрываться зелеными отросточками.

Наконец, на тропинке они увидели аборигена – невысокого, кривоногого, лет эдак от шестнадцати до шестидесяти пяти, мужчину в халате и шапке явно тибетского покроя; он вел за собой яка, нагруженного дровами – замысловатой формы толстыми ветками вроде саксаула. На цветном поясе у него болтался большой нож в чехле, фляга, сделанная из сухой тыквы, и несколько цветных ленточек, вероятно, обереги от злых духов.

Ху и Стас завопили и замахали руками. Абориген сначала, видимо, испугался, но заметив, что приближающихся только двое, остановился, посчитав, что вряд ли их целью является отнять его груз. Через четверть часа они уже стояли шагах в десяти от туземца, дабы не напугать его, и Ху вступил в переговоры. После нескольких вопросов на диалектах западного Непала, Ху, наконец, нашел нужный и стал задавать вопросы, на которые получал довольно пространные ответы, причем туземец показывал руками какие-то направления и все время кивал головой. Минут через пять Ху кратко изложил Стасу результат беседы. Встречного звали Джулмунг, он был из кочевого племени бхотиев, живущего зимой далеко внизу, а сейчас с приходом весны вернувшегося в свою родную деревню Горхки и перегоняющего стада на летние высокогорные пастбища. Он очень удивлен встречей, но что такое вертолет, знает и очень сочувствует случившейся с ними неприятности. Иногда к ним в деревню появляются гости (слово «туристы», видимо, еще не вошло в обиход), желающие поохотиться на диких горных козлов, которых можно встретить примерно на этой высоте, но из-за такой охоты сюда забираться он считает неразумным, проще мясо купить у них. Их деревня расположена недалеко, правда, она скрыта за небольшим отрогом и отсюда не видна, да и вообще, если не знать, можно пройти рядом и не заметить. Но если гости пожелают, то пусть присоединяются к нему и как раз к сумеркам они доберутся до места. Ху сказал, что туземец поинтересовался, захотят ли они что-либо приобрести в деревне, так как часть ее населения являются торговцами и ходят каждый год в Тибет.

– Надо же, – удивился Стас, – по виду дикарь – дикарем, а уже финансовые проблемы обозначил. Ты ему скажи, что заплатить мы ему, конечно, заплатим, но на многое пусть не рассчитывает, борзеть Ортопед не намерен: неизвестно, что с остальными, так что денежкам придется вести счет.

Ху еще несколько минут побазарил с Джулмунгом, причем оба активно размахивали руками, тыкали пальцами в разные стороны. Ху даже вынул какую-то местную денежную бумажку и помахал ею перед носом аборигена, который удовлетворенно закивал головой.

– Я объяснил ему, – перевел результат беседы Ху, – что мы должны найти наших коллег, выпавших из вертолета, и что основные деньги у них. У нас осталось немного, я показал их деньгу, примерно равную полдоллара. Он сказал, что за такую бумажку в день он готов предоставить им место спать у очага в глинобитном доме и еду – мясо, молоко, лепешки.

Стас нашел такое предложение приемлемым, ночевать в горах совсем не хотелось, а в ближайшие несколько дней, как он рассчитывал, все прояснится. Кстати, и аварийный запас продуктов тратить пока не придется. Плохо, что спиртосодержащих жидкостей, по его прикидкам, осталось литра два-три, так что впереди маячит несколько дней здорового образа жизни, что печально, но не смертельно. Придется экономить и тратить только в исключительных случаях.

– Ты этому чудику скажи, – резюмировал Стас, – что мы на его условия, пожалуй, согласны, хотя, конечно, поторговаться могли бы просто из принципа. А заодно, если он нас сегодня доведет и разместит, то отдельно дадим ему еще одну такую бумажку, как премию проводнику Абориген тут же согласился и предложил для ускорения процесса (видимо, получения бумажки) положить рюкзаки Стаса и Ху поверх набранных дров, что они и сделали. По малозаметной ответвляющейся тропке караван из трех человек и несколько перегруженного яка спустился еще на пару сотен метров, преодолев оставшиеся километров шесть пути. За ажущимся незначительным возвышением вдруг открылась деревня, состоявшая из пары десятков глинобитных домов; над несколькими подымались жиденькие струйки дыма из примитивных очагов. Немного в стороне у простенького загона из жердей работало не сколько мужчин, восстанавливая разрушенное зимой; пара женщин в головных уборах, напоминающих бараньи рога, обвязанные цветными ленточками, перетаскивала емкости то ли с молоком, то ли еще с чем-то, и мешки с зерном. По деревне бегало большое количество малышни, которая, увидев приближающуюся процессию, чрезвычайно взволновалась; ребятишки тут же сбежались, крича и показывая пальцами на Стаса.

И действительно, было на что поглядеть!

На его фоне любой житель деревни казался недоноском, а детишки, так были ему чуть выше колен. Стас и Ху важно прошествовали к самой большой постройке в середине деревни, где была небольшая площадка и росло чахлое дерево неизвестной породы, к веткам которого были привязаны разноцветные тряпочки, а около ствола сложена невысокая пирамидка из плоских камней.

Абориген объяснил, что это почитаемое племенем дерево и ему надо принести подарок в виде кусочка материи в благодарность за спасение и просьбой о дальнейшей помощи, а заодно пообщаться с наследственным старостой господином Дхауларгом, являющимся к тому же «лхапа» (шаманом, знахарем, в приблизительном переводе «посвященный богам»). Как пояснил Ху, возивший в расположенные неподалеку районы этнографическую экспедицию и наслушавшийся (поскольку переводил) всяких умных разговоров, это соответствует весьма высокому кастовому положению в религии «бон», пришедшей сюда из Тибета.

Стас привязал к дереву случайно оказавшуюся у него в кармане салфетку из цветной материи с яркими, вышитыми золотом вензелями какого-то ресторана, а Ху ограничился ленточкой, видимо, припасенной для подобных случаев. Потом вошли в жилище шамана, коему Джул-мунг – их проводник, приходился каким-то родственником.

Шаман Дхауларг сидел на кошме перед маленьким столиком у очага и, видимо, только что закончил трапезу, но, после короткого вступительного слова своего родственника жестом пригласил гостей садиться. Стас, не привычный к восточному способу сидения, взял какой-то валик типа жесткой подушки, осторожно на него сел и долго старался как-то примостить ноги, чем практически занял все оставшееся свободное пространство.

Женщина внесла каждому большую миску то ли очень горячего чая с молоком и жидкой кашей, то ли жидкую кашу, разбавленную чаем с кусочками жира и пресные лепешки. После целого дня, проведенного на свежем воздухе под холодным горным ветерком, такой напиток был очень даже кстати. «Надо что-то подобное придумать и как фирменное блюда заказывать Литусу, – решил про себя всегда блюдущий общественный интерес Стоматолог. – А как славно это пойдет, к примеру, у нас на зимней природе, особенно после посиделок на следующий день, когда в рот взять ничего не то, что не хочется, а совсем не реально. А организм поддерживать надо». Стасу налили еще одну миску такого напитка, и он с удовольствием ее опорожнил. Потом приступили к беседе.

Староста – лхапа (вождь, шаман и жрец в одном лице) оказался вполне приличным собеседником. Он задавал очень разумные вопросы относительно экспедиции братков, посетовал на то, что вертолетчики отнеслись к маршруту легкомысленно и не провели соответствующее жертвоприношение перед полетом. Боги и духи гор не злопамятны и специально пакостей не делают, но если их заранее не информировать, то отвести опасность или ошибку будет некому. А подобное в горах чревато весьма тяжелыми последствиями. Тем более что их горная гряда находится как бы в двойном подчинении – богов местности и царя обезьян Ханумана, которому поклоняются люди, живущие севернее за поперечным хребтом и проповедующие какой-то свой индуистский вариант буддизма. Тут шаман тяжело вздохнул и попытался разъяснить тонкости различий между своей религией «бонно» и ими, коих он называл варварами. Правда, он быстро запутался в определениях и сменил тему разговора на более актуальную – сегодняшнее положение жителей деревни.

