Дороги, ведущие в Эдем (Полное собрание рассказов)

Он смотрел в сторону входной двери. Там стояли трое — двое полицейских и еще один, в холщовой куртке продавца. Продавец показывал на их столик. Точно загнанный, Орилли обвел зал отчаянным взглядом, потом вздохнул, откинулся на стуле и с напускным спокойствием налил себе еще виски.

— Добрый вечер, господа, — сказал он, когда те трое остановились перед ним. — Не желаете ли с нами выпить?

— Его нельзя арестовать, — закричала Сильвия. — Клоуна нельзя арестовать!

Она швырнула в них бумажкой в десять долларов, но полицейский даже не поглядел на нее, и она принялась колотить кулаком по столу. Посетители пялили на них глаза, подбежал, ломая руки, хозяин кафетерия. Полицейский велел Орилли встать.

— Извольте, — сказал Орилли, — только совестно вам подымать шум из-за такой малости, когда всюду кишмя кишат настоящие грабители. Вот возьмите хоть эту девчушку, — и он стал между полицейскими и показал на нее, — ее совсем недавно ограбили куда страшнее: бедняжка, у нее украли душу.

Два дня после ареста Орилли Сильвия не выходила из комнаты — в окно вливалось солнце, потом тьма. На третий день кончились сигареты, и она отважилась добежать до закусочной на углу. Купила чайного печенья, банку сардин, газету и сигареты. Все это время она ничего не ела и оттого чувствовала себя невесомой и все ощущения были блаженно обострены. Но, поднявшись по лестнице и с облегчением затворив за собой дверь, она почувствовала, что безмерно устала, даже не хватило сил взобраться на кушетку. Она опустилась на пол и пролежала так до утра. А когда очнулась, ей показалось, прошло всего минут двадцать. Она включила на полную катушку радио, подтащила к окну стул и развернула на коленях газету — Лана отказывается, Россия отвергает, Шахтеры идут на уступки. Все это и есть самое грустное: жизнь продолжается. Если расстаешься с возлюбленным, жизнь для тебя должна бы остановиться, и, если уходишь из этого мира, мир тоже должен бы остановиться, но он не останавливается. Оттого-то большинство людей и встает по утрам с постели: не потому, что от этого что-то изменится, но потому, что не изменится ничего. Правда, если бы мистеру Реверкомбу удалось наконец отнять все сны у всех людей, быть может… мысль ускользнула, переплелась с радио и газетой. Похолодание. Снежная буря захватывает Колорадо, западные штаты, она бушует во всех маленьких городках, облепляет снегом фонари, заметает следы, она повсюду и везде, эта буря; как быстро она добралась и до нас: крыши, пустырь, все, куда ни глянь, утопает в снегу, погружается глубже и глубже. Сильвия посмотрела на газету, потом в окно. Да, снег валил, наверно, весь день. Не может быть, чтоб он только начался. Совсем не слышно уличного шума — ни колес, ни гудков; на пустыре в снежном водовороте кружатся вокруг костра ребята; у обочины машина, заметенная по самые окошки, мигает фарами — на помощь! на помощь! — немая, как отчаяние. Сильвия разломила печенье и покрошила на подоконник — пусть прилетят птицы, ей будет веселее. Она не закрыла окно: пусть летят; пахнуло холодным ветром, в комнату ворвались снежинки и растаяли на полу, точно фальшивые жемчуга. Жизнь может быть прекрасна. Прикрутим это проклятое радио! Ага, ведьма уже стучит в дверь. Хорошо, мисс Хэллоран, отозвалась Сильвия и совсем выключила радио. Снежно-покойно, сонно-молчаливо, только вдалеке ребячьими песенками звенит зажженный им на радость костер; а комната посинела от холода, что холоднее холодов из волшебных сказок, — усни, мое сердце, среди ледяных цветов. Отчего вы не переступаете порога, мистер Реверкомб? Входите же, на дворе так холодно.

