Голод Рехи

Сказка не удалась, впрочем, ее все слышали много раз. Рехи бы сам сумел закончить: «И прислуживали ему самые мерзкие твари, начавшие эту войну. Среди них были и эльфы, и люди».

Пожалуй, стариков и правда оставили на веки вечные в наказание за Великую Войну. Сами же об этом рассказывали. А верить или нет… Рехи никого не осуждал, потому что не представлял, как выглядел прошлый мир. Те же старики рассказывали, что и в нем сиротам жилось несладко. Их так же пинали и мучили, хоть в пустоши, хоть в городах. Поэтому Рехи не жаждал каким-нибудь колдовством отмотать время и предотвратить Падение. Если случилось, значит, заслужили.

Хотя… что случилось? Великая Война, Великое Падение, Великий Темный Властелин… Все у них звалось «великим», а на деле – премерзкое. Темный Властелин – нелепое прозвище. Похоже, его истинное имя из страха забылось. Чего он хотел? Не верилось, что кто-то один способен раскрошить целый мир. Порой хотелось плюнуть ему прямо в лицо, чтобы перечеркнуть весь воспеваемый суеверный страх, пришедший из сказок. Рехи бы не устрашился, так он убеждал себя.

– И где же он теперь? – живо интересовалась Лойэ. Она в детстве редко слушала эти россказни. Это Рехи рос со стариками, изгоями общины. В какой-то мере он был благодарен им: они служили его защитой в детстве, весьма зыбкой, но все же позволили не умереть с голоду.

– Э-э-э… Властелин-то? – старик пренебрежительно махнул рукой. – Подох, как и все мы. Тьфу, туда ему и дорога. Думал править, а со своей магией просто разворотил все… – но глаза старика остекленели, он подался вперед, шепча в беспричинной панике: – Без возврата. Возврата нет!

«Возврата куда?» – подумал Рехи, пожимая плечами. Его все это почти не занимало, вязло на зубах унылым пересказом одного и того же. Улеглась бы только поскорее буря! Ведь ждала новая охота, крови хватало всего на неделю. Опять захотелось плюнуть Темному Властелину в лицо за этот вечный голод…

– Говорят, если пойти в сторону красных сумерек, то можно выйти к разрушенной цитадели Темного Властелина, – продолжал старик взволнованно, словно прочитал его мысли.

– И зачем мне это? – картинно закатил глаза Рехи. Лучше бы они сохранили знания предков, как спасаться от ураганов.

– Чтобы узнать правду о том, что случилось со всеми нами. Оттуда никто не возвращался, но идет слух, будто там заключены все ответы.

– К ящерам все ответы, старый дурак, если оттуда никто не возвращался, – вышел из себя Рехи.

Внезапно, точно вторя вспышке гнева, порыв ветра ударил в стенку шатра, оторвал от земли одно из креплений, пошатнув подпорку. Жилище покосилось, впрочем, его восстанавливали после частых падений без особого труда. Лишь бы укрепленные опоры не переломало. И теперь как раз они угрожающе заскрипели. Рехи выбрался наружу, в глаза и нос тут же набился песок с пеплом. Кашляя и шипя, он попытался позвать кого-то из селян, спросить, что происходит, но голос потонул в лютом гомоне.

Ураган! Ураган окутывал деревню. Неужели он все-таки перешел через скалы?

«Надо уходить… Надо уходить!» – вдруг понял Рехи, возвращаясь в шатер, чтобы предупредить остальных. Хотя он не представлял, куда бежать. Тело металось без конкретной цели.

Поселение слишком привыкло, что скалы ограждают их от всех напастей, они роковым образом потеряли бдительность. Не существовало планов спасения.

– Говорят, эта буря будет сильнее, чем предыдущие, – неожиданно равнодушно объявил старик, впадая в оцепенение. Отчего-то он улыбался. Ему-то хорошо! Он свое отмучился! А Рехи хотел жить.

– Кто говорит? – вздрогнула Лойэ, уже приторочив к поясу клык. Она тоже готовилась бежать.

– Духи! Духи повсюду! Двенадцатый Проклятый говорит с нами! – заголосил трехсотлетний старец, вскинув руки в экстатическом воодушевлении.

– Замолчи, старый дурак! Не поминай… – исступленно крикнул на него Рехи, но в тот миг страшный порыв налетел на шатер, раздался оглушительный скрип.

– Это из-за тебя! Из-за тебя мы гибнем! Ты вспомнил Проклятого! – истошно закричал Рехи.