– Сейчас центральные власти начинают нас притеснять, – начал свое грустное повествование староста, – уже двести лет мы осуществляем торговлю с Тибетом, знаем все пути, все нужды населения, и вот в этом году начались неприятности. С китайской стороны пока пограничники смотрят спокойно – запрещенного ничего не везем, нас всех в лицо и по имени знают, на границе всегда им лечебных трав, что в Китае не растут, даем – проблем нет. А на нашей стороне начали требовать документы всякие, потом налог за пересечение границы такой, что всю нашу прибыль перекрывает. Мы, конечно, знаем пути, по которым нас никто не увидит и не задержит, но это лишних пять-шесть дней по трудным дорогам, риск для людей и скота. А еще наши традиционные стоянки внизу, где по вечному договору с племенем гурунги тоже переписали и требуют налог, причем для уплаты центральному правительству в Катманду, которое нам никогда и ничего не делало. Только вот перед вашим приходом к нам чиновник с подобными требованиями явился, еще требует, чтобы его бесплатно тут кормили, поили, да свежую лошадь на обратный путь дали, и налоги помогли собрать. А у нас лишних денег нет, а цены-то на соль, спички, краски для шерсти растут, скоро совсем разоримся. Вот завтра соберем сход, будем решать, что делать!

Говорил он долго и, вероятно, касался каких-то еще вопросов, но, похоже, основные мысли Ху перевел близко к смыслу.

Стас задумался. По опыту жизненному он понимал, что от любого правительства в любой стране хорошего ждать не приходится. Как только вся эта чиновничья сволочь дорвется до кормушки – туши свет! Благо народа они воспринимают только, как личное обогащение, тем более в королевстве, где все можно свалить на царствующую особу, и тем более с кочевым народом, не имеющим постоянного источника существования, видимо, неграмотным и разобщенным на небольшие группы, припугнуть которых ничего не стоит. Благородная ненависть к эксплуататорам и кровососам овладела широкой душой Стоматолога и теперь взывала к активным действиям. Пока будут длиться поиски братков и воссоединение с ними (а в том, что они выкрутятся из любого сложного положения, Стоматолог не сомневался), он решил поучаствовать в классовой борьбе братского непальского народа. Вдобавок в его голове, видимо, вследствие ударов о металлические детали вертолета и резких перепадов давления, вдруг всплыли воспоминания об обсуждении основ партийного строительства с Денисом. Хотя тогда он с ним согласился, но где-то затаилась мысль, что попробовать стоит, тем более что случай представился, можно сказать, классический, когда низы не хотят жить по-новому, а верхи не могут жить по-старому (впрочем, кто именно и что хочет, на это в данном случае Стасу было ровным счетом наплевать, он привык действовать по обстоятельствам, и это его пока не подводило).

– А ну-ка, Моржовый, – обратился он к Ху, – спроси у старосты, слышал ли он что-нибудь про Россию, такую большую северную страну; там одно время строили совершенно справедливое общество. Потом, правда, лоха-нулись, вырастили чиновников, и все это на хрен кончилось; последнее лучше, правда, не говорить… Да, впрочем, и у вас в Китае тоже ведь до сих пор коммунистическая партия правит, и вроде бы народ доволен. Правда, рынки у нас шмотками да электроникой завалили по таким низким ценам, что наши рыночники никак догнать не могут. Я-то не в обиде, барыги, которые эти дела раскручивают, нам неплохую прибыль приносят. А чисто конкретно представляется, что прижали там чинуш. Может, и здесь так сделать. Только ты попроще объясни – мол, у товарища есть опыт борьбы с теми, кто с трудового народа пытается последнюю рубашку снять, и он готов помочь.

Ху долго переводил, или может быть нес отсебятину на тему, предложенную Стасом. Староста важно кивал головой, куда-то послал своего родственника и под третью миску напитка, специально поставленную перед Стоматологом, произнес ответную речь.

К удивлению Стаса, староста знал о существовании северной страны России и даже видел одного тамошнего жителя, когда был в Тибете, где среди местного населения он выделялся ростом и способностью пить все, что вызывало опьянение в любых количествах. Он даже слышал, что в последнее время там, в России, победили какие-то «олигархи», и простой народ бежит оттуда, куда глаза глядят. Его знакомый, побывавший в Катманду, говорит, что эти бедные изгнанники заполонили многие туристские места Непала и, в связи с жилищным кризисом, поселяются только в четырехзвездночных отелях и выше, вытесняя оттуда других приезжих. Он также вспомнил, что в его племени существует легенда о том, что когда русский военный по имени Прожеувал (Пржевальский. – Автор.) с двумя сотнями солдат, видимо находящихся под защитой очень сильных духов, разгромил армию Тибета численностью около восьми тысяч человек (это исторический факт!) и не взял столицу Тибета город-храм Поталу только из милости и состраданья к тибетцам. В этом сражении погибло несколько человек из их племени – самых лучших воинов, о коих до сих пор они вспоминают с гордостью. Так что он нисколько не сомневается, что свалившийся с неба великан из далекой России сможет им помочь.

В этот момент в дом вошло еще несколько человек, приведенных Джулмунгом; они почтительно поздоровались со старостой и Стасом и уселись полукругом у стены дома. Староста объяснил, что это главы самых многочисленных и почтенных семейств деревни и, когда надо принять серьезное решение, то они всегда при этом присутствуют, обсуждают, дают согласие. Тогда это принимает форму практически непреложного закона для всех. Стоматолога такое коллективное руководство устраивало, и его понесло. Ху едва успевал переводить его речи, а слушатели пытались осмыслить, что же он сказал.

Вкратце идея Стоматолога заключалась в том, что надо создать партию «Красный непалец» (вообще тут он случайно выбрал правильную тональность, так как красный цвет – праздничный и пришелся по душе слушателям). Лозунгами партии должны были стать: «Каждому непальцу – достойную жизнь», «Ведущая роль принадлежит трудящимся – бхотия» (бхотия – общее название племен этнически являющихся выходцами из Тибета и проживающими в Непале с XV-XVIII вв. – Автор.), «Уберем чиновников-паразитов», «Вся власть деревенским советам во главе со старостами» и, конечно же, «Налоги уменьшить!!!». Стас утверждал, что он в составе именно такой партии у себя на Родине уже пятнадцать лет борется за справедливое перераспределение богатств, награбленных «олигархами», упомянутыми почтенным старостой, и достиг там потрясающих успехов. И всю жизнь он мечтал помочь именно непальскому народу, как самому трудолюбивому, самому честному и самому справедливому. Народу такая постановка вопроса понравилась и, после короткого, но бурного обсуждения они согласились со Стасом по всем пунктам, так, во всяком случае, перевел Ху. Единственно – это следовало обсудить со всем взрослым мужским населением деревни, тем более что специальное собрание уже было намечено, и на нем собирался выступить присланный правительством чиновник. Стас с этим вполне согласился, так как по опыту знал, что «работать» сразу с тремя барыгами легче, чем с одним. В этой ситуации действует стадное чувство, и если первый барыга расколется, то с остальными разговор получается короткий и весьма результативный.

Весьма удовлетворенные, Стас и Ху были отведены нашедшим их аборигеном в его несколько меньший по размерам, но вполне приличный саманный домик (саман – смесь глины, навоза и рубленой соломы, которая издавна применялась в азиатских странах для строительства, так как хорошо сохраняет тепло всегда под рукой и главной, в условиях возможных там землетрясений, обладает упругостью, то есть от слабых толчков не разрушается, а при сильных разваливается на мелкие куски. – Автор.) отвели клетушку без окон, но дали для тепла даже несколько то ли половиков, то ли одеял и пару жестких валиков под голову. Стас, конечно, забрался в свой спальник, а Ху отдал Мишкин, куда вообще-то можно было засунуть взвод китайцев.

– Ты смотри там, не затеряйся, – предупредил Стоматолог своего соседа, – а то утром мне вытряхивать тебя из какой-нибудь складки придется.

Постараюсь, – скромно ответил Ху, – я буду держать лицо открытым, чтобы вы не перепутали что-нибудь. Все равно я проснусь пораньше, тут они очень рано встают, как только рассветет, сейчас это происходит в полшестого утра по-местному или, как вы говорите, «в два ноль-ноль по Москве»; проверю, как они нам приготовили завтрак, и буду ждать, когда вы проснетесь.

