Покой

– В мои обязанности не входит разжигать камины, но за здешним я слежу. Да уж, слежу.

Я посмотрел на мраморный камин и задался вопросом, кто его чистил; лишь глубоко внутри стены, где мрамор уступал песчанику, можно было заметить пятна от огня – такие светлые, что они казались коричневатыми, а не черными.

– Не знаю, что бы я делал без миссис Перкинс, Ви, – сказал Блейн. – Ты знаешь, что я заурядный непрактичный человек, который не заработал собственное состояние. Если бы мне пришлось самому чистить свое серебро, то, наверное, умер бы с голоду.

– Можно есть пожелтевшими приборами, – заметила тетя. – Я так и поступаю. Я не буду пользоваться той жестяной дрянью, которую сейчас продают – она ржавеет, если забыть ее в раковине.

Над дверным проемом, через который мы прошли, виднелось огромное веерообразное окно.

– Ужин в восемь, – сказал Блейн, указывая на стулья. – Это не соответствует моим деревенским привычкам, но до той поры можем немного развлечься.

Я уселся вместе с остальными и пригорюнился при мысли о том, что придется больше часа слушать светскую болтовню; но через мгновение Блейн повернулся ко мне и сказал:

– Не хочешь взглянуть на поголовье, Олден? У Куини родились малыши. – Он снова повернулся к моей тете. – Все дети любят щенков, не так ли, Ви? Уж ты-то знаешь. А еще Олден может покататься верхом на Леди. Я попрошу миссис Перкинс препоручить его Доэрти.

Доэрти, садовник и конюх, носил старую мягкую шапку, из-под которой торчали рыжеватые патлы (кажется, он уже начал седеть); у него был большой рот, а еще от кожи сильно пахло чем-то странным – я тогда не знал, что это ветеринарная мазь. Куини была далматинской породы, и когда Доэрти кудахтал и кукарекал, она его отлично понимала – такой у этого человека был талант, – зато явно недоумевала, когда он разговаривал со мной по-человечески.

– Ты пойми, их надо правильно расчесывать, потому что пятна расползаются все дальше, и судьям такое весьма по нраву. А если погладить против шерсти, загонишь все пятна на собаке к ушам – проще уж ее утопить. У тебя самого есть пара дворняг? Я вижу, ты не боишься.

Я сказал, что у меня собак нет, но у моей тети две в доме и еще девять в конуре на заднем дворе.

– Ты смотри-ка, в доме. Мать моей собственной матери, старуха Кейт, тоже так делала – говорила, ее собаки вовсе не обучены выходить на улицу. Друзья приходили и видели повсюду кучи, а старая ведьма объясняла, дескать, приходится все оставлять нетронутым на три дня – к тому времени оно хорошенько подсохнет и можно собирать… смеешься, да?

Я кивнул. Сидел на соломе, прижимая к груди пару пятнистых щенков; на мне были надеты вперемешку вещи из числа лучших и худших (тетя Оливия не обращала внимания на то, как я одевался, позволяя мне делать это на свой вкус, который был, мягко говоря, своеобразным).

– Ну, и я сам ей верил, пока мне не исполнилось примерно столько же лет, сколько тебе. А потом черт меня дернул однажды побежать впереди матери, и я увидел, как старуха Кейт в саду собирает для нас гостинцы. Это дает людям повод для пересудов, сказала она; кроме того, бабуля каталась на ледяной повозке с Пэтом О’Коннеллом. Послушай, а не хочешь сейчас сам прокатиться верхом на Леди?

Леди была спокойной старой кобылой, и я, не будучи наездником, ездил на ней шагом, пока не пришло время ужинать, а затем снова вошел в дом – на этот раз через кухню, а не узкую боковую дверь, которой воспользовался Доэрти, – чтобы занять свое место между тетей и мистером Пирогги за столом, где все несъедобное, не считая предметов из серебра, было цвета снега или льда. Подали пряный суп, похожий на чай, и зеленый салат с ломтиками соленой рыбы. Тетя Оливия восхитилась люстрой, а мистер Блейн сказал, что это первая хрустальная люстра к западу от Аллеганских гор и ее сделали в Венеции на заказ.

– Ваша семья живет здесь уже давно, – сказал я.