Опоры скрипели, ветер вырывал шкуры – шатер рушился. Ураган добрался до деревни, взметнув вихрь пепла и осколков. Песчаная буря погрузила в кромешный хаос целый мир. Был мир – остался хаос… На Рехи разом навалился весь пережитый ужас детства. Песок снова сковывал его по рукам и ногам плотными арканами.

Он потерял из виду Лойэ. Кажется, попытался сжать ее руку, но ветер оказался сильнее, и ее пальцы выскользнули. Все исчезли, крики селян доносились слабым писком, собственный вой был всего лишь задушенным хрипом, горло забил песок. И только отчетливо гудел возглас старика, который впервые за долгие годы встал во весь рост:

– Гибнем?! Мы погибли триста лет назад!

И он безумно смеялся до тех пор, пока буря не поглотила его тщедушное тело. Но Рехи уже ничего не видел. Удар стихии опрокинул его, словно перебив ноги. Он запутался в остатках шкур и едва не напоролся на собственное оружие. Зрение и слух не подсказывали, куда ползти. Крупный озноб скручивал живот, прошивал тело… Животный ужас не позволял направлять собственные движения: то ли он бежал, то ли уже лежал сломанным хламом – не понять. Вскоре Рехи просто замотался в широкую шкуру, позволив песку накрыть его гибельной волной.

Голова лопалась от удушья. Воздух иссякал, ураган выкачал его из сплющенных легких. Воздуха бы! Хоть каплю воздуха! Без воздуха еще страшнее, чем без еды. И лишь билась сдавленная бессмысленная мысль: «Это смерть? Смерть?»

Рехи не хотел умирать, об остальных он уже не думал. Удар по голове чем-то тяжелым едва не вышиб дух, лишив сознания. И настала кромешная темнота…

Другой голод

Спекшиеся кровоточащие губы бередил песок, глаза под опухшими веками невыносимо саднило. Рехи не задавался вопросом, жив ли он. Если еще больно – жив. Он не удивлялся чудесному спасению. Единственным осознанным чувством при пробуждении оказался гнев, скрутивший тугой узел за грудиной. Там зажегся костер, черное пламя которого наделяет способностью плеваться ядом. Беззвучным шепотом были произнесены все вспомнившиеся ругательства, даже людские. Стало чуть легче.

Рехи с трудом выпутался из шкур. Кулаки уперлись в песок, заставляя тело слегка дернуться вперед. Ноги сковал небольшой бархан. Бурю как будто наделили разумом, заставили преследовать одного эльфийского выродка. Да-да, выродок, никому не нужный, а теперь оставшийся один в целом мире, один на один с волей стихии. Но Рехи не сдавался и полз вперед, вытягивая связки под коленями, вывихивая лодыжки, фыркая и отплевываясь. Ничего, не впервой. Не впервой извиваться рассеченным червяком. Не впервой рвало желчью от давящего легкие кашля. От этого даже легче, меньше песка в горле, хотя нет, там словно поселилась колючка, выбивающая злые слезы из иссушенных глаз. Нет, слезы нельзя: телу нужна влага. С рвотой и так ушли остатки пищи.

Да уж, удачно поохотились! Лучше бы остались там, в горах среди пещер. Лучше бы… Однако никому нет дела до непроизошедшего. Отряд вместе с деревней раскидало по пустоши. Рехи даже не задумывался, где он. Выбраться бы! Выпрямиться в полный рост, пересилить волю неутихающего ветра.

Главное – не поддаваться панике, не вспоминать ужас детства, потому что тогда Рехи был хлипким сопляком, а теперь дорос до воина, вожака стаи. Да, стаи, в которой числилась и Лойэ. Хотя вряд ли она уцелела. Никто не выживал в умирающем мире. Старики не просто так голосили, что настают последние дни. Может, им было лучше знать?

Рехи не привык сдаваться, но борьба с песком выжала его, скрутила в обессиленный жгут. Он вновь болезненно проваливался в подобие небытия. Руки дрожали, пульсирующий живот соприкасался с песком. Разум покидал тело и вновь парил над пустошью невидимым ветром. Рехи в оцепенении отчетливо видел развороченные останки того, что недавно называлось деревней.

Из песка торчали шатры, вернее, их фрагменты: кости сломанных опор, разорванные шкуры, черепки утвари. И в этой беспорядочной мешанине медленно умирали эльфы, кто-то пытался двигаться, кто-то тихо стонал от боли. Знакомые лица не различались, помощи тоже ждать не приходилось. Песок окропила их холодная кровь, смешавшись с пеплом. Из открытых переломов рук-ног-шей желтоватыми фрагментами виднелись развороченные кости, с которых свисали куски мяса.

И это ели люди? Что ж, они не дождались бы пиршества на останках эльфов! Песок хоронил все – тела, образы, воспоминания, мысли. Так даже лучше. Лучше, что нигде не встретилось изуродованного трупа Лойэ. Она так и осталась на грани сознания прекрасной, горячей и дикой. Так лучше, даже если самому предстояло скоро отправиться следом за ней.

Рехи никогда не задумывался о том, что его ждет после смерти. Он слишком хотел жить. Но не в тот момент. Сил совсем не осталось… Боль – единственный признак того, что он все еще жив. Но ведь и умирают через мучения. Кажется, ему не удалось обмануть судьбу, да никто и не обещал какой-то избранности. Одна из множества жертв… Сколько их было? Четыре руки? Пять рук? Десять раз по десять рук? Или еще больше? И он – всего лишь один палец на этих десятках рук, наверное, безымянный или мизинец. А для себя ведь каждый избранный…

И теперь он тонул в песке, его засыпал пепел, отчего хотелось как следует проморгаться, да не получалось. Глаза ничего не видели, только в обычном красноватом оттиске расплывался нечеткий туман. Буря еще не улеглась, накрывала новыми порывами и снова хоронила заживо. Но тело дергалось и дергалось вперед, разгребая угрожающий гибельный саван.

Колотило крупным ознобом, почти судорогами, скрючивающими пальцы и ладони. Ничего, так даже удобнее рыть свой путь вперед – как лопатой. Лишь бы не провалиться в бессознательные галлюцинации, лишь бы не упустить драгоценное время, отведенное до страшного момента, когда песок возведет очередной курган. Нашелся же усердный строитель! Рехи даже ухмыльнулся, но поперхнулся воздухом, снова утыкаясь лбом в пепел.

«Давай! Ну, давай же! Скормить тебя ящерам! Копай, слабак!» – рычал на себя пленник пустыни. В безвыходных ситуациях всегда помогало, и к ящерам он слал поддержку ближних с их ободряющими речами. Швырнуть себя вперед он сумел бы и сам. Но в тот миг его охватило отчаяние: измученное тело не слушалось злых призывов рассудка.

И все тем же парением вне сознания Рехи рассмотрел, как от дальних холмов жадным облаком пыли резво бегут вездесущие ящеры. Только их не хватало! Как будто сам на себя накликал. Кто же хотел на самом деле, чтобы его сожрали эти твари? Это тоже какая-то форма каннибализма: пожирание холоднокровными ящерами таких же холоднокровных эльфов. Они почуяли слабость разрушенного поселения двуногих существ, вышли из спячки, потревоженные зовом урагана и выбрались из своих пещер.

Ящеры… кругом одни ящеры. Вот их зловонные клыки, каплющие ядовитой слюной зубы, вот – раздвоенные языки. Приземистые тела, торчащие по бокам кривые лапы, свалявшаяся от долгой спячки шерсть. И маленькие кружки злобных красных глазок с вертикальными зрачками.

Клыки впивались в плоть, смешивали пласты кожи и мышц с обломками костей. Заглатывали целыми кусками, не пережевывая. И жители поселения пропадали в бездонных желудках, обреченные перевариваться в течение долгой спячки, бесконечно крутиться в едкой кислоте.

Рехи помнил, как однажды на охоте вспорол мелкому ящеру брюхо и едва насмерть не обжегся брызнувшей оттуда жижей. От нее потом дымился песок, с трудом поглощая мерзкий запах.

Ящеры… да, всюду ящеры. Их жадный клекот возвещал о начале пиршества. Впрочем, каннибалы орали не лучше, да и сам Рехи после удачно пойманной добычи буйно радовался. Что скрывать? Что ценить? Что откладывать? Тихонько ожидать вот таких катастроф?

Миру пришел конец, и не этому огромному непонятному «нечто», которое старики называли «мир». Нет-нет, разрушился привычный мир Рехи. Он мог трижды ненавидеть деревню, проклинать каждого ее жителя, но под неподъемной крышкой из песка пришло осознание: это и оказался его мир – понятный, познанный, кочующий среди пустоты всего остального, однажды по чьей-то ужасной глупости выбравший эту мнимо безопасную равнину.

Так и гибнут миры: от неверного выбора, от близости логова ящеров. Рептилии торопливо перебирали лапищами, и Рехи не знал, как он это чувствует. Он отчетливо видел, как змеятся вдоль камней гибкие тела, одни покрытые мехом, другие – чешуей. Кажется, они решили отомстить за охоту на них, упивались своим превосходством, набивая пасти свежей плотью, находя ее по запаху, мастерски выкапывая из-под пепла. Чуткие ноздри Рехи тоже улавливали свежий запах смерти и крови, смешавшийся с запахом его собственной желчи и вонью вывалившихся внутренностей тех, кому не повезло наткнуться на острые ребра шатров или собственное оружие.

Стоило подумать об оружии, как что-то едва не вонзилось прямо в живот. Рехи инстинктивно втянул его, отчего показалось, что кишки прилипли к позвоночнику. Ну что ж, лучше так, чем выпотрошить самого себя заветным клыком. А уж показалось, что меч пропал навечно.

Рехи резко встрепенулся и вновь принялся жадно разгребать песок, потому что слух улавливал клекот приближающихся рептилий. Или это ветер перешептывается с сонмом новых призраков?

Вроде и немного их, всего-то деревня. А много – это сколько? Целые города, как говорили старики? Там разрушения казались больше, но это были совсем чужие для Рехи миры, чужие печали.

Его волновало, как вытащить из-под себя клинок, да еще отравленный. Хорошее изобретение для искусных воинов – любая рана оказывалась смертельной. Только пить кровь жертвы потом запрещалось. Но оружие использовали лишь при прямых стычках с людьми, враждебными племенами или ящерами.

Рептилии же неумолимо приближались. Уже не приходилось пользоваться каким-то неведомым третьим глазом, чтобы отчетливо уловить метание стремительных теней вокруг. Свежатина… Всех притягивала свежая еда, свежая кровь. Рехи торопливо обдумывал, как поступить: замереть и прикинуться мертвым или попытаться дать отпор.

Слабость сковывала руки и ноги, а точное количество ящеров никто бы не подсказал. Чудилось, что их целые орды. Вот уже не в видениях, а в настоящем кривые лапы с острыми черными когтями разрывали и переворачивали остатки скарба в поисках плоти. Вот уже не в бестелесном парении, а в непосредственной близости от головы щелкали пасти. От исходящей из них вони к горлу снова подкатывала желчь, но скоро даже она иссякла.

Рехи старался не шевелиться, но он не сдавался, не отдавал себя на милость судьбы. Рука осторожно нащупывала рукоять оружия, пальцы, уже не сведенные дрожью, привычно сжались на кривом отростке, бывшем изначально корнем острого зуба. Да, вот она, знакомая кожаная оплетка. Сражаться пришлось бы левой рукой, но Рехи никогда не делил навыки. Лево-право… Он даже не особо понимал значение этих слов. Он умел управляться с клыком обеими руками. Когда вокруг рыщут голодные твари – это главное.

«Жди… еще жди!» – командовал он сам себе. В голове всегда отчетливо звучал собственный голос. Сам себе хозяин и командир, он научился слушаться этих коротких приказов, которые выражались порой не словами, а отточенными рефлексами. И теперь он ждал.

Песок, который снова засыпал почти с головой, зашевелился: сверху доносилось деловитое копошение. Ящер нашел себе подходящую добычу, еще не догадываясь, что его поджидают.

«Не сейчас. Пусть откопает тебя», – твердил Рехи, однако сердце замирало в груди, а по вискам сочился холодный пот, отчего к ним липло еще больше шершавых песчинок и невесомых хлопьев пепла. Момент для атаки выдался бы всего один – заветный и неуловимый. Поторопиться – обречь себя на ловушку из песка. На зов убитого ящера могли кинуться его сородичи, туша бы вдавила Рехи в землю. А промедлить – та же верная смерть, но еще более мучительная и постыдная. В мире эльфов ночным кошмаром считалось превратиться в чей-то обед.

Воины верили, будто от такой гибели не попадут в какие-то далекие дали, прекрасные и веселые, где погибшие в бою вечно празднуют и буянят. Так Рехи понимал старинные рассказы, осколки веры прошлого мира. А сам цеплялся за тело, не желая с ним расставаться. Уж что там после смерти – не особо важно.

А вокруг царствовали голод и пожирание других тел. Рехи с отвращением чувствовал