Во блин, – немного удивился Стас, – я как-то не заметил, что время изменилось на четыре часа. То-то первые дни вставать было напряжно, посмотришь, вроде одиннадцать, как дома, а выходит, я как жадный менто-завр, который уже с семи утра на дороге «своих» подкарауливает. Ты только учти – будить меня надо осторожно и лучше словами, можешь русский гимн громко начать петь, от него я точно проснусь, от армии такая привычка осталась: там как врубят на полную мощь в казарме, деваться некуда. А руками меня не трогай, мало ли у меня какой сон в этот момент видится. Могу ведь случайно и отмахнуться, неудобно получится. Спи, Моржовый!

– Хорошо, как скажешь, – заключил Ху, и уже через несколько минут оба самозабвенно храпели на два голоса. Еще бы! Вроде бы и сильный мужик Стас, а день выдался очень насыщенный событиями, да и сил на дальнейшее подкопить не мешало.

Утром оживленная деятельность в деревне действительно началась с первыми проблесками зари.

Ху долго втолковывал женщине, которая готовила завтрак, что ей посчастливилось обслуживать очень знаменитого человека, милостью богов прибывшего в их поселение для выполнения особой миссии – сделать их жизнь счастливой и защитить от злокозненных происков наглых чиновников. Поэтому, проникнувшись чувством особого удовлетворения, она должна как можно лучше кормить гостя, тем более что за все будет щедро заплачено.

Женщина то ли впрямь прониклась ответственностью момента, то ли просто испугалась габаритов братка, но менее чем через час у нее был готов большой горшок какой-то каши, обильно сдобренной кусками вяленого мяса, стопка лепешек и ведерный медный чайник напитки, которым давеча угощали их в доме старосты. Ху выглянул на площадку, где уже начали собираться местные жители. Они стояли группами, курили длинные трубки и, видимо, обсуждали предстоящее.

Ху не хотелось будить Стаса, особенно после вчерашних предупреждений, но долг пересилил страх. Он с порога комнаты на редкость противным голосом с подвыванием затянул: «Союза Нерусымый республик свободных»… Естественно, нового текста он не знал, но мотив был воспроизведен более менее верно. Кроме первого куплета он ничего не помнил. Поэтому с настойчивостью, достойной лучшего применения, исполнил номер раза три. Храп прекратился, и Стас автоматически по выработанной в казарме схеме, где он провел какое-то время до перевода в спортивную роту, выдал что-то рифмованное, но политически крайне не выдержанное и не встречавшееся в школьных учебниках его детских лет, а потом открыл глаза.

– Во блин! – завопил он, – а мне как раз приснилось, что я вроде в самоволке, почему-то сижу на дереве и собираюсь яблоком бросить в голову дневального, а он в репродуктор (динамик большой мощности 0,2–1,0 квт, устанавливаемый в общественных местах, сейчас это называют звуковыми колонками. – Автор.) превратился, и тут побудка… Ну, как наши дела?

– Все готово, – доложил Ху, – сейчас поедим и поедем на собрание, как вчера договаривались. Они уже там давно о чем-то спорят.

– Ну, пусть пока поспорят, – милостиво согласился Стоматолог, – потом я их быстро в меридиан приведу.

Они с аппетитом поели. Это конечно было не то, что подают «У Литуса» и даже не любимая миска пельменей, сдобренных всякими соусами, которые так уважал Стас, но человек он был простой и трагедий из ерунды не делал. Живой, под крышей, чего-то пожевал, и слава Богу! Остальное – это уже результат его усилий, так что вперед!

Когда они пришли на площадку, там, видимо, уже обсудили все малосущественные проблемы и переходили к главному. Вероятно, из-за приезда чиновника и свалившегося им с неба гостя собрание было обставлено в лучших, по мнению старосты, бюрократических традициях – сооружен помост, обтянутый цветной кошмой (тип половика-ковра, коим кочевники пользуются при украшении своих жилищ и по всяким другим хозяйственным надобностям. – Авто.), на котором стоял высокий стол, сооруженный из подручных материалов. За столом восседал на скамеечках староста, несколько самых почтенных жителей деревни и, похоже, приехавший чиновник. Он резко выделялся среди остальных, во-первых, этнографическим типом (потом Ху уточнил, что это так называемый «житель долины» (подразумевается долина Катманду; а речь идет об ин-дуисте из касты деобрахманов, которые, в силу ряда исторических причин, составляют значительную прослойку в чиновнично-бюрократической структуре государственного управления королевства Непал. – Автор.), во-вторых, он был одет в нечто среднее между военной формой немногочисленной армии Непала и нарядом богатого путешественника. На обочине площадки стояли три лошади, ему принадлежащие, и рядом с ними сидел то ли слуга, то ли сопровождающий. Увидев приближающегося Стаса, который возвышался на полметра над почтительно расступающейся толпой, староста приветственно замахал руками и указал на заготовленную скамеечку рядом. Стас забрался на весьма шаткое и тотчас заскрипевшее сооружение и присел сбоку, ибо под подобие стола его ноги не помещались.

– А ты становись рядом, – сказал он Ху, – уж, братец, для солидности мероприятия тебе постоять придется, извини! Восток, понимаешь, дело тонкое. Только переводи, до поподробнее, чтобы я сразу врубался. Стоматолога как ждали! Когда он уселся и свысока оглядел всех, староста объявил, что присланный из главного управления по делам кочевых племен достопочтенный Шри-Раша Ачария Гypyx прочтет новые указы правительства и разъяснит их народу бюрократ, он и в Непале бюрократ.

Мужик неторопливо поднялся, нацепил на нос очки с разномастными стеклами, вынул из-за пазухи несколько весьма потрепанных листочков и занудным голосом начал их читать, время от времени поднимая палец и указывая им куда-то в небо. Ху молчал.

– О чем этот штрих базарит? – минут через пять, наконец, спросил Стас.

– Говорит, что правительство и король все в заботах о благе народа, не спят, не едят, все думают. Но чтобы всех осчастливить, денег не хватает, поэтому предлагается новый перечень налогов, – ответил Ху.

– Понятно, вроде наших думских придурков, – резюмировал Стас, – вот, короеды поганые, в любой стране одно и то же – хапнуть и бежать! Ты пока не переводи, мне уже наперед все ясно, по лицам все видно.

Действительно, в толпе то тут, то там начали раздаваться выкрики, кое-где сучили хилыми кулачечками; староста, будучи, в принципе, слугою двух господ, с одной стороны, понимал, что против власти не попрешь, а с другой стороны, смекал, что все дорожает, кроме их продукции, а тут платить еще больше надо. Так скоро и совсем обнищать можно! Чиновник, судя по тону и жестикуляции, перешел к угрозам, среди слушателей начались какие-то споры, в общем, как это бывает на всех народных собраниях, митингах и демонстрациях, очень скоро забывается, зачем вообще все это затевалось; все начинают вспоминать прежние обиды, явно к этому случаю не относящиеся, а потом с изумлением узнают, что вроде бы все меры, направленные против них, поддержали.

Когда собрание, по понятиям Стаса, дошло до точки, за которой уже никто ничего не понимает, он встал и перед притихшей толпой аккуратно взял чиновника, приподнял и как тряпичную куклу осмотрел, держа его на вытянутых руках и поворачивая в разные стороны. Не привыкший к подобному обращению, чиновник в первые секунды пытался трепыхаться, но через две секунды глаза его стали бессмысленными, тушка в железной хватке Стоматолога обмякла, ручонки ослабли и бумажки выпали на землю. Все замолчали, не представляя, а что же будет дальше.

– А теперь говорить буду я, – гордо изрек Стас и добавил для Ху, – а ты переводи, только по простому, чтобы любому дураку ясно было. (Ху кивнул). Я буду говорить медленно, чтобы все было чики-чики.

