Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

Я заплакал. Ехать мне не хотелось. Я еще ни разу не покидал маленького городишка, притаившегося в алабамской глуши в окружении лесов, ферм и речушек. И мне никогда еще не приходилось ложиться спать без того, чтобы Сук не ерошила мне пальцами волосы и не целовала меня, приговаривая: «Спи сладко!» К тому же я боялся незнакомых людей, а мой отец был одним из них. Мы виделись несколько раз в жизни, но воспоминания о нем были смутными, я понятия не имел, какой он. Но как сказала мне Сук: «На то воля Господа. И как знать, Бадди, может быть, ты увидишь там снег!»

Снег! Пока я не выучился читать, Сук читала мне разные сказки, и в них постоянно упоминался снег. Кружащиеся в воздухе сказочные снежинки… Я мечтал о снеге, он был чем-то волшебным и таинственным, что мне так хотелось увидеть, попробовать на вкус и на ощупь. Конечно, сделать это мне пока еще ни разу не удалось, да и Сук тоже. Да и как бы мы могли, живя в жаркой Алабаме? Уж не знаю, с чего она решила, будто я смогу увидеть снег в Новом Орлеане, ведь в Новом Орлеане еще жарче! Ну не важно. Она просто пыталась воодушевить меня на эту поездку.

Мне купили новый костюм. К лацкану прикололи табличку с моим именем и адресом. Это было сделано на тот случай, если я потеряюсь. Ведь мне предстояло ехать одному. На автобусе. И все надеялись, что такая табличка убережет меня от неприятностей. Все, кроме меня. Я испугался до смерти. И разозлился. Я был в ярости на отца, этого незнакомца, который заставил меня покинуть дом и провести Рождество вдали от Сук.

Мне предстояло проехать четыреста миль или что-то около того. Первая моя остановка была в Мобиле. Там я пересел на другой автобус, и мы бесконечно долго ехали среди болотистых равнин, а потом вдоль морского побережья, пока наконец не прибыли в шумный город, где по улицам ездили беспрестанно звонящие трамваи, битком набитые зловещими людьми, с виду иностранцами.

Это и был Новый Орлеан.

И вдруг, как только я вышел из автобуса, какой-то мужчина подхватил меня на руки и сжал так, что у меня перехватило дыхание; он смеялся и плакал — этот высокий, симпатичный мужчина смеялся и плакал. Он сказал:

— Ты меня не узнал? Ты не узнал папу?

Я молчал. И когда мы ехали по городу в такси, я не проронил ни слова, пока наконец не спросил:

— Где же он?

— Наш дом? Уже недалеко…

— Не дом. Снег.

— Какой снег?

— Я думал, тут полно снега.

Он удивленно посмотрел на меня и рассмеялся:

— В Новом Орлеане никогда не бывает снега. Во всяком случае, я об этом ничего не знаю. Слышишь гром? Скоро пойдет дождь — вот это совершенно точно!

Не знаю, что напугало меня больше: гром, или яркие зигзаги молний, или мой отец. В ту ночь я уже отправился в кровать, а дождь все лил и лил не переставая. Я произнес обычные молитвы перед сном, а еще помолился о том, чтобы поскорее вернуться домой к Сук. Я не знал, смогу ли я заснуть без поцелуя Сук, без ее пожелания сладких снов. Я и не заснул и начал гадать о том, что мне принесет Санта-Клаус. Мне хотелось получить нож с перламутровой рукояткой. И большую головоломку-мозаику. И ковбойскую шляпу с лассо. И духовушку, чтобы стрелять по воробьям (много лет спустя, когда у меня появилось духовое ружье, я подстрелил пересмешника и куропатку и до сих пор не могу забыть охватившего меня сожаления и даже горя; потом я не убил ни единого живого существа, а всех рыб, которых мне удавалось поймать, я отпускал обратно в воду). И еще я хотел набор цветных мелков. Но больше всего — радиоприемник, хотя и понимал, что это невозможно: среди моих знакомых не набралось бы и десяти, у кого был бы свой радиоприемник. Не забудьте: это было время Великой депрессии, и тогда на Глубоком Юге мало кто мог себе позволить иметь холодильник и радиоприемник.

У моего отца было и то и другое. У него вообще, похоже, было все: даже машина с откидными сиденьями сзади, не говоря уж о симпатичном старом коттедже во Французском квартале; коттедж был выкрашен розовой краской, его фасад украшали кованые балконы, и еще там было скрытое от посторонних глаз патио с садиком, в котором росли разные цветы, а посреди стоял фонтан в виде русалки. И еще у него было полным-полно — я бы сказал, вагон и маленькая тележка — подружек. Как и моя мать, мой отец сразу не вступил в повторный брак, но оба они имели решительно настроенных поклонников и поклонниц, которые то ли по их доброй воле, то ли вопреки ей в конце концов вели их к алтарю, — например, мой отец ходил по этому маршруту шесть раз.