– Твоя тоже, – ответил он. – На самом деле, Олден, вся история сводится к биографиям. Когда твой… как бы это сказать, прапрадедушка?.. приехал сюда, он купил землю для строительства мельницы у одного моего предка. Знаешь, сколько он заплатил? Бочонок виски, три винтовки, привезенные из Пенсильвании, и двадцать долларов. Еще он дал слово три года бесплатно молоть зерно для моего предка. Сам понимаешь, старик – его звали Детерминейшн Блейн – заключил выгодную сделку. Сегодня эта земля, вероятно, стоит в сто раз больше, но я бы отдал ее только за виски, не останови меня Пирогги – я прав, Пирогги? Как ни крути, человек – лишь средоточие связей, узел корней[40].

Тетя Оливия сказала:

– Стюарт, ты же сам знаешь, что не пьешь слишком много. На самом деле, если подумать, я никогда не видела, чтобы ты пил что-нибудь крепче портвейна.

– Да, но признай – я постоянно жажду музыки погромче и вина покрепче. «Бражник Блейн» – так меня называли в колледже.

– Неправда!

– Эх, увы, не было такого. Правда в том, что я был отвратительно прилежен и не попал в футбольную команду. До сих пор помню эмоции, которые испытал в один прекрасный весенний день в конце выпускного курса, когда понял, что знаю про Эмерсона больше, чем мой профессор. Меня охватила смесь ужаса и триумфа, и с тех пор она доминирует в моей жизни. Ты ведь училась в Рэдклиффе, не так ли, Ви?

Тетя покачала головой.

– Нет, в Адельфи. В каком смысле «ужас и триумф», Стюарт?

– Я полагаю, в ощущении, что то, что мне по силам, я делать не могу, а для того, что надо бы сделать, у меня нет таланта. Я не могу рассказывать студентам про Эмерсона, что мог бы делать очень хорошо, поскольку должен надзирать за банком мистера Пирогги, о котором ничего не знаю. Принято считать, что деньги, хотя и представляют собой прозу жизни и о них почти не упоминают в приличном обществе без оправданий, по своим последствиям и законам прекрасны, как розы, – и все же сам я предпочитаю последние, в особенности сорта «маршал Ньель», которые выращиваю в своей теплице.

– Едва ли это мой банк, сэр, – заметил мистер Пирогги.

– Видишь ли, – продолжал Блейн, обращаясь к Оливии, – в доводах консерватизма всегда есть определенная подлость, соединенная с некоторым фактологическим перевесом. Пирогги прав – он гораздо лучше подходит для управления банком, чем я, и действительно им управляет, но все же ответственность лежит на моих плечах. В более справедливом мире я мог бы переписать на него это злополучное предприятие, но стоит попытаться поступить таким образом здесь – и меня упекут в лечебницу для душевнобольных.

– Если вы посмотрите отчеты… – начал мистер Пирогги. – Минуточку, я принесу. Оставил портфель в фойе.

Блейн нахмурился.

– Пожалуйста, Пирогги, мы же за столом. Принято считать, что деньги не пахнут, но, как по мне, от их вони можно и аппетит потерять.

Мы ели рыбу, ростбиф и, вроде бы, зеленую фасоль с грибами. После пирога меня снова отослали, но Доэрти уже расседлал Леди и сказал, что для прогулок верхом слишком темно. Наверное, я начал ныть, как это умеют мальчишки, потому что, показав щенков во второй раз, Доэрти начал рассказывать историю, по его словам, услышанную от бабушки, той самой «старухи Кейт».

– Случилось это в эпоху, когда Ирландией правили короли. Жил-был человек по имени Финн Маккул[41], который был главным силачом Ирландии; он работал на Верховного короля из Тары, и были у него пес и кошка. Пса звали Отважное Сердце[42], а кошку – Киска.

Я рассмеялся, заставив Доэрти покачать головой – дескать, молодежь вечно веселится невпопад. Он сидел, скрестив ноги, на пустой бочке из-под яблок.

– Сам подумай, откуда словечко-то взялось? Разве ты встречал когда-нибудь кошку, у которой не было бы сестрицы с таким именем?