– Товарищи непальцы, – начал Стас несколько торжественно, но сразу сбился с темы, вспомнив слышанный еще в школе анекдот о том, что в Непале может родиться ребенок только в том случае, если отец не палец и мать не палка. Правда, судя по сегодняшним наблюдениям, собравшиеся перед ним именно в эту категории и входили. Какие-то не рыба, не мясо, одно слово – непальцы! Он аккуратно опустил ватный мешок , в который буквально превратился чиновник, на скамеечку, а чтобы тот не упал, держал его за шиворот, иногда ласково потряхивая, отчего последний клацал зубами, как кукла на празднике Хеллоуин. Потом Стас продолжил:

– Вы знаете, что я из далекой северной страны специально свалился с неба, чтобы вам помочь! – Стас помолчал, пока Ху переводил эту речь, и пытался соображать, а что же надо говорить дальше. Наконец вспомнил вчерашние разговоры. – Мы тут вчера с вашим старостой и этими, которые сидят за столом, тему обсудили. Нет базара! (Ху как – то выжидательно посмотрел на него: («Где нет рынка?»). Стас ему бросил: «Ну, переводи вроде "Договорились!"». Хватит содержать бездельников! Они жируют в городах, а вы тут вкалываете как карлы! Ху опять затруднился с переводом, « Ну, скажи: "Работаете больше, получаете меньше!» – предложил Стас. Ху перевел; в толпе раздались робкие одобрительные выкрики.). Вчера мы решили создать партию «Красный Непалец», ура, товарищи!!!

Раздались какие-то восклицания, которые для себя Cтас перевел как «ура» по-непальски.

– Мы не дадим кровососам-чиновникам издеваться над нами. Все на защиту интересов простого народа (Стас был абсолютно трезв, что делало совершенно непредсказуемыми его дальнейшие слова и поступки). Нас пока еще мало, но скоро весь Непал встанет под красные знамена! Из искры возгорится пламя! И деревня Горкхи станет новой столицей свободного Непала!!!

Тут Стоматолог опять сбился с мысли.

Недавно, когда он базарил с дружественными братьями из подмосковного городка, его повезли в Горки и объяснили, что тут раньше было барское поместье, а после революции жил Ленин, когда он уже слегка тронулся, но авторитет большой имел, и от его имени в Кремле ушлые коммуняки свои делишки обделывали. А чуть что – вот Ленин из Горок так присоветовал, не подкопаешься. Потом там и музей был и дачи всякой ответственной номенклатуры. А сейчас полный отстой. И спрашивали – может братве из Питера что приглянулось, и общий проект какой прокашлять? Антон интереса не проявил, и дело заглохло.

– Возродим былую славу Горок! – опять возвысил голос Стас – А этого отправим обратно (он опять приподнял чиновника, любовно покрутил его в руках), – пусть так и скажет правительству, что оно оторвалось от народа.Свои требования сформулируем так: увеличить доход каждого непальца! Никаких налогов! Управлять деревней совету старейшин! В каждой деревне организовать комитет партии «Красный Непалец», вступить во Всемирно Торговую Организацию! – последнее Стас кинул, чтобы не обвинили в забвении международной роли возрожденного Непала.

Чиновник, видя, что его жизни вроде бы ничего не грозит, открыл глазенки и осторожно попытался освободиться от мертвой хватки Стаса, но тотчас же был слегка встряхнут, отчего опять прикинулся безвольным мешком.

– А сейчас я немножко поговорю с ним, – Стас сел, посадил почтенного Шри (как там его далее, он запоминать не стал) и через Ху стал задавать ему вопросы.

– У тебя есть чистая бумага? Чиновник кивнул.

– Вот и славненько: все, что есть, отдашь мне, тут надо будет кое-что написать, а тебе в городе еще дадут… У вас в городке, куда ты возвращаешься, есть связь какая-нибудь?

– Да, радио, телефон, можно послать курьера в Кат-манду, но это долго.

– Значит, так, слушай внимательно! Вот тебе номер мобильника, по нему передашь фразу, ты по-английски пестришь?

– Да, немного.

– Вот на бумажке я записал номер человека в Катманду, очень важный человек (он написал номер Громова), и послание английскими буквами «Stomatolog w derevne gorku pro drugih ne znayou svazi net deistwyi blin». Это послание чисто личное. Если бы не оно, то тебя бы оставили здесь заложником и, если правительство чего делать начнет, – тебе секир башка. Понял? (Чиновник часто закивал головой.) Если не передашь – пеняй на себя, где бы ты не спрятался, найдем, и раскаленная сковородка под задницей покажется тебе мелкой шуткой. А на словах своему начальству передай, чтобы они, сволочи, не борзели, а то, неровен час, соберем команду и всех вас перевешаем вниз головой! Если согласитесь с нашими справедливыми требованиями, признаете партию «Красный Непалец» и дадите место в управе, то мы народ отходчивый, может быть, вас и простим, кроме тех, кто все эти дурацкие законы напридумывал – пусть на тюремных норах попарятся, баланду похлебают и потом на свободу с чистой совестью. Руками поработают, это очень полезно – мозги чистит. И гляди, чтоб помнил мои обещания и понимал, что каждое мое слово ты должен помнить как молитву своему богу Шиве или там, Кришне помнишь! Не исполнишь – из -под земли достану! А чтобы ускорить это дело – держи!

Стас вытащил свой лопатник (кошелек) толщиной сантиметров пять, вынул две зеленых бумажки в двадцать и сто долларов. Глазки у чиновника округлились и загорелись. Когда дело касалось срубить на халяву бабки, любой чиновник забывает обо всем: работе, семье, чести, жизни, особенно чужой – такой уж закон природы!).

– Вот тебе двадцатник для начала, когда выполнишь-получишь еще сто. Напиши, куда тебе послать, я или тот человек это сделаем.

Достопочтенный Шри (и как его там далее) приободрился, как будто ничего плохого и не произошло, через Ху заверил, что, если его сейчас отпустят, то через два дня поручение почтенного братка будет выполнено. Видимо, находиться дальше в деревне он считал бессмысленным и опасным. Стас сказал старосте, чтобы не чинили препятствий его отъезду, и через пятнадцать минут достопочтенный чиновник со своим слугой и запасным конем уже трусили в сторону уездного городка Тингджегаон. Он отдал Стасу пару блокнотов, несколько листков цветной бумаги и пару шариковых ручек производства Аргентины, неизвестно как сюда попавших. От обеда он поспешно отказался, но добродушный Стас велел дать ему стопку лепешек, кусок сыра и копченого мяса, дабы чиновник от не-доеда и переживаний не загнулся где-нибудь по дороге. На прощанье он все-таки не удержался и втихаря, чтобы не видели другие жители деревни, покрутил своим кулаком размером с голову чиновника перед его носом. Чиновник закивал головой, как фарфоровый китайский болванчик и преданно посмотрел на Стаса.

* * *

Ортопед отшвырнул обломки телефона и этим, видимо, нарушил хрупкое равновесие: медленно, миллиметр за миллиметром слой снега начал скользить вниз, увлекая находившегося на нем Михаила и запамятовавшего, по причине редкого применения, основное правило гор: «Говорить только шепотом, двигаться медленно и плавно, как во сне».

Это во многом предопределило его дальнейшую судьбу.

Через несколько мгновений он почувствовал, что сугроб вместе с ним сначала тихо, а потом, стремительно набирая скорость начал скользить вниз, где уже раздавалось все усиливающееся шуршание, переходящее в низкочастотный звук. Мише это очень не понравилось. В молодости он не один раз ходил с альпинистами в районе Большого Кавказского Хребта и очень даже неплохо знал звуки сопровождающие сход лавин, и чем эта штука грозит. Главное это было не оказаться под надвигающимися друг на друга слоями снега. Если тебя завалит хотя бы метровым слоем, то наиболее реальной становится встреча с апостолами Петром и Павлом, а там уже только от них зависело черным или светлым ключом они откроют ворота для твоей прилетевшей души. Такая перспектива Мишелю отнюдь не казалась своевременной. Он вспомнил свою семью в городе и родную деревню и родственников, которые наконец-то признали в нем настоящего героя, способного после литра неочищенного самогона оглоблей с первого раза снести кирпичную трубу с разваливающегося колхозного гаража. Вспомнил пару десятков барыг, расчеты с которыми, по его мнению, не закончились и около полусотни ментозавров, которым следовало настучать по тыквам. Подумал, сколько еще раз надо посидеть с братками, послушать их душеспасительные истории и обсудить с Денисом совершенно не терпящие отлагательства проблемы обустройства России. Без этого решительно никак нельзя обойтись, а Паша и Петруха пусть подождут маленько, все равно он от них никуда не денется!