Конечно, все это можно было объяснить его обаянием; он и правда умудрялся обаять всех, с кем общался, — всех, кроме меня. Потому что он меня очень смущал тем, что вечно таскал с собой и показывал своим знакомым, причем всем подряд, от своего банкира до парикмахера, который брил его каждый день. Ну и конечно, всем своим подружкам. И вот что самое ужасное: он то и дело обнимал меня и целовал и хвастался мной перед чужими. Мне было очень стыдно. Прежде всего, хвастаться мной у него не было причин. Я был простой деревенский мальчуган. Я верил в Иисуса и истово молился каждый вечер. Я верил в Санта-Клауса. И до́ма в Алабаме я круглый год, летом и зимой, ходил босой, а башмаки надевал только в церковь.

И для меня было сущей пыткой таскаться за отцом по улицам Нового Орлеана в туго зашнурованных, адски жарких и тяжеленных, точно налитых свинцом, башмаках. Причем я не мог решить, что хуже — эти башмаки или местная еда. Дома я привык есть капусту, жареную курицу, сладкие стручковые бобы, кукурузный хлеб и прочую вкуснятину. Но эти новоорлеанские рестораны! Никогда не забуду первую в своей жизни устрицу: она пролезала мне в горло, точно крыса из ночного кошмара; а вторую я проглотил только спустя несколько десятилетий. Что же до огненно-острой креольской кухни — от одной только мысли о ней мое сердце чуть не выпрыгивало из груди. Нет уж, спасибо большое, я мечтал о кексах с пылу с жару, о кружке молока из-под коровы да о домашнем варенье прямо из банки.

Мой отец даже не подозревал, каким несчастным я чувствовал себя, отчасти потому, что я не подавал виду (ну и конечно, не говорил ни слова), а отчасти потому, что ему, несмотря на протесты матери, удалось через суд добиться опеки надо мной на эти рождественские каникулы.

Он как-то сказал:

— Скажи мне, только честно: ты не хочешь переехать в Новый Орлеан насовсем и жить вместе со мной?

— Я не могу.

— Что значит не можешь?

— Я скучаю по Сук. Я скучаю по Куини. Это маленькая терьериха, которая живет с нами, она такая забавная! Мы оба ее любим.

— А меня ты любишь? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Но правда заключалась в том, что, не считая Сук, и Куини, и еще нескольких родственников, и красивой маминой фотографии возле моей кровати, я просто не знал, что такое любить.

Но скоро узнал. В сочельник, когда мы шли по Канал-стрит, я вдруг остановился, завороженный видом волшебного предмета в витрине большого магазина игрушек. Это была огромная модель аэроплана, в который можно было сесть и крутить педали, как на велосипеде. Аэроплан был зеленый, с красным пропеллером. Я не сомневался: если раскрутить педали посильнее, он оторвется от земли и полетит. Вот это да! Я уже видел своих родственников, столпившихся внизу на поле и наблюдающих, как я летаю среди облаков. Вон тот зеленый, видите? Я стал смеяться и долго не мог остановиться. Наверное, я впервые сделал нечто, что порадовало моего отца, хотя он не мог понять, что же меня так рассмешило.

В тот вечер я молился о том, чтобы Санта-Клаус принес мне этот аэроплан.

Накануне отец купил рождественскую елку и мы долго выбирали в универмаге елочные украшения. А потом я совершил ошибку. Я поставил под елку мамину фотографию. Когда отец ее увидел, он побелел и задрожал. Я не знал, что делать. Зато он знал. Он подошел к шкафу и достал оттуда высокий стакан и бутылку. Я сразу узнал эту бутылку, потому что у всех моих алабамских дядюшек были такие. В них они с начала сухого закона держали самогон. Он налил полный стакан и врастяжку осушил его до дна. После этого фотография как бы исчезла из его поля зрения.

И вот я стал дожидаться наступления Рождества и радостного прибытия толстого Санты. Разумеется, я никогда не видел, как этот пузатый великан с тяжелым мешком, гремя колокольцами, выпрыгивает из дымохода и щедрой рукой раскладывает гостинцы под елкой. Мой кузен Билли Боб, который, хотя и был противный недомерок, обладал крепким, как стальной кулак, умом, уверял меня, что все это выдумки и никакого Санта-Клауса сроду не существовало.