В общем, однажды вышло так, что Финн Маккул пригнал коров, а Верховный король из Тары возьми и скажи: «Финн, у меня для тебя есть работенка», и Финн ему ответил: «Ваше величество, считайте, что она уже сделана – о чем речь?» «О крысином короле, который пробрался на борт лодки Святого Брендана, грызет ее корпус и творит всякие пакости». «Наслышан я об этой лодке, она же каменная, – возразил Финн, – пусть себе грызет, ничего у него не выйдет». «Она сплетена из ивовых прутьев, как и положено настоящей лодке[43], – сказал король, – и если ты, лентяй этакий, не поторопишься, Брендану ни за что не достичь Рая Земного». «Да что ему там понадобилось? – удивился Финн. – И где он, этот рай?» «Не твоего ума дело, – отрезал Верховный король. – А рай к западу от нас, о чем ты бы и сам знал, если бы не был подлинно английским дурнем».

Итак, Финн пустился в путь и преодолел на своих двоих много миль до самого залива Бантри, где и стояла лодка Брендана – такая здоровенная, что он увидал ее за пять дней до того, как почуял запах моря, и такая длинная, словно не ее пришвартовали к ирландскому берегу, а Ирландию к ней, и еще с высоченной мачтой, у которой словно вовсе не было конца, она просто тянулась в небеса и терялась там, а еще люди говорят, что пока лодка Брендана стояла на якоре, альбатрос ударился о верхушку мачты во время шторма и сломал шею – птичке, считай, повезло, потому что падение все равно бы ее убило, ведь она падала три дня, прежде чем ударилась о палубу, которая находилась так высоко над водой, что птица еще три дня камнем летела вниз после того, как Брендан пинком вышвырнул ее за борт.

Увидев, как вокруг лодки блестит вода, Финн молвил: «А вот и суденышко славного Брендана – провалиться мне на месте, если это не так. Но оно вот-вот отойдет от берега, потому что крыса размером с корову грызет якорный трос – видите, друзья?» И пес с ним согласился, потому что псы вообще склонны соглашаться, и у Отважного Сердца была бы отдельная история, не посмейся ты над кошкой. Пес выхватил меч (здоровенный такой, и лезвие сверкало ярко, как путеводная звезда), закурил трубку, сдвинул шляпу на затылок и сказал: «Ты бы хотел, чтобы эта крыса сдохла прямо сейчас – да, Финн?» Финн ответил: «Да», и они дрались до восхода луны, а потом пес принес Финну крысиную голову на шесте примерно вот такой длины, но не признался, что все случилось благодаря кошке, которая подошла сзади и подставила крысе подножку, ведь собака – самое честное животное из всех, что были, есть и будут, за исключением тех случаев, когда речь идет о похвале за содеянное, но Финн и сам все видел. Финн подмигнул кошке, однако та как раз чистила свой нож и ничего не заметила. На следующий день друзья снова отправились осматривать лодку и увидели на палубе двух стариков – с белыми, как лебединое крыло, бородами, с клюками выше человеческого роста, – похожих, словно близнецы. Почесал Финн в затылке и молвил, обращаясь к кошке: «Клянусь дождем ирландским! Я глядел то на одного, то на другого, пока у меня голова кругом не пошла, и черт меня побери, если между ними есть хоть какая-то разница; как определить, который из них Святой Брендан?» И кошка сказала: «Признаю, я никогда не встречала святого, но второй – крысиный король». «Который?» – спросил Финн, присматриваясь. «Тот, что справа, – ответила кошка. – Уродливый». «Значит, все улажено, – решил Финн, – Не подведи меня, девочка». И он схватил кошку, забросил ее на борт, а сам вернулся к Верховному королю в Тару и сказал ему, что дело сделано.

Кошка приземлилась на все четыре лапы, как у этих зверей водится, но когда выпрямилась и окинула палубу взглядом, оказалось, что крысиный король куда-то исчез. Святой Брендан сказал ей: «Добро пожаловать на борт. Теперь у нас есть капитан, кошка и крыса, все трое, – можем отплывать». Подписала кошка корабельные бумаги и вдруг заметила, что крысиный король назначен квартирмейстером. «Это как понять, – спросила она, – ему что, еще и жалование платят?» «А разве ты не знаешь, – ответил Брендан, – что нечестивые исполняют Его волю так же, как и праведные? Только им это не нравится. Как, по-твоему, я – такой слабый человек – смог бы поднять якорь, если бы крыса не перегрызла веревку? Но не волнуйся, я назначил тебя „кошкой“, а кошка важнее всех, не считая капитана». «Когда мы отплываем?» – спросила кошка. «Уже отплыли, – ответил Брендан, – потому что вчера трос разорвался, а лодка такая длинная, что нос уже в Бостонском заливе, но в нос и в корму нам дует ирландский ветер – он дует во все стороны сразу, но в основном вверх и вниз, – и я даже не знаю, достигнет ли когда-нибудь наша корма конца пути». «Тогда нам лучше пойти вперед», – сказала кошка.