И Ортопед сделал единственно правильное в его очень не простом положении. Он забросил тело на металлический лист, вцепился руками в край, слегка приподнял его, чтобы между основным снежным потоком и его импровизированным средством скольжения по лавине был небольшой угол. Поскольку сие сооружение двигалось немножко медленнее основного потока, то снежные слои на поверхности, попадая под щит, приподнимали его. А рулил Михаил ногами, выдерживая направление движения параллельное лавине. Получилось этакое сноубордист-ское соревнование, призом в котором было остаться в живых. Все это Ортопед проделал совершенно рефлекторно, мозги в этом процессе не участвовали, и слава Богу! Иначе он начал бы искать варианты, думать и просто был бы погребен под очередным пластом снега.

Через некоторое время Михаил уже проделывал все это достаточно автоматически, и у него появилась мысль поглядеть, куда же он, собственно, падает. Однако отвлечься, чтобы посмотреть, что его ожидает внизу, он пока не решался. Не исключено, что, вздумай он нарушить динамическое равновесие системы, и движение тотчас же могло стать неупорядоченным, своеобразный спасательный плот пассажиром начал бы беспорядочно крутиться, перевернуться и тогда кранты! Конечно, Ортопед все эти премудрости из области механики и слыхом не слыхивал, но действовал правильно, полагаясь на судьбу. Уж если в первый момент его о камень не расплющило и под лавину не затащило, то, может быть, и дальше чуть-чуть повезет. Как говорил его знакомый, служивший на подлодке, переживший на ней три серьезных аварии и вернувшийся на гражданку с половиной седых волос: «Не бзди, продуется!»

Правило мудрое, всегда надо надеяться на лучшее, тогда оно вероятнее всего и наступит!

Когда пальцы Ортопеда закоченели и уже почти разжимались, а снег почти залепил ему глаза и ноги, которыми он хоть как-то регулировал движение, нисходящая лавина неожиданно замедлилась и вскоре остановилась. Сколько прошло времени с начала этого циркового представления, Михаил не знал, то ли минуты, то ли часы, но результат радовал – он остался жив! Полежав некоторое время неподвижно и, наконец, осознав, что этот этап гонок с препятствиями кончился, он осторожно перевернулся и медленно, боясь нарушить хрупкое равновесие сел, и решился посмотреть вниз. Спуск, по которому он съехал, упирался в поперечную возвышенность, которая и остановила лавину, внизу проглядывалась местность уже свободная от сплошного снежного покрова. Ему повезло еще в одном, он находился не на гребне снежного выноса, а где-то сбоку, метрах в тридцати-сорока был виден склон, где лежал нетронутым не очень толстый слой снега, из-под которого торчали верхушки каких-то кустарников или деревьев и плоские камни, вокруг которых уже образовались проталины.

Ортопед осторожно, словно в замедленном кинофильме, развернулся. Потом попробовал скользить в сторону твердой земли, отталкиваясь ногами и по возможности оставаясь на щите, чтобы давление на снег было минимальным. Это оказалось не таким простым делом. Снег в лавине был весьма рыхлым и для того, чтобы хоть от чего-нибудь оттолкнуться, приходилось сначала ногами «уминать» ямку, потом, осторожно упершись в ее край, подтягивать ноги и пару метров катить в нужном направлении. Это оказалось очень трудной задачей, и через двадцать минут Михаил взмок от напряжения, но половину дистанции он прошел. Дальше было легче, толщина слоя под ним уменьшалась, и вскоре Ортопед почувствовал твердую почву под ногами; однако, не удалившись покуда на порядочное расстояние от края лавины, он использовал в качестве спасительного щита обломок железяки, которая так удачно оказалась в зоне его досягаемости.

На пути ему попался вертикальный выступ скалы, под которым солнце высушило небольшую площадку, а на укрытом от постоянно тянущего с вершин ветра пространстве было даже тепло. Михаил поставил металлический щит так, чтобы он не позволял задувать боковым порывам, присел на камень и начал обдумывать свое несколько неожиданное положение. Лезть вверх и пытаться найти своих, было бы безумием, скалы подымались очень круто и у гребня вообще стояли вертикально; тут и с полным альпинистским оборудованием для группы, это был бы не один день работы. Михаил вздохнул и занялся более прозаическим делом – устроил ревизию того, что находилось у него в карманах. Самого главного – радиотелефона не оказалось, он как раз держал его в руке, когда произошел удар вертолета о скалу, и где он теперь – одному Богу известно… Из полезных вещей оказался хронометр с компасом и высотомером, охотничий нож, спички, солнцезащитные очки, железная коробка с сигаретами, ракетница с пятью зарядами да пара фляжек (одна со спиртом, вторая с коньяком). Были еще несколько бесполезных в данных условиях вещей типа пачки долларов, электронной записной книжки и чего-то еще. Сначала он решил все ненужное выбросить или спрятать, но потом справедливо рассудил, что тяжесть эта в общем небольшая, а зеленые – они не только в Африке, но и в Азии зеленые – не подведут! Между тем то ли от нервного напряжения, то ли от ветра Ортопеда стало слегка знобить. Не хватало еще простудиться, подумал Михаил, а то ведь братаны при встрече засмеют. Он разделся, вывесил, что можно было проветрить, на ветерок к солнышку, отчего от вещичек пар пошел и, удивляясь собственной силе воли, докрасна растерся, потратив почти половину литровой фляги спирта, после чего начал интенсивно выполнять физические упражнения, пока ему действительно не стало жарко. К великому сожалению для передачи о гуманоидах свидетелей у этого впечатляющего зрелища не было, не считая какого-то орла, пролетевшего неподалеку и что-то неодобрительно проклекотавшего, видимо, по поводу сего мероприятия. Ортопед погрозил ему кулаком и дал весьма нелестную словесную характеристику; больше орел не светился, вероятно, решил не связываться.

Когда бельишко частично высохло, часть его Михаил одел на себя, а оставшееся нацепил на палку вроде флага, полагая, во-первых, что оно досохнет, так как горное солнце поднялось высоко и уже ощутимо припекало, во-вторых, он надеялся на встречу хоть с кем-нибудь из людей. Насчет зверей он не беспокоился, зная, что леопард, самый крупный хищник, встречающийся в горах, на людей не нападает, даже будучи раненым ими. А всех остальных представителей фауны Ортопед представлял только в качестве подвижного пищевого запаса. Спасший его щит он, с некоторой долей сожаления, оставил, отломав кусок толстостенной алюминиевой трубы, которую предполагал использовать как шест. Еще раз оглянулся, постаравшись запомнить место, и осторожно начал спускаться вниз. К середине дня он стал испытывать желание что-либо съесть, но тут судьба оказалась не совсем к нему благосклонной. Он вышел на понижающееся плоскогорье, где снега уже не было, а растительность еще не появлялась. Вокруг никаких следов человеческой деятельности не наблюдалось, желание подпалить костерок и погреться тоже не могло быть осуществлено из-за отсутствия подходящих деревьев или кустарников. Но Михаил не отчаивался; время от времени выкуривая папироску, он размышлял, что вообще-то ему отчаянно везло – ничего не поломал, может двигаться самостоятельно, а поголодать день-другой – это просто мелкая неприятность.