— Да чушь это! — говорил он. — Считать, что Санта-Клаус существует, — все равно что верить, будто мул — это лошадь.

Наш спор разгорелся на крошечной площади перед зданием городского суда. Я отвечал:

— Санта-Клаус существует, потому что на все, что он делает, есть Божья воля, а все, на что есть Божья воля, то и правда!

Тут Билли Боб сплюнул на землю и просто ушел со словами:

— Ну, кажется, у нас в семье завелся еще один проповедник!

Я всегда божился, что не усну в рождественскую ночь, потому что мне хотелось услыхать топот пляшущих по крыше оленьих копыт и оказаться под дымоходом как раз вовремя, чтобы пожать варежку Санта-Клаусу. И в канун того самого Рождества ничто, как я считал, не могло помешать мне дождаться нашей встречи.

В доме отца было три этажа и семь комнат, причем некоторые из них просто огромные, особенно те три, что выходили на патио с садиком: гостиная, столовая и музыкальный салон для любителей потанцевать, повеселиться и сыграть в карты. Оба этажа над ними были украшены коваными балконами, в чьи темно-зеленые ажурные узоры изящно вплетались ветки бугенвиллеи и вьющиеся стебли алых орхидей, напоминавших мне ящериц с высунутыми красными языками. Это был особенный дом, в котором совершенно естественно смотрелись полированные полы, плетеная мебель, бархатная обивка. Его можно было принять за особняк богача, но на самом деле это было жилище человека с тягой к элегантности. Для бедного (но счастливого) босоногого мальчишки из Алабамы оставалось загадкой, как же отец умудрялся утолять эту свою тягу.

Но в этом не было никакой загадки для моей матери, после окончания колледжа нашедшей способ утолить свою страсть к роскоши, потратив немало сил на поиски подходящего во всех отношениях жениха в Нью-Йорке, которому были бы по карману и шикарная квартира на Саттон-плейс, и собольи шубы. Нет, она трезво оценивала возможности моего отца, хотя впервые заговорила со мной об этом лишь много лет спустя, когда метровые нитки сверкающего жемчуга стали наконец украшать ее затянутую собольим воротником шею.

Она приехала навестить меня в престижную новоанглийскую школу (где мое обучение оплачивалось ее богатеньким щедрым мужем), и когда я сказал что-то об отце, это вызвало у нее приступ ярости.

— А ты знаешь, с чего он так хорошо живет? — закричала она. — Частные яхты и круизы по греческим островам! А эти его жены! Ты только подумай, сколько их у него было? И все ведь вдовы. Богатые. Очень богатые! И все намного старше его. Все слишком старые, чтобы найти кого-нибудь молодого и в здравом уме, пожелавшего на них жениться. Вот почему ты у него единственный ребенок. И вот почему у меня больше не будет детей! Я была слишком молода, чтобы стать матерью, а он оказался сволочью, он меня погубил, уничтожил…

Я просто жиголо, куда б я ни пошел, все смотрят удивленно на меня… Луна, луна над Майами… Это моя первая любовь, прошу, не будь со мной жестоким… Эй, мистер, не дашь десять центов? Я просто жиголо, куда б я ни пошел, все смотрят удивленно на меня… [30]

И пока она произносила свой монолог (а я старался ее не слушать, поскольку, заявив, что мое рождение уничтожило ее, она уничтожила меня), мне в голову лезли вот эти мелодии и другие в том же духе. Они помогали мне не слышать ее голоса и напоминали о той странной, незабываемой вечеринке, которую устроил отец накануне того Рождества в Новом Орлеане…

По периметру патио горели свечи, как и во всех трех комнатах, примыкающих к нему. Большинство гостей собрались в гостиной, где разожгли камин, и его пламя отбрасывало блики на украшенную елку, много гостей танцевали в музыкальном салоне и на патио под пластинки, которые крутили на патефоне «Виктрола». После того как меня представили гостям, а процедура эта длилась очень долго, отец отправил меня наверх; но, выйдя на террасу из-за прикрытой французскими ставнями двери моей спальни, я мог наблюдать за вечеринкой и за танцующими парами. Я видел, как отец вальсировал с грациозной дамой вокруг бассейна, окружавшего фонтан-русалку. На грациозной даме было воздушное серебристое платье, переливающееся в дрожащем свете свечей. Но она была старая, лет по меньшей мере на десять старше отца, а ему тогда было тридцать пять.