Так они и поступили, и взяли с собой фонарь (вот такой), и это было правильно, потому что в Раю Земном оказалось темно, как в брюхе у коровы. «Это еще что такое? – спросила кошка, поднимая фонарь, хотя в темноте отлично видела. – Если мы в Раю Земном, то где сливки? Я ни черта не вижу, кроме большой сосны, к которой прибита табличка». Крысиный король, который пошел с ними, спросил: «А чего там написано?» – думая, что кошка не умеет читать, и желая ее смутить. «Вакансий нет», – прочитала кошка. «Ну, значит, и сливок нет», – сказал крысиный король, а Брендан прибавил: «В Раю Земном сейчас два часа утра. Ты же не думаешь, что коров подоят в два часа?»

Тогда кошка спрыгнула с лодки, села на камень и стала размышлять о том, когда положено доить коров, и в конце концов спросила: «Сколько еще до пяти?» – и крысиный король рассмеялся, но Брендан сказал: «Двадцать тысяч лет». «Тогда я возвращаюсь в Ирландию, где светло», – решила кошка. «Ты вернешься, – сказал Брендан, – но не в ближайшее время». – И он спрыгнул с лодки и установил крест на берегу. Потом лодка затонула, и крысиный король добрался до берега вплавь. «Так она и впрямь была каменная», – сказал он. «Верно, – ответил Брендан, – местами». «Теперь я могу убить кошку?» – спросил крысиный король, и кошка сказала: «Эй, что за разговоры?» «Настал твой смертный час, – заявил крысиный король, – потому что все вы, кошки, суть фейри-язычники, и это известно всему миру, и долг христианской крысы – смахнуть вас с игровой доски, и к тому же меня именно с этой целью послал Верховный король Ирландии». Потом они сцепились и принялись кататься туда-сюда по пляжу, и как раз в этот момент ангел – а может, и кто-то другой – вышел из леса и спросил Брендана, что происходит. «Славная драка, не правда ли», – сказал святой. «Да, но кто они такие?» «Ну, один – воплощенное злодейство, – сказал Брендан, – а другая – кошка-фейри; я привез их обоих с собой из Ирландии, и теперь смотрю, кто победит». Тогда ангел говорит: «Смотри себе на здоровье, но мне кажется, они рвут друг друга на куски, и куски эти удирают в лес».

Смотри-ка, за тобой пришла твоя тетя.

Уже совсем стемнело, и миссис Перкинс освещала тете путь фонарем. Доэрти взял свой и проводил нас до дома, так что вышла настоящая процессия, но потом он и миссис Перкинс оставили меня и Оливию на кухне.

Блейн и мистер Пирогги разговаривали в гостиной, и мы вошли очень тихо, как опоздавшие ученики в школе. Я помню, как мистер Блейн сказал: «Не собираюсь спорить с вами о цифрах – я знаю, какой доход этот банк приносил в прошлом и что он приносит сейчас, и либо я получу желаемое, либо мы снова пригласим экспертов. Ваша работа состоит в том, чтобы заставить банк приносить выручку, которую я считаю необходимой, и если вы с этим не справляетесь, значит, не выполняете свою работу – и мне придется найти кого-то более компетентного».

Когда мистер Макафи приехал к нам, чтобы отвезти тетю Оливию к миссис Лорн, я напросился с ними. Мистер Макафи удивился – помню, как он сказал, что, по его мнению, мне больше понравится играть в бейсбол, чем собирать фарфор, и пообещал принести рукавицу филдера из своего магазина. Наверное, он с нетерпением ждал возможности обнять тетю за плечи по дороге, и теперь боялся, что я могу шпионить за ними с тёщина места[44]. Тетя заступилась, и меня взяли.