Но к концу дня ему стало как-то грустно; казавшееся сверху такими близкими темные пятна, являвшиеся, видимо, рощицами, приближались очень медленно, а ночевать в открытом поле совсем не хотелось. Судя по часам, до заката оставалось не более двух часов, когда он немного и стороне от проложенного им прямого маршрута спуска увидел расщелину, в конце которой рос какой-то чахлый кустарник. Ортопед пошел по краю расщелины и вскоре обнаружил углубление, скорее всего, от сбегавшей воды, где скопилось немало сухих остатков кустарников вроде перекати-поля среднеазиатских пустынь. От добра – добра не ищут, решил Михаил и начал организовывать себе привал. Во-первых, он натаскал мелких веток и утрамбовал их, соорудив себе нечто вроде лежанки, зная, что сон на голой земле хорош только в идиотских приключенческих романах, так как даже в Сахаре температура песка ночью едва превышает несколько градусов, и воспаление легких со всеми вытекающими последствиями получить, как нечего делать. Во-вторых, чтобы далеко в темноте не ходить, собрал большую кучу сухих веток потолще, порубил их, как мог, своим ножом и из камней, найденных в промоинах, соорудил подобие очага. В горах сумерек, к которым мы – северяне привыкли, не бывает. Солнце за горизонт, и уже через десять минут тьма непроглядная. Правда, должна была появиться четвертушка Луны, но она то ли где-то задержалась, то ли не была видна за горным хребтом Махабхарата, отрогом которого и являлся злокозненный Меч Ханаана…

Ночь предполагалась весьма продолжительная, и пока было можно, костерок горел по самому минимуму, надо было что-то оставить на то время, что наступает за час-два до рассвета, когда самый колтун начинается, а так огонька хватало лишь руки погреть да создать видимость уюта. Михаил несколько раз взбирался на край расщелины и пытался увидеть какие-то признаки жизни, но, увы. Правда, на грани восприятия он вроде бы отметил несколько светлых пятен или отблесков, но что это могло быть, представить себе не мог. Тут пригодился бы бинокль, особенно с прибором ночного видения, но, к сожалению, он остался в рюкзаке. Михаил решил зря не дергаться и, если удастся, немного подремать. Он лег, образовав этакий полукруг вокруг костерка, держа в правой руке, на всякий случай, нож и высунув из-под капюшона ухо, стараясь уловить любой подозрительный звук. Увы, вокруг стояла удивительная тишина, нарушаемая только постоянным легким шелестом ветра где-то очень высоко. Наконец появилась Луна, и всякие попытки увидеть огоньки внизу стали бессмысленными, хотя реального освещения она тоже не давала. Облака проплывали где-то внизу, но постепенно небо заволокло то ли туманом, то ли поднявшимися из долины испарениями. В общем, того, что боялся Михаил, – резкого понижения температуры не произошло. Вот и славненько. Тогда он немного изменил тактику – подбрасывал в костерок побольше веток и начинал дремать; как только там все до угольков прогорало и становилось прохладно, он просыпался, подкладывал очередную порцию и снова бросался в объятия Морфея. Проснувшись в очередной раз, он почувствовал, что кто-то или что-то щекочет его небритый подбородок; быстро сдвинув полы куртки, он почувствовал отчаянно барахтающейся и пищащий комок в районе шеи. Засунув руку и осторожно зажав гостя, Михаил вытащил что-то теплое с длинным хвостиком и четырьмя лапками, вооруженными коготками. Это оказалось мышка-полевка или ее горная родственница, Михаил в родословной этих существ разбирался очень слабо.

– Ну, ты даешь, блин, – обратился он к неожиданной посетительнице, испытывая даже какое-то сочувствие к оказавшейся в подобной ситуации зверушке, – тоже, небось, холодно и жрать нечего. Но уж тут у нас с тобой судьба близкая. Жрать и мне тоже нечего, коньяк ты не пьешь, курить не куришь. А вот насчет тепла это, может, и правильно. Правда, ползать по себе я тебе не дам, хочешь – сиди и кармане, там все-таки теплее, чем на улице.

С этими словами Михаил засунул руку в один из многочисленных пустых карманов, отпустил там зверюшку и закнопил карман. Она там немного повозилось и затихла. «Вот и хорошо», – решил Михаил и продолжил свой отдых в ждущем режиме.

Утро наступило совершенно внезапно. Он задремал на очередные двадцать минут, а когда открыл глаза, с востока небо уже было ярко-голубым, и вот-вот должно было проявиться солнце; гребень горы уже был виден, словно тонкая красно-оранжевая полоска, напоминающая раскаленное лезвие сабли. Ортопед подивился, насколько точно местные жители назвали этот хребет. Это фантастическое зрелище длилось, наверное, не больше минуты, потом небо за ним начало светлеть, полоска как бы поблекла и начала расползаться вниз по горе. «Надо обязательно это запомнить и братанам рассказать, – решил Михаил, – такое увидеть это круто! Все-таки природа – штука сильная. Мы супротив нее вообще землеройки какие-то… Кстати, а где ночная зверюшка, хоть рассмотрю ее». Ортопед полез в карман, но, кроме нескольких черных шариков, оставленных зверюшкой, ничего не обнаружил. Она незаметно слиняла, чисто по-английски. «Ну, хоть поспала в тепле», – подумал он с симпатией.

Так, а что делать дальше-то?

Михаил встал, собрал остатки веток, на которых сидел, и бросил их в костерок, чтобы перед началом пути немного согреться. С удивлением отметил, что холод особой бодрости ему не прибавил: сказывалось отсутствие полноценного питания, которым он избаловал свой организм за последнее время. «Нет, – решил он, – хватит потакать его гнусным привычкам, вот, приеду домой, буду по специальной системе и специальной диетой себя тренировать. А то день не поел и уже жрать хочется. На хрен мне такой организм». И вроде полегчало, есть уже так не хотелось. Он решительно достал флягу коньяка, отвернул крышку, хотел налить, потом подумал: «А ведь опять организм мне диктует, а не я ему, вот ведь любыми путями старается своего достичь. Нет уж, не выйдет. В горах, вообще, пить нельзя, окромя как на базе, да и то осторожно». Он вспомнил, как в молодые годы шли они даже не по альпинистскому, а по туристскому маршруту, правда, зимой; пришли на промежуточную базу, и высота-то была каких-то три тысячи метров. Решили слегка расслабиться, ну, выпили грамм по двести и завалились спать. А утром смотрят два спальника пустые. Выскочили на улицу, а с другой стороны дома – два окоченевших трупеца в одних трусах и ботинках. Вышли ночью по малой нужде, да перепутали, с какой стороны дверь, Луны вообще не было. Царапались, царапались со стороны склада, там тоже дверь, но закрытая. Потом, видно, закоченели, решили отдохнуть и замерзли. Приезжали местные следователи, всех трясли, но Михаил запомнил, что каждые сто метров высоты равнозначны пятидесяти граммам водки сверх выпитого и, если принять стольничек на высоте четыре пятьсот (как он засек по высотомеру), то это уже будет почти пол-литра, да еще на голодный желудок, да еще спускаться, а в горах это трудно понять, так как расслабляешься. Такие заморочки, пожалуй, ни к чему. Михаил понюхал пробку, решительно завернул флягу, закурил, чтобы хоть как-то стимулировать дважды обделенный организм, и двинулся вниз, придерживаясь направления, где, как ему показалось, он видел ночью то ли свет, то ли какой-то отблеск.

Поначалу ничего нового не происходило, склоны были довольно крутые и скользкие; так, в течение трех часов он спустился всего метров на шестьсот, преодолев по прямой километров семь-восемь. Здесь он обнаружил первые следы жизни – едва заметную тропинку, спускающуюся вниз. Справедливо рассудив, что, если дорога вниз, то явно куда-нибудь да приведет, он двинулся по ней. И действительно, еще через пару часов начали попадаться какие-то кусты, чахлые деревца и даже клочок земли с бороздками, явно проделанными каким-то инструментом. На одной из скал, нависающей над тропинкой, он заметил шевеление, но, подойдя ближе и не поленившись забраться туда, никого не: обнаружил. «Надо же, сколько территории пропадает зря, все вопят о перенаселении, экологической катастрофе, а нет бы вот за эти места взяться, то ли камень отсюда для строек добывать, на сотни лёт хватило бы, то ли теплиц настроить, вон солнце какое жаркое». Увлекшись решением дальнейшей судьбы человеческой, Михаил наступил на покрытый мхом камень, поскользнулся и хорошо приложился задом об дорогу. «Да ну их всех, – решил он, обидевшись на все человечество, – голову всякими глупостями забиваю, обо всех беспокоюсь, а они на меня ноль внимания. Хотя бы селение, какое здесь устроили или что-либо съедобное посадили, правда, сейчас вроде весна и плодов нет. Или зверей, каких тихоходных вывели, вроде зайца, но чтобы каждый пол-литра молока давал, дабы их не убивать, а жрачку таким, вроде меня, обеспечить. Правда, с другой стороны, наверное, такие, как я, раз в десять или сто лет появляются, так что и это не выгодно. Во, блин, попал!»