И вдруг я осознал, что мой отец самый молодой на этой вечеринке. Ни одна из дам, таких очаровательных и элегантных, не была моложе его грациозной партнерши по вальсу, кружащейся в воздушном серебряном платье. Старше его были и мужчины, курившие сладковатые гаванские сигары; и наверное, половина из них вполне годились ему в отцы.

А потом я увидел нечто, отчего мне пришлось зажмуриться. Мой отец и его грациозная партнерша, кружась в танце, переместились в укромный уголок под тенистую сень алых орхидей и там стали обниматься и целоваться. Я был поражен, я был разгневан! Я побежал к себе в спальню, прыгнул в кровать и накрылся с головой. На что эта старая женщина сдалась моему симпатичному молодому отцу? И почему все эти люди не расходятся по домам и мешают Санта-Клаусу прилететь ко мне? Я много часов пролежал без сна и прислушивался, не ушли ли они; а когда отец распрощался с последними гостями и я услышал, как он поднялся по лестнице и приоткрыл мою дверь, я притворился спящим.

Но последующие события так и не дали мне заснуть в ту ночь. Сначала это был торопливый топот отцовских ног: шумно дыша, он несколько раз взбегал вверх, а потом сбегал вниз по лестнице. Мне приспичило узнать, что он задумал. Поэтому я спрятался на балконе среди веток бугенвиллеи. Отсюда отлично была видна вся гостиная, и рождественская елка, и камин, где все еще тлел огонь. А главное, я видел отца. Он ползал под елкой, складывая пирамиду из свертков. Свертки были завернуты в оберточную бумагу — алую, красную, золотую, белую и синюю — и шуршали, когда он их передвигал. У меня закружилась голова, потому что увиденное заставило меня взглянуть на вещи по-иному. Если это мои подарки, тогда совершенно ясно, что они не были заказаны Господом и не были доставлены Санта-Клаусом. Нет, это были подарки, купленные и завернутые в шуршащую бумагу отцом. А значит, мой мерзкий кузен Билли Боб и все прочие мерзкие дети вроде него не врали, когда издевались надо мной и говорили, что никакого Санта-Клауса нет. Но больше всего меня угнетала вот какая мысль: знала ли правду Сук, врала ли она мне? Нет, Сук не могла мне врать. Она верила. Именно так — ведь, хотя ей было шестьдесят с хвостиком, в каком-то отношении она была таким же ребенком, как я.

Я дождался, когда отец закончил свои приготовления и задул оставшиеся свечи. Потом подождал еще, пока он, по моему разумению, не лег и не заснул. Только тогда я тихонько спустился вниз и вошел в гостиную, где еще витал аромат гардений и гаванских сигар.

Я сел и задумался. Вот теперь-то я смогу рассказать Сук всю правду. Меня распирало от гнева, от злой жажды мщения, мишенью которого отнюдь не был мой отец, хотя потом именно он и стал его жертвой.

На рассвете я изучил все наклейки на свертках с подарками. На всех было написано: «Для Бадди». Кроме одной — «Для Эванджелины». Эванджелиной звали старую негритянку, которая весила килограммов сто тридцать и целый день хлестала кока-колу; она работала у отца экономкой и еще была ему вроде матери. Я решил развернуть подарки — ведь настало утро Рождества, я проснулся, так почему бы не посмотреть? Не буду утомлять вас описанием того, что я обнаружил: какие-то рубашки, свитеры и всякую такую ерунду. Мне понравился единственный подарок — классный пистолет, стрелявший пистонами. Уже не знаю почему, но я подумал, как было бы здорово разбудить отца выстрелами из этого пистолета. Что я и сделал. Бах! Бах! Бах! Он выскочил из своей спальни с выпученными глазами. Бах! Бах! Бах!

— Бадди! Какого черта ты делаешь?

Бах! Бах! Бах!

— Прекрати!

Я засмеялся:

— Посмотри, папа! Ты только посмотри, какие чудесные подарки мне принес Санта-Клаус!

Успокоившись, он вошел в гостиную и обнял меня:

— Тебе понравились подарки Санта-Клауса?

Я улыбнулся ему. Он улыбнулся мне. Это было чудесное мгновение взаимной нежности. А потом я все испортил, когда сказал:

— Понравились. А что ты мне подаришь, папа?

Его улыбка растаяла. Глаза подозрительно сощурились — сразу было видно: он решил, будто я над ним издеваюсь. Потом отец покраснел как рак, словно ему стало стыдно от собственных мыслей. Он погладил меня по голове, кашлянул и пробормотал:

— Ну, я решил, что ты сам себе что-нибудь выберешь. У тебя есть на примете что-нибудь конкретное?

Я спросил, помнит ли он аэроплан, который мы видели в игрушечном магазине на Канал-стрит. Он помрачнел. Ну конечно, он помнил и тот аэроплан, и сколько он стоит. Тем не менее на следующее утро я уже сидел в этом аэроплане и представлял, как взлетаю на нем к облакам, пока мой отец выписывал чек, на радость счастливому продавцу. Потом у нас разгорелся спор о том, как поступить с аэропланом: отец хотел оформить доставку в Алабаму, но я был непреклонен — и настоял, что возьму аэроплан с собой в автобус, который отправлялся в два часа дня. Продавец все уладил, позвонив в автобусную компанию, и там нас заверили, что аэроплан легко поместится в багажном отделении.

Но мое освобождение от Нового Орлеана еще не наступило. Всему виной была большая серебряная фляжка самогона; уж не знаю, из-за моего ли отъезда или еще почему, во всяком случае, отец то и дело к ней прикладывался, и, когда мы уже ехали на такси на автобусный вокзал, он сильно меня напугал, крепко схватив за запястье и захрипев на ухо:

— Я тебя не отпущу! Я не могу позволить тебе жить с этой дурацкой семьей в старом дурацком доме. Ты только посмотри, в кого они тебя превратили! Тебе уже шесть лет, почти семь, а ты мелешь эту чушь про Санта-Клауса. Это они виноваты! Все эти полоумные старые девы, с их вязанием да с Библией, и эти дядьки-пьяницы! Послушай меня, Бадди! Бога нет! И Санта-Клауса никакого нет! — Он до боли сжал мне запястье. — Иногда… о господи… я думаю, что мы с твоей мамой, мы оба, должны покончить с собой за то, что позволили всему этому произойти… — (Но он так и не покончил с собой, в отличие от моей матери, которая тридцать лет назад наглоталась секонала.) — Поцелуй меня! Прошу тебя! Прошу! Поцелуй меня! Скажи папе, что ты его любишь!

Но я не мог вымолвить ни слова. Я боялся опоздать на автобус. И еще переживал за свой аэроплан, привязанный к крыше такси.

— Скажи мне: «Я тебя люблю». Скажи! Прошу тебя, Бадди, скажи!

Мне повезло, что наш таксист оказался сердобольным парнем. Если бы не он, если бы не расторопные носильщики и не добродушный полисмен, я уж и не знаю, что бы произошло, когда мы доехали до автовокзала. Мой отец так накачался, что едва держался на ногах, но полисмен поговорил с ним, успокоил и помог стоять ровно, а таксист пообещал довезти его обратно домой в целости и сохранности. Но отец не уехал до тех пор, пока не убедился, что носильщики посадили меня в автобус.

Оказавшись в автобусе, я умостился на сиденье и закрыл глаза. Меня охватила странная боль. Мучительная боль, поразившая все мое тело. Я подумал, что, если стащить с ног тяжеленные городские башмаки, нещадно терзавшие меня все эти дни, боль уймется. Я их снял, но загадочная боль не прошла. И в каком-то смысле я от нее так никогда и не избавился. И не избавлюсь.

Двенадцать часов спустя я лежал дома в своей постели. В комнате было темно. Сук сидела подле меня, раскачиваясь в кресле-качалке, которая убаюкивающе шуршала, точно океанский прибой. Я без умолку рассказывал ей все, что со мной приключилось, и остановился только тогда, когда осип и стал подвывать, как старый пес. Она взъерошила пальцами мои волосы и произнесла:

— Ну конечно, Санта-Клаус есть. Просто кому-то одному не под силу выполнить его работу. Вот Господь и распределил среди всех нас его обязанности. Вот почему все мы Санта-Клаусы. И я. И ты. И даже твой кузен Билли Боб. А теперь спи. Сосчитай звезды в небе. Подумай о чем-то приятном. О снеге. Жалко, что тебе не удалось его увидеть. Но вот сейчас снег падает сквозь звезды…

Звезды сияли, и снежинки кружились в моей голове, и последнее, что я услышал перед тем, как заснуть, был глас Господа, который сказал, что́ я должен сделать. И на следующий день я это сделал. Мы с Сук отправились на почту и купили простую открытку. Эта открытка сохранилась. В прошлом году, после смерти отца, эту открытку нашли в его банковской ячейке. Вот что я ему тогда написал:

Привет пап надеюсь у тебя все хорошо у меня все хорошо я учусь быстро крутить пидали эроплана и скоро взлечу на небо так что смотри в оба и да я люблю тебя Бадди.

Перевод О. Алякринского