Это был прекрасный день середины лета, хотя небесная синь казалась такой болезненно-яркой, что мужчины твердили о приближении невыносимой жары, в мучительном ожидании обмахивая лица соломенными шляпами; в это же самое время их жены, вынужденные спать более одетыми и от пота утратившие завитые щипцами кудри на висках, обтирались от талии до плеч одеколоном «Пари Бон-Бо» из универмага «Макафи» и (когда рядом не было мужей) лукаво шутили, не положить ли исподнее во фриджидер[45]. Я ехал, радуясь ветру; иногда проворачивался, чтобы встать на коленки на кожаном сиденье и посмотреть на два пыльных шлейфа, которые мы оставляли за собой после того, как асфальт закончился. Мы миновали ветхую старую ферму, все еще предлагающую услуги по содержанию лошадей для горожан, и вывеску, которая сообщала, что наш город – тридцать пятый по величине в штате, и теперь катили по пыльной серости проселочных дорог, а по обе стороны со свистом проносились столбики заборов.

Я хотел спросить тетю, сколько еще ехать, но в закрытой кабине родстера она была недосягаема – с тем же успехом я мог бы звать ее, оставшись дома. Я постучал (полагаю, робко) в маленькое заднее окошко, но никто ко мне не повернулся. Я наклонился вперед и попробовал заглянуть в одно из боковых окон, но не преуспел. Откинувшись на спинку сиденья, я заметил впереди – над кабиной, которая частично закрывала обзор, – одинокое белое облако, похожее на колонну, такую же бесконечную, как мачта корабля Брендана. Колонна показалась мне необычайно красивой и на какое-то время отвлекла от назойливого желания узнать, какое расстояние нам осталось проехать; я созерцал ее, как святой мог бы созерцать некий предмет, в котором ощутил присутствие Бога. Для меня это и впрямь была мачта Брендана – и в то же время возвышающаяся над морем башня принцессы, так что ирландский святой вел свое судно из ивовых прутьев, с парусами размером с континенты, прямиком к этому заколдованному каменному сооружению.

Не бывает изумления и потрясения сильнее, чем то, которое мы испытываем, когда нечто, считавшееся ради развлечения волшебным и загадочным, на самом деле проявляет свойства, приписанные ему воображением в шутку: игрушечный пистолет стреляет настоящими пулями, волшебный колодец исполняет настоящие желания, любовники, живущие по соседству, бросаются в сокрушительные объятия смерти со скалы Влюбленных самоубийц. Я глубоко погрузился в свои грезы – безмятежный и очарованный, словно маленький принц-лебедь, несмотря на тряску «студебеккера», – а потом вдруг заметил, что облачная башня больше не была перламутровой и розово-белой, своим сиянием уже не наводила на мысли о принцессе из моей любимой книги в зеленой обложке; теперь она потемнела до черноты, в которой местами просматривался пурпур, и становилась все плотнее, пока не сложилось впечатление, что этот иллюзорный шпиль целиком высечен из ночи.

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Нет бога, кроме Бога… И когда он вытащил пробку, появился великий сын джиннов с зубами, точно стволы пальм, и с пятью глазами, каждый размером с озеро.

И молвил он джинну:

– Чтишь ли ты договор со мной, раб ли ты мне?

Джинн ответил (как сказал поэт):

Если в хватке твоей нету крепости стали,Полноправным владыкой тебе не бывать.

Но прямо сейчас я скован по рукам и ногам – и принадлежу тебе.

– Тогда поведай мне какую-нибудь историю, ибо заботы о племени людском тяготят меня, и желаю я вздохнуть полной грудью.

Сел джинн рядом на песок, и струился с его могучего тела пот, который посрамлял прилив и наполнял море ядом.

– Дошло до моих ушей, о владыка рыболовов, – начал джинн, – что жил когда-то один марид по имени Нарандж[46], которому прислуживал человек. Звали этого человека бен Яхья, и марид заставлял его усиленно трудиться днем и ночью, не давая возможности передохнуть.