Но пробуждение оказалось теплым и праздничным. Окно было затворено, она лежала в объятиях мужчины. И он напевал ей тихонько, но весело: «Сладкий, золотой, счастливый на столе пирог стоит, но всего милей и слаще тот, что нам любовь сулит».

— Орилли, ты?.. Неужели это правда ты?

— Малышка проснулась. Ну и как она себя чувствует?

— Я думала, я умерла, — сказала Сильвия, и в ее груди трепыхнуло крылом счастье, точно раненая, но еще летящая птица. Она хотела его обнять, но сил не хватило. — Я люблю тебя, Орилли. Ты мой единственный друг, а мне было так страшно. Я думала, никогда больше я тебя не увижу. — Она замолчала, вспоминая. — А как же это ты не в тюрьме?

Орилли заулыбался от удовольствия и слегка порозовел.

— А я и не был в тюрьме, — таинственно сообщил он. — Но сперва надо перекусить. Я кое-что купил нынче утром в закусочной.

У нее вдруг все поплыло перед глазами.

— А ты здесь давно?

— Со вчерашнего дня, — ответил он, хлопотливо разворачивая свертки и расставляя бумажные тарелки. — Ты сама меня впустила.

— Не может быть. Ничего не помню.

— Знаю, — только и сказал он. — Вот, будь умницей, выпей молочка, я расскажу тебе презабавную историю. Умора! — Он радостно хлопнул себя по бокам. Никогда еще он так не походил на клоуна. — Ну вот, я вовсе и не был в тюрьме, мне повезло. Волокут меня эти бездельники по улице и вдруг — кого я вижу? — навстречу эдак враскачку шагает та самая горилла, ну, ты уж догадалась — мисс Моцарт. «Эй, — говорю я, — в парикмахерскую идете, бриться?» — «Пора, пора тебе за решетку, — говорит она и улыбается одному из фараонов. — Исполняйте свой долг, сержант». — «Ах вот как, — говорю. — А я вовсе не арестованный. Я… я иду в полицию рассказать всю вашу подноготную». И заорал: держи коммунистку! Что там было! Она вцепилась в меня, а фараоны — в нее. Я их, конечно, предупредил. «Осторожней, ребята, — говорю, — у нее вся грудь шерстью поросла». А она и впрямь лупила их почем зря. Ну, я и пошел себе дальше, вроде мое дело сторона. Не люблю я пялиться на каждую драку, как иные прочие.

Орилли пробыл у нее субботу и воскресенье. Никогда еще у Сильвии не было такого прекрасного праздника, никогда она столько не смеялась и никогда… ни с кем на свете, тем более ни с кем из родных, не чувствовала себя такой любимой. Орилли был отличный повар и на маленькой электрической плитке стряпал восхитительные кушанья; а однажды он зачерпнул снегу с подоконника и приготовил душистый шербет с земляничным сиропом. К воскресенью Сильвия уже настолько пришла в себя, что могла танцевать. Они включили радио, и она танцевала до тех пор, пока, смеясь и задыхаясь, не упала на колени.

— Теперь я уже никогда ничего не испугаюсь, — сказала она. — Даже и не знаю, чего я, собственно, боялась.

— Того самого, чего испугаешься и в следующий раз, — спокойно ответил Орилли. — Это все Злой Дух: никто не знает, чего от него ждать, даже дети, а ведь они знают чуть не все на свете.

Сильвия подошла к окну. Город был нетронуто-белый, но снег перестал, и вечернее небо было прозрачно, как лед. Над рекой всходила первая вечерняя звезда.

— Вот первая звезда! — сказала она и скрестила пальцы.

— А что ты загадываешь, когда видишь первую звезду?

— Чтобы скорей выглянула вторая, — ответила Сильвия. — По крайней мере, я так всегда загадывала.

— А сегодня?

Она села на пол, прислонилась головой к его колену.

— Сегодня мне хочется вернуть мои сны.

— Думаешь, тебе одной этого хочется? — сказал Орилли и погладил ее по голове. — А что ты тогда станешь делать? Что бы ты делала, если бы тебе их вернули?