К концу дня Ортопед забеспокоился и, признаться, неспроста: тропинка, по которой он шел, бодро перемахивала холмики, иногда от нее отделялись другие тропки, но ни более широкой, ни более часто используемой она от этого не казалась. Так, намек на дорогу. И только когда солнце недвусмысленно решило скрыться за горизонтом с очередной возвышенности, Михаил заметил совершенно четкий зайчик-отблеск лучей на чем-то явно металлическом. Он еще раз сориентировался по компасу, встроенному в его навороченный для всех случаев жизни хронометр, и решительно зашагал в нужном направлении. Спустились сумерки, потемнело, но еще что-то различить было можно; и вот, наконец, преодолев очередное возвышение, он оказался на краю весьма ровной долины или поляны, с другой стороны которой он увидел творение рук человеческих. По мере приближения к нему Михаил начал различать архитектурные детали. И вдруг понял – это… храм, причем не простая халупа, типа деревянных церквушек в глуши России, к коей относилась и родная деревня Грызлова, но вполне добротное каменное здание с деревянными пристройками по бокам и высокой покрытой металлическими желтого цвета пластинами (как он потом подумал, то ли позолоченными, то ли из бронзы и конусообразной формы). Отблеск луча на одной из таких пластин он и видел края крыши далеко выступали над стенами и были слегка загнуты вверх, на манер ковбойской шляпы, надетой на голову Буша (не приведи, Господи, к ночи увидеть такую картину!). У входа было несколько невысоких деревянных ступеней, по бокам которых стояли каменные фигуры каких-то животных, представляющих собой кого-то из семейства кошачьих. Михаил вспомнил, что нечто подобное показывали в Храме Обезьян в Катманду, и переводчик почему-то назвал их «собачками Будды». Михаил захотел завести подобную собачку у себя дома, но переводчик объяснил, что это иносказательное название львов у буддистов и индуистов; эти львы защищают от злых духов всех истинно верующих. Михаил, как реальный пацан, сразу потерял интерес к подобной зауми и сосредоточился на планах конкретных разборок с барыгами, которыми предстояло заняться по приезде и Питер. А зря! Знание символики расположения и служб в индуистских храмах очень бы ему пригодилось в настоящий момент. Около каждой скульптуры стояли плошки с пылающими там горящими фитильками; свет от них позволял рассмотреть все. Людей вокруг не было, хотя кто-то ведь зажег эти лампадки и притом недавно. Михаил кричать не стал, разумно полагая, что рано или поздно, но они сюда придут, а пугать народ просто так необходимости пока не было. Он постоял у входа, взял одну из плошек, сунул палец в масло, понюхал, пахло приятно, лизнул – очень похоже на растительное нерафинированное масло. Сразу вспомнились разварная картошечка, под маслицем и укропчиком, стопарик хорошего самогона, огурчик и все такое прочее, чего, окромя масла, пока в наличии не было. «Потерплю еще чуток, – решил Михаил, – не пить же мне масло, да еще из лампы. Братаны узнают, "масляным фильтром" назовут или еще хуже. Перетерпи!» Он, не торопясь и прислушиваясь, вошел в главное святилище, где в глубине на подставке располагались большая (пожалуй, повыше любого из братков на полголовы), ярко раскрашенная деревянная статуя обезьяны с короной на голове. Обезьяна держала в лапах меч, изгиб которого очень напоминал кроваво-красную полоску зари, увиденной Михаилом сегодня утром на вершине скалистой гряды, о которую раскололся вертолет. «Не иначе как это и есть меч Ханумана, а эта обезьяна – Хануман», – понял Ортопед. Около статуи стояли несколько лампадок большого размера и что-то еще. Ортопед подошел ближе и увидел перед статуей разложенную на роскошном резном деревянном столе шкуру, рыжего, как волосы самого Мишеля, цвета, но скроенную в виде комбинезона с капюшоном; передняя часть черного цвета с прорезями для глаз и губ была такой же, как у скульптуры. Стас, лишенный предрассудков, но не лишенный здорового любопытства, взял одеяние и начал его рассматривать, потом приложил к себе, как это он делал в салоне Брионии. Костюмчик оказался несколько широковат, но по росту и длине в самый раз, и он не отказал себе в удовольствии в него влезть, тем более что начало холодать. Маска на лице могла быть отброшена наверх, вроде забрала рыцарского шлема, руки и ноги тоже оставались свободными. Сразу же почувствовав тепло, он продолжил свои изыскания и, наконец, нашел то, что ему было необходимо. Далее у ног скульптуры стояли: стопка недавно испеченных лепешек, сантиметров двадцать высотой, трехглавая фигурка какого-то божества, вылепленная из сливочного масла (в тибетском варианте религии – смеси индуизма, буддизма, шаманства и т.д. действительно есть праздник, когда из сливочного масла делают статуи богов для одного из праздников, благо там холодно, и они не тают пока праздник не пройдет. – Авто.), и деревянная миска с полупрозрачным искрящимся напитком. Все это, судя по всему, было принесено Хану-ману в подарок. «Ну, ты уж, браток, меня прости, – обратился Михаил к скульптуре, – раз уж своим мечом ты нам попортил вертушку, и каким-то образом я тут, типа, в гости к тебе пришел – делись!» Он ловко открутил одну из трех масляных голов, размазал по лепешкам и воздал им должное, время от времени запивая искрящейся жидкостью из миски. Потом, недрогнувшей рукой, открутил и вторую голову у скульптуры, чтобы хватило на все лепешки, справедливо рассудив, что три головы, окромя ненужных споров, ничего вызвать не могут, хватит и одной, если она хорошо варит. Жидкость из миски, объемом литра на полтора, которой он сначала осторожно, а потом, решив, что отраву богу вряд ли подсунут, запил трапезу, показалась Ортопеду ну совершенно не похожей на все то, что он пил до того. По крепости она чем-то напоминала хорошее пиво: сначала зверски обжигала глотку, но постепенно становилась все вкуснее и вкуснее, сочетая сладость с ароматами каких-то трав, и чем дальше, тем больше ее хотелось пить. Михаил допил до дна, поставил аккуратно чашку на место, глубоко вздохнул и вырубился.

А тем временем в полукилометре от храма за рощицей, где располагалась небольшая деревня индуистов – почитателей и, как они считали, потомков очеловеченной великой милостью Шивы ветвью рода Ханумана – готовились к продолжению великого праздника подношения подарка, совершавшегося раз в год. Храм Ханумана тщательно убирался, зажигались светильники и ставились подарки – лепешки, испеченные из всех сортов зерновых, произрастающих в этом районе, масло из молока впервые отелившихся буйволиц и «сома» – легендарный напиток, придающий людям силу и смелость богов. Рецепт этого напитка в Индии был утерян более двух тысяч лет назад и только в этой деревне знали секрет его приготовления и берегли его все эти тысячелетия. Также чистилась и выкладывалась одна из шкур; по легенде именно в ней Ха-нуман стоял во главе войска и волшебным образом после победы он ее сбросил и принял божественный облик. Никто и не помнил, как давно она появилась в храме.

Поднеся подарки и попросив бога их принять, все житeли удалялись к себе по домам, гасили огонь, чтобы, если Хануман пожелает появиться, не раздражать его лишней суетой.

Когда главный жрец решал, что прошло достаточно времени, он выходил на улицу и звонил в колокольчик, по звуку которого взрослое население поселка зажигало факелы и торжественно процессией направлялось в храм. Так было и на этот раз, но в отличие от праздников, которые помнили самые старые участники, Хануман… принял дары!!! Лепешки были съедены, сома выпита, а то, что из трех голов Шивы одна была оставлена – это, по мнению главного жреца, являлось признаком особого к ним расположения. Исчезла и священная шкура, что означало желание Ханумана появиться в этом облике в ближайшее время перед своими почитателями. Иного они и предположить не могли, так как любого чужака, появившегося в этот время вблизи деревни или храма, более никто и никогда бы не увидел; впрочем, ближайшее поселение находилось километрах этак в сорока через перевал. Жители деревни пропели благодарственные гимны, и главный жрец дал им выпить ради такого выдающегося события по наперстку сомы, что в течение всей ночи придавало людям силы петь, танцевать и веселиться и еще сутки не испытывать голода и жажды и усталости.