Как-то раз случилось так, что бен Яхья нес по поручению марида некий груз по переулку в Дамаске. Он ходил там часто, поскольку марид по своему обыкновению превращал камни в коров, а потом приказывал рабу разделать туши и продать, и были эти туши такими тяжелыми, что колени бедолаги подгибались, а еще марид заставлял его собирать с полей коренья, какие едят звери, и с помощью магии делал из них шербет, который бен Яхья затем был вынужден продавать, разливая из большого кувшина за спиной. В этот день он нес этот кувшин, и вышло так, что, когда он тащился, согнувшись от тяжести, скорпион ужалил его в ступню. Бен Яхья прикончил тварь и ненадолго поставил кувшин на землю, чтобы потереть рану. И увидел он то, чего раньше не замечал, согбенный: ветку, нависшую над огораживающей переулок стеной, и на этой ветке – прекрасную грушу. Будучи голодным, бен Яхья решил сорвать плод, и с этой целью поставил свой кувшин у стены и забрался на крышку. Не успела его рука сомкнуться на груше, как он узрел красивую девушку – с богато изукрашенными волосами цвета полуночи, с большими глазами, похожими на ягоды терна, и пальчиками ног, розовыми, как малина, – сидящую в саду по другую сторону стены и играющую на лире.

Стоило бен Яхье ее увидеть, как бедолага свалился с кувшина прямиком в бурные воды любви; падая, он ударил пяткой сосуд, который опрокинулся и разбился вдребезги о камни мостовой. Бен Яхья оказался с ног до головы в шербете, не мог снова поглядеть на девушку, утратил товар, который должен был продать, да к тому же остался без груши.

Он вернулся в пещеру марида и получил хорошую взбучку за то, что потерял шербет, что уже случалось раньше, но после остался таким опустошенным, что в конце концов хозяин спросил, отчего у него подавленный вид и что его гнетет. Тогда бен Яхья ответил: «Знай, что, когда я разбил твой кувшин, господин, и потерял твой шербет, я увидал в то же самое время одну девушку, чрезвычайно красивую; от ее вида душа моя покинула тело через глаза, и уже не вернется ко мне».

А марид сказал: «Сдается мне, это случилось, когда ты хотел украсть грушу».

Бен Яхья онемел от изумления, но через некоторое время молвил: «И как же вышло, что тебе ведомо даже это, господин? Ибо я не сомневаюсь, что ты мудр, но никто, кроме Аллаха, не знает всего».

Тогда марид промолвил: «Да будет тебе известно, что стена, через которую ты заглядывал, моя, и сад, в который ты заглядывал, тоже мой. И дева, которую ты видел, принадлежит мне, и пока ты смотрел на нее, я наблюдал за тобой из верхнего окна дома. Теперь ты твердишь, что болен из-за любви к ней; да будет так, но я ставлю условие. Слушай: служи мне еще тридцать лет, и она будет твоей, и вы оба будете свободны».

Тогда бен Яхья упал на колени и вознес хвалу мариду, а когда опустошил чашу своего сердца, спросил: «О лучший из хозяев, почему ты так щедр ко мне? Ибо ты знаешь, что я твой раб и должен служить тебе с наградой или без, и так долго, как ты скажешь, хотя бы до самой моей смерти».

И ответил марид: «Ты говоришь правду, но рабы иногда убегают от хозяев, и разве ты не бросил работу всего несколько дней назад, чтобы потереть место, в которое тебя ужалил скорпион? Не так я хочу, чтобы мне служили. Пока не истечет твой срок, желаю, чтобы ты служил мне, как ворот колодцу или весло кораблю; ибо ворот не смотрит ни вверх, ни вниз, а выполняет свою задачу, и делает это от чистого сердца, хотя и не пьет воды; и весло не останавливается и не расслабляется, но колышет море в такт барабану, дни и ночи напролет – и все же, когда корабль входит в порт, оно не получает прибыли от плавания. Так и ты будешь трудиться для меня в течение тридцати лет – и не увидишь своей любви до тех пор, пока этот срок не минует». И вот, владыка, дошло до моих ушей, что годы эти прошли чередой караванов, и пыль от их верблюдов окрасила бен Яхью в серый цвет с ног до головы – теперь горбился он, словно старик, и много кашлял, уподобившись тому, про кого сказал поэт:

Ток времени рождает дрожь, бросает в пот;Исполнено гордыни, свой оно не замедляет ход.Когда-то шел я вдаль, не думал про усталость —А нынче лишь стою, но все наоборот!