Сильвия помолчала, а когда заговорила, взгляд у нее был печальный и отчужденный.

— Уехала бы домой, — медленно проговорила она. — Это ужасное решение, пришлось бы отказаться почти от всего, о чем я мечтала. И все-таки, если бы Реверкомб вернул мне мои сны, я бы завтра же уехала домой.

Орилли ничего не сказал, подошел к стенному шкафу и достал пальто Сильвии.

— Зачем? — спросила она, когда он подал ей пальто.

— Надевай, надевай, — сказал он, — слушайся меня. Мы нанесем визит мистеру Реверкомбу, и ты попросишь его вернуть твои сны. Чем черт не шутит!

Уже у двери Сильвия заупрямилась.

— Пожалуйста, Орилли, не заставляй меня. Ну пожалуйста, я не могу, я боюсь.

— Ты, кажется, говорила, что больше уже ничего не побоишься.

Но когда они вышли на улицу, он так быстро провел ее против ветра, что не оставалось времени пугаться. День был воскресный, магазины закрыты, и казалось, светофоры мигают только для них: ведь по утонувшим в снегу улицам не проезжала ни одна машина. Сильвия даже забыла, куда они идут, и болтала о разных разностях: вот на этом углу она однажды видела Грету Гарбо, а вон там переехало старуху. И вдруг она остановилась, ошеломленная: она разом все вспомнила, и у нее перехватило дыхание.

— Я не могу, Орилли, — сказала она, попятившись. — Что я ему скажу?

— Пусть это будет обыкновенная сделка, — ответил Орилли. — Скажи ему без обиняков, что тебе нужны твои сны и, если он их отдаст, ты вернешь ему все деньги. В рассрочку, разумеется. Это проще некуда, малышка. Отчего бы ему, черт подери, не вернуть? Они у него все хранятся в картотеке.

Его слова звучали довольно убедительно, и Сильвия храбро двинулась дальше, притоптывая окоченевшими ногами.

— Вот и умница.

На Третьей авеню они разделились: Орилли полагал, что ему сейчас небезопасно находиться поблизости от мистера Реверкомба. Он укрылся в подъезде и время от времени чиркал спичкой и громко распевал: «Но всего милей и слаще тот, кто виски нам сулит!» Длинный тощий пес неслышно, словно волк, прокрался по залитой лунным светом мостовой, исчерченной тенями эстакады, а на другой стороне улицы маячили смутные силуэты мужчин, толпившихся у бара. При мысли, что у них можно бы выклянчить стаканчик, Орилли почувствовал слабость в ногах.

И он совсем уже было решился попытать счастья, но тут вернулась Сильвия. Он и опомниться не успел, как она уже кинулась к нему на шею.

— Ну, ну, все не так худо, голубка, — сказал он, бережно ее обнимая. — Не плачь, детеныш. Нельзя плакать на морозе, у тебя потрескается кожа.

Она пыталась одолеть душившие ее слезы, заговорить, и плач вдруг перешел в звенящий, неестественный смех. От ее смеха в воздухе заклубился пар.

— Знаешь, что он сказал? — выдохнула она. — Знаешь, что он сказал, когда я попросила вернуть мои сны? — Она откинула голову, и смех ее взвился и полетел через улицу, точно пущенный на произвол судьбы нелепо раскрашенный воздушный змей. В конце концов Орилли пришлось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть. — Он сказал, что не может их вернуть, потому что… потому что уже все их использовал.

И она замолчала, лицо ее разгладилось, стало безжизненно спокойным. Она взяла Орилли под руку, и они двинулись по улице; но казалось — это двое друзей меряют шагами перрон и каждому не терпится посадить другого в поезд; когда они дошли до угла, Орилли откашлялся и сказал:

— Пожалуй, я здесь сверну. Не все ли равно, тут или на другом углу.

Сильвия вцепилась в его рукав:

— Куда же ты, Орилли?

— Буду витать в облаках, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка не давалась.

Сильвия открыла сумочку.

— Без бутылки в облаках не повитаешь, — сказала она, поцеловала его в щеку и сунула ему в карман пять долларов.

— Благослови тебя Бог, детеныш.

Ну и пусть, это последние ее деньги, и теперь придется идти домой пешком, совсем одной. Снежные сугробы были точно белые волны белого моря, и она плыла, уносимая ветром и приливом. Я не знаю, чего хочу, и, быть может, так никогда и не узнаю, но единственное мое желание, чтобы за каждой звездой всегда зажигалась другая звезда; а ведь я теперь и вправду не боюсь, думала она. Двое парней вышли из бара и уставились на нее: давным-давно, где-то в парке, она вот так же встретила двоих, быть может этих самых. А ведь я и вправду не боюсь, подумала она, слыша у себя за спиной приглушенные снегом шаги; да и все равно, больше у нее уже нечего украсть.

Перевод Р. Облонской

Выгодная покупка

(1950)

В муже миссис Чейз раздражало несколько вещей. Например, голос. Он всегда говорил таким тоном, словно объявлял ставку в покере. Было просто невыносимо слышать, как он монотонно, врастяжку произносил слова — особенно сейчас, когда они беседовали по телефону и она почти кричала от возбуждения.

— Ну конечно, у меня уже есть одна. Я знаю! Но ты не понимаешь, дорогой, покупка очень выгодная! — Миссис Чейз с нажимом произнесла последнее слово и сделала паузу, чтобы продлить магию его значимости; но в трубке просто повисла тишина. — Ты мог бы хоть что-нибудь сказать! Нет, я не в магазине, я дома. Элис Северн придет ко мне на обед. Я говорю тебе про ее манто! Ты ведь помнишь Элис Северн?..

Дырявая память — вот что еще ее раздражало в муже, и хотя она напомнила ему, что в Гринвиче они частенько виделись с Артуром и Элис Северн, а точнее сказать, вместе весело проводили выходные, он сделал вид, будто слышит это имя впервые.

— Ну не важно, — вздохнула она. — Мне просто хочется посмотреть это манто. А ты сейчас обедать? Приятного аппетита, дорогой!

Но позднее, поправляя волнистые пряди уложенных волос, миссис Чейз пришла к выводу, что муж и впрямь легко мог не помнить Севернов. Она это поняла, когда, нельзя сказать, что с особым успехом, сама попыталась мысленно представить себе лицо Элис Северн. А, вот, кажется, какая она: румяная, длинноногая, лет под тридцать, вечно разъезжала по Гринвичу в универсале вместе с ирландским сеттером и двумя очаровательными золотисто-рыжими детишками. Говорили, что ее муж попивал — или это она? Кроме того, ходили слухи, что они никогда не платили вовремя по кредитам, по крайней мере, миссис Чейз помнила, как кто-то ей рассказывал о безумных долгах, в которые влезли Северны, а еще что кто-то — уж не сама ли миссис Чейз? — назвал Элис Северн богемной особой.

До переезда в город у Чейзов был дом в Гринвиче, и миссис Чейз ужасно там тосковала, потому что ей совсем не нравилась жизнь на природе, она предпочитала Нью-Йорк с его шумными развлечениями и яркими витринами магазинов. Они несколько раз сталкивались с Севернами на коктейльных вечеринках или на железнодорожной станции — вот и все общение. Мы даже не друзья, сделала она вывод и удивилась. Но как это часто бывает при неожиданной встрече с кем-то из твоего прошлого, кого ты знала в совершенно иных обстоятельствах, она внезапно прониклась к старой знакомой теплыми чувствами. Однако, поразмыслив еще немного, она решила, что это довольно странно со стороны Элис Северн, которую она не видела уже больше года, ни с того ни с сего позвонить и предложить купить старое норковое манто.

Миссис Чейз заглянула на кухню и поручила домработнице приготовить на обед суп и салат. Ей даже в голову не пришло, что отнюдь не все, подобно ей, сидят на диете. Она перелила херес из бутылки в графин и принесла его в гостиную. Ярко-зеленые тона комнаты вполне соответствовали чересчур молодежному стилю одежды миссис Чейз. Ветер трепал гардины на окнах, из которых открывался потрясающий вид на Манхэттен с высоты птичьего полета. Она поставила на проигрыватель пластинку лингафонного курса и села, напряженно вслушиваясь в мужской голос, нарочито четко произносящий французские фразы. В апреле Чейзы планировали отпраздновать двадцатилетие брака поездкой в Париж; по этой причине она и приобрела лингафонный курс французского, и по той же причине ее заинтересовало предложение Элис Северн: это же очень практично, решила она, поехать в Европу в ношеном манто, которое по приезде можно будет укоротить и переделать в пелерину.

Элис Северн приехала за несколько минут до условленного времени, что было, конечно, на нее непохоже, поскольку она никогда не отличалась пунктуальностью, по крайней мере, если судить по ее расслабленной манере держаться. На ней были очень скромные туфли и видавший лучшие дни твидовый жакет, а в руках она держала коробку, перетянутую старой бечевкой.

— Я так обрадовалась твоему звонку! — улыбнулась миссис Чейз. — Бог знает, сколько мы не виделись — целую вечность! Ведь мы уже давно не выбираемся в Гринвич!

Ее гостья, хоть и улыбалась, хранила молчание, и миссис Чейз, настроившись на радушно-восторженный лад, немного стушевалась. Когда они устроились в гостиной, миссис Чейз оглядела гостью и подумала, что если бы случайно встретила ее в городе, то не узнала бы — не потому, что та как-то изменилась внешне, но потому, что раньше миссис Чейз никогда не присматривалась к Элис Северн, а это было по меньшей мере странно, ведь ее трудно было не заметить. Даже будь она не такой долговязой и чуть более компактной, мимо нее нельзя было пройти, не обратив внимания на привлекательную внешность. Что ни говори, а эти рыжие волосы, и как бы отрешенный взгляд, и веснушчатое, чуть увядшее лицо, и худощавые сильные руки сразу выделяли ее из толпы — этого у нее не отнимешь.

— Хересу?

Элис Северн кивнула: ее голова едва держалась на тонкой шее и была похожа на тяжелый цветок хризантемы, который вот-вот упадет со стебля.

— Крекеров? — предложила миссис Чейз и тут же подумала, что у таких худосочных дылд всегда отменный аппетит. При мысли о сегодняшнем скудном обеде — суп с салатом — ей стало вдруг неловко, и она поспешно солгала: — Уж не знаю, что там моя Марта придумает. Сама понимаешь, трудно приготовить что-то особенное, если не предупредить заранее… Но расскажи мне, дорогуша, что новенького в Гринвиче?

— В Гринвиче? — переспросила гостья и быстро-быстро заморгала, словно в комнате внезапно вспыхнул яркий свет. — Понятия не имею. Мы не живем там уже какое-то время, полгода или даже больше.

— Правда? — удивилась миссис Чейз. — Видишь, как я отстала от жизни. И где же вы теперь обитаете, дорогуша?

Элис Северн подняла сухощавую руку и неуклюже махнула в сторону окон.

— Там, — ответила она неопределенно. Ее голос звучал невозмутимо, но тихо и как бы через силу, словно у нее вдруг заболело горло. — В общем, в городе. Нам тут не очень нравится. Особенно Фреду.

С мимолетным сомнением миссис Чейз переспросила:

— Фреду? — потому что отлично помнила, что мужа ее гостьи зовут Артур.

— Да, Фреду. Это мой пес. Ирландский сеттер. Ты непременно должна его увидеть! Он привык к большим пространствам. А наша квартирка такая малюсенькая, по сути однушка.

Да, похоже, в их жизни наступила черная полоса, если все семейство Северн ютится в однокомнатной квартире. Но, даже сгорая от присущего ей любопытства, миссис Чейз сдержалась и не стала вдаваться в подробности. Она пригубила хереса и заметила:

— Ну конечно. Я помню вашу собаку. И детей. Из окна твоего универсала вечно торчали их три рыженькие головки!

— У детей не рыжие волосы. Они блондины, как Артур.

Элис Северн поправила ее без тени юмора, так что миссис Чейз, сама того не желая, издала смущенный смешок.

— А как Артур? — Задавая этот вопрос, она приготовилась встать, чтобы пройти в столовую и подать обед. Но, услышав ответ, так и села.

Гостья все с той же невозмутимой интонацией бросила:

— Растолстел! — И, помолчав, повторила: — Растолстел. В последний раз, когда я его видела, а было это всего неделю назад, он переходил улицу и шел вперевалку, как гусь. Хорошо, он меня не заметил, а не то я бы расхохоталась ему прямо в лицо! Он же всегда так следил за своей фигурой!

Миссис Чейз незаметно тронула себя за бок.

— Вы с Артуром… расстались? Удивительно!

— Мы не расстались! — И она взмахнула ладонью в воздухе, точно отгоняла невидимую паутину. — Я знала его еще ребенком. Мы дружили с детства. Неужели ты думаешь, что мы могли бы расстаться друг с другом, а, миссис Чейз? — тихо добавила она.

Подобное официальное обращение словно бы исключало миссис Чейз из близкого круга Элис Северн, и она на мгновение почувствовала себя изгнанной, а потом, идя вместе с гостьей в столовую, вообразила, что между ними выросла незримая стена враждебности. Но за столом, глядя, как нескладные руки Элис Северн неловко развернули льняную салфетку, миссис Чейз убедилась, что ничего такого не произошло. Они ели молча, обмениваясь иногда вежливыми репликами, и хозяйка забеспокоилась, что рассказа не будет.

Но тут Элис Северн прорвало.

— Кстати, мы развелись в августе.

Миссис Чейз помолчала и, зачерпнув супа, но не донеся ложку до рта, произнесла:

— Как ужасно. Он ведь пил, я полагаю?

— Артур никогда не пил, — возразила Элис Северн с милой и немного удивленной улыбкой. — То есть мы с ним пили вдвоем. Мы пили просто так, ради удовольствия, и никогда не напивались до безобразия. Летом это было так здорово. Мы ходили к ручью, собирали мяту и смешивали мятный джулеп в больших стеклянных банках. А иногда жаркими ночами, когда нам не спалось, наливали полный термос холодного пива, поднимали детей и все вместе уезжали на взморье. Как же здорово было пить холодное пиво, плавать и спать на песке! Это было чудесное время. Помню, однажды мы пробыли там до самого восхода… Нет! — Ее лицо вдруг посерьезнело, когда она о чем-то подумала. — Я тебе так скажу. Я ведь почти на целую голову выше Артура, и мне кажется, его это всегда коробило. В детстве он надеялся, что со временем перерастет меня. Но так и не перерос. Он не любил со мной танцевать, а ведь он обожает танцевать! Ему нравилось быть в центре большой компании, причем преимущественно это были коротышки с писклявыми голосами. А мне это не нравилось. Я хотела, чтобы, кроме нас, никого не было. И в этом смысле я ему не подходила. Ты помнишь Джинни Бьоркман? Такая круглолицая, с кудряшками, ростом с тебя.

— Ну, помню… — ответила миссис Чейз. — Она работала в комитете Красного Креста. Страхолюдина!

— Нет, — подумав, покачала головой Элис Северн, — Джинни не страхолюдина. Мы были близкими подругами. И вот что странно: Артур все повторял, что терпеть ее не может, а теперь мне кажется, что на самом деле он всегда был от нее без ума и сейчас без ума. И дети тоже. Иногда я мечтаю, чтобы дети ее ненавидели, хотя я должна радоваться, что они ее любят, ведь им с ней жить.

— Я не верю! Твой муж женился на этой чудовищной Бьоркман?