* * *

Ортопед очнулся. Некоторое время он пытался понять, что с ним происходит, тела он не чувствовал, как будто то ли висел в воздухе, то ли в воде, есть пить не хотелось. Выплывали, как в рекламных клипах какие-то картинки: вот он при лунном свете, прыгая с камня на камень, перескакивает какую-то речку; а вот он пытается схватить за хвост громадного пятнистого кошака, который, прижав уши, карабкается по скалам, а Мишель его догоняет, но в последний момент машет рукой и отворачивается; потом вроде бы то ли спит, то ли дремлет рядом с этим кошаком, а тот ему лицо вылизывает; вот он сворачивает огромные камни и с любопытством смотрит, как они летят по склону, увлекая за собой все, что попадает на пути; вот он выдирает из земли какое-то дерево и ломает его на куски. Постепенно он начал понимать, что где-то действительно лежит, ощутил руки, ноги, пошевелил пальцами, услышал какие-то звуки и открыл глаза. Тут же закрыл, подождал немного и стал осматриваться. Картина была настолько сюрреалистическая, что Михаил засомневался в увиденном, хотя голова была абсолютно ясная. Он валялся на подстилке из сена в каком-то углублении типа пещеры, рядом лежали и стояли несколько коз с козлятами и смотрели на него как на своего, совершенно спокойно. У входа всю эту идиллическую картину дополнял стоявший, видимо, на стреме горный козел с громадными, носившими следы многих сваток, рогами. Михаил мгновенно вспомнил все, что с ним происходило до момента, когда он поставил деревянную чашку в храме, но дальше – ничего! Он осторожно привстал, потом сделал пару шагов, потянулся. Никто внимания не обратил, вроде как свой он был, только сторож посмотрел на него одним глазом, мотнул головой и что-то коротко проблеял.

– Не понял, – ответил Михаил.

Козел вздохнул и отвернулся.

Михаил вышел из-под навеса скалы, оглянулся. Невдалеке шумел ручеек, где он умылся и попил немного воды, потом начал внимательно осматривать себя. То, что он принял за комбинезон, оказалось цельной, хорошо выделанной шкурой громадной обезьяны, но так как обезьяны на такой высоте не водились, оставалось единственное разумное объяснение: это была шкура снежного человека. По-видимому, они здесь жили и как-то сосуществовали с местной живностью, недаром горные козлы принимают его за своего. Да и картинка, как он леопарда пытается за хвост поймать, не плод воображения. Непонятно, правда, с чего это его так занесло, наверное, во всем виноват тот напиток, что он попробовал, какие-то особые свойства имеет, надо бы рецептик разузнать, большие бабки вполне законно на этом сделать можно будет! Да еще не худо бы узнать, сколько времени прошло, судя по всему, пара дней, не меньше. Он взглянул на хронометр и присвистнул – прошло четверо суток с момента его прихода в храм! Сначала Ортопед засомневался – может, с часами что, но, потрогав подбородок, где рыжая щетина отросла почти на сантиметр, понял – часы не врут, все-таки швейцарский хронометр, шестьдесят штук баксов за него отдал!

«Ничего себе дела, – подумал Михаил, – братаны меня, наверное, ищут, а я тут с козлами по горам прыгаю». Он огляделся, местность была совершенно незнакомая, впереди альпийские луга, а за ними резко поднимался величественный купол горы; возвышаясь прямо как Колесников посреди барыг на Ситном рынке среди прочей горной мелкоты. «Видимо, туда мы и направлялись. Если мы гробанулись где-то на половине пути, то это километров двести будет. Ни фига себе, значит, за эти дни я всю дистанцию пехом прошел. Скажешь кому – не поверят, но факт налицо». Возглавляющий стадо козел подошел к Ортопеду и что-то вопросительно проблеял; Михаил сначала не врубился, но потом, видя, что стадо потихоньку стало выстраиваться за вожаком, его осенило. «Кажется, они считают меня кем-то вроде пахана и пытаются узнать, куда двигаться». Михаил внимательно обозрел окрестности и решительно направился в сторону небольшой рощицы, за которой, как ему было видно, была полянка с очень зеленой на вид травой. Вожак, явно согласный с решением Михаила, одобрительно проблеял, и они двинулись. Дойдя до рощицы, стадо замедлило движение, и часть животных стала раскапывать копытами землю, выбирать оттуда белые толстые корни и с удовольствие поедать. Михаил тоже почувствовал некоторый голод, посмотрел, как выглядят растения, достал нож и, выкопав корешки, принялся их жевать. Конечно, это был не изысканный салат из пресловутой ресторации «У Литуса», но очень даже съедобная штука, напоминающая вкусом то ли морковь, то ли редиску. Во всяком случае, это была вполне полноценная еда. По дороге через рощицу Михаил нашел на кустах несколько орешков, очистил один и, чтобы не съесть что-то ядовитое, дал отведать его козе. Коза понюхала, быстренько его сжевала и вопросительно посмотрела.

– Ну, хватит тебе, – сказал Михаил, – я еще чистить должен, хочешь, вон, на дереве осталось, сама и собирай.

Коза будто послушалась Михаила, встала около куста на задние ноги и очень ловко объела оставшиеся орешки вместе с молодыми ростками. Перейдя рощицу, стадо рассеялось на полянке, пощипывая травку; вожак встал на валун, зорко оглядывая окрестности, а Михаил вроде бы был предоставлен сам себе. Остальные животные в стаде особого интереса к нему не испытывали, спокойно позволяли себя трогать, что подтверждало предположение Михаила о близком знакомстве горных козлов и существ, шкуру которого он надел. Вспомнив свое босоногое и вороватое колхозное детство, он подошел к лежащей козе и, отодвинув пару «мелких», припал к ее вымени. Коза приподняла морду, удостоверилась, что свой, отвернулась и закрыла глаза. Подкрепившись, Михаил присел на приступочку камня, на котором стоял вожак, закурил последнюю оставшуюся сигарету, пуская дым в сторону, чтобы не беспокоить стража, и предался размышлениям. После того, что он увидел за эти полдня, его отношение к горным козлам резко изменилось. Оказалось, что их поведение настолько разумное, что сравнение их с погаными менто -.заврами не то что недопустимо, но просто оскорбительно для честных травоядных, и Михаил дал себе слово, что теперь никогда не обидит их столь нехорошим сравнением, да и другим постарается внушить эту мысль – братаны поймут!

Передохнув, стадо направилось в указанном Михаилом направлении; вожак иногда оглядывался на него, но Ортопед успокоительно махал рукой, мол, не волнуйся, все пучком, но тот явно начинал проявлять какое-то беспокойство. Одним из последствий выпитой сомы явилось необыкновенное усиление не только физических сил, но и четкости зрения, да и быстроты соображения, пожалуй. Михаил свернул в сторону, вызывавшую беспокойство у вожака, вскочил на, кстати, попавшийся валун и увидел на расстоянии примерно полутора километров пару человеческих фигур на лошадях, по облику то ли местных пастухов, то ли крестьян. От избытка чувств Ортопед замахал руками, заорал, потом вытащил ракетницу и выстрелил в их сторону несколько ракет. Реакция оказалась для него неожиданной, всадники повернулись и, не оглядываясь, начали быстро удаляться. Понять их было можно, зная легенды о том, что снежный человек старается спрятаться или убежать от людей, но, видя его боевой танец на камне наряду с запущенными в их сторону огненными зарядами, они испугались и предпочли не связываться. Зато уж в своем стойбище ими был сочинен рассказ об их героической схватке со снежным человеком, который был посрамлен и позорно бежал. Новость распространилась по предгорьям мгновенно. А непонятый Мишель вздохнул и вернулся к своим козлам. Впереди его ждала здоровая жизнь на лоне природы.

* * *