Когда прошло ровно тридцать лет, бен Яхья обратился к мариду: «О господин, ты знаешь, что я служил тебе все эти годы, и теперь, согласно твоему слову, я свободен и должен получить девушку».

Тогда марид схватил его и вместе с ним пролетел над морями опасными и пустынями грозными, коих было не счесть, и, наконец, прибыл в страну великих гор, сплошь из мрамора, яшмы и лазурита, со львами у подножия, черными обезьянами на склонах и снегом на вершинах; посреди них высился великий град, и у ворот он поставил бен Яхью на ноги, хлопнул по спине и молвил: «Твоя любовь внутри, и, клянусь Аллахом, ты свободен от меня, а я – от тебя». Тогда бен Яхья спросил: «Как называется это место? Ибо я нахожусь в чужих краях, где мои ноги никогда не ступали». И марид ответил: «Это Город Привидений», – а затем исчез, как дым.

Тут увидела Шахерезада, что забрезжил рассвет, и прекратила дозволенные речи.

Капля дождя ударила мне в лицо, за ней еще и еще одна, а потом молния расщепила небо прямо перед автомобилем. Я колотил по плоскому стеклу заднего окна, пока мистер Макафи не остановился и не позволил мне – уже несколько промокшему – устроиться в тесном пространстве между ним и тетей Оливией. Помню, как раз в тот момент, когда «студебеккер» снова двинулся вперед, дождь полил всерьез: гроза гнала яростные волны воды горизонтально, и они барабанили по ветровому стеклу, словно град.

– Надо попытаться успеть туда до того, как дорогу размоет, – сказал мистер Макафи тете Оливии. – А не то можем тут застрять.

Несколько раз двигатель «студебеккера» как будто замирал в нерешительности и почти умолкал, когда вода попадала под капот. Тетя неизменно крепко хватала меня за руку, а мистер Макафи, качая головой, говорил:

– Не волнуйтесь, просто дождь закоротил свечи зажигания, но блок горячий, и все снова высохнет.

Внезапно тетя (движимая неведомым мне волшебством) вскинула руку.

– Вон там! – воскликнула она. – Там!

– Где? – спросил мистер Макафи, а затем, как и я, понял, что она указывает на ворота в проволочном заборе, тянувшемся вдоль дороги. Две очень узкие колеи вели от ворот прямиком в серый дождь. Мистер Макафи резко крутанул руль и сказал: – Ви, я надеюсь, ты не ошиблась; в нас может ударить молния.

Тетя, к которой вернулось самообладание, уверенно ответила:

– О, мы всегда можем убежать в дом, Джимми.

– Если он там есть.

Дождь немного утих, и мы увидели его – массивный фермерский дом из кирпича и плитняка, чьи прочные каменные стены, вероятно, возвели еще до Гражданской войны. Рядом с входной дверью куст белых июньских роз размером с лавр все еще демонстрировал последние три цветка в этом году – впрочем, теперь их уничтожила гроза; под раскидистыми, колючими серо-зелеными ветвями укрылась одинокая курица; не было никакого крыльца, кроме куста, и только одна высокая каменная ступенька, к которой мистер Макафи подъехал как можно ближе, прежде чем нажать на клаксон. В окне гостиной горела керосиновая лампа. Мистер Макафи снова просигналил, и в этот момент дверь открылась; на пороге стояла женщина в длинном и старомодном ситцевом платье, а за ней пряталась маленькая девочка с косичками, наблюдая за нами из-за укрытия, похоже, маминых юбок. Женщина сделала жест, которого я не понял, и исчезла в доме, за ней последовала девочка. Тетя Оливия сказала:

– Пошла за зонтиком – он нам не нужен, и она промокнет. Джимми, не хочешь пробежаться?

Мистер Макафи распахнул дверь и выскочил наружу. Я последовал за ним и за три прыжка, которые мне потребовались, чтобы добраться до двери, промок так, словно упал в реку.

– Не мешай Ви, – сказал мистер Макафи и отвел меня в сторону. Моя тетя, конечно, тоже промокла, и мы все трое стояли в дверях и смеялись над этим, когда женщина в ситцевом платье и маленькая девочка вернулись с зонтиком, похожим на черную птицу, и огромным старым дождевиком, из тех, что предпочитают фермеры.

– Я Эм Лорн, – представилась женщина. – Полагаю, вы подруга Элеоноры, Оливия Вир?

Тетя сказала, что да, и представила нас с мистером Макафи.

– Что ж, я рада, что вы привели мальчика, – сказала женщина в ситцевом платье. – Дороги вновь станут пригодны для автомобиля никак не раньше завтрашнего полудня; вам придется остаться у нас на ночь, и вы бы тревожились, будь он дома один. А где же его мать и отец?

– В Европе, – ответила тетя. – Видимо, сейчас они в Италии, если придерживаются маршрута – я не получала от них открыток после Парижа.

– Я там никогда не была. Знаете, наша семья очень много путешествовала, и я столько слышала про все эти места, что иной раз кажется – повидала их воочию; но стоит призадуматься, вспоминаю, что нет. Я хотела бы когда-нибудь туда поехать, и Карл тоже. Он пытался уговорить кого-нибудь вложить немного денег в дело Божье, чтобы поехать миссионером в чужие края, но до сих пор мы не нашли никого, кто бы согласился.

– Я-то думала, вам не захочется покидать эту прекрасную ферму, – заметила тетя.

– Ну, полагаю, никому не нравится покидать родной дом, но лет через пятьдесят он будет выглядеть примерно так же, как сейчас, а мы его уже весь повидали. – Эм Лорн указала на заднюю часть дома (куда вел темный и узкий коридор). – Невежливо тащить вашу компанию на кухню, однако там стоит плита, и вы сможете немного просохнуть. Марджи, ты поставила чайник, как я просила?

Девочка не ответила – она уже вприпрыжку бежала по коридору впереди нас, – и я вдруг понял, с тем потрясением, который испытывают дети, когда получают некоторое представление о чувствах, отличных от собственных, что наш приезд (автомобиль, незнакомцы, моя тетя в красивой одежде – и даже я, новый товарищ по играм) были для этой маленькой девочки пугающим и в то же время волнующим опытом.

– Есть пончики, – сказала миссис Лорн. – Сегодня после церкви я испекла пончики.

Я чувствовал их запах, свежий, пряный запах, борющийся с затхлым воздухом коридора. Я промок и уже очень хорошо понимал, что фермерскому дому Лорнов (как и дому моего деда по материнской линии, о котором я уже почти забыл к тому моменту) недоставало обитающей в подвале угольной печи, раскинувшей повсюду осьминожьи щупальца труб, ее мой отец установил в доме бабушки, когда я был слишком мал, чтобы это помнить.

– И мы можем выпить чаю, – продолжила миссис Лорн позади меня. – Мы, Мерчисоны, переняли привычку пить чай в Китае и никогда ей не изменяли – так говорила моя мать. Я Мерчисон и по материнской линии, и по отцовской; они были троюродными братом и сестрой и могли жениться в соответствии с установленными правилами. Посмотрите на эту фотографию. – (Я почувствовал, что она остановила мою тетю и мистера Макафи, и тоже остановился, оглянулся, чтобы понять, в чем дело.) – Это самая старая церковь Кардиффского братства, которая когда-либо была в Китае, а на другой стороне улицы – магазин с карточкой с надписью на китайском в витрине. В магазине раньше продавали опиум, так рассказывала моя бабушка. Мой дед Эли Мерчисон был основателем и первым пастором этой церкви. Его нет на фотографии, потому что он снимал. Я сама родилась и выросла в Кардиффском братстве, но теперь хожу в общину Испытанной веры, потому что Карл там служит; но они не проявляют щедрости, посылая миссионеров во славу Божию к язычникам, как это заведено у Кардиффского братства.

– Прекрасная китайская уличная сцена – посмотри на торговца с тележкой, Джимми, – сказала тетя. – Держу пари, это корень женьшеня. А старуха-то какая!

Девочка манила меня из кухни; я оставил взрослых и присоединился к ней перед огромной чугунной плитой.

– Есть пахта, – сообщила она, – если вдруг ты не хочешь чаю.

Я впервые услышал ее голос и с удивлением обнаружил, что она не была застенчивой. Ее волосы были почти такими же темными, как у тети Оливии, но лицо выглядело очень бледным. Дома мне никогда не разрешали пить чай, но я пил его регулярно с тех пор, как приехал погостить к тете.

– Чай годится, – сказал я с видом знатока и прибавил: – Люблю побольше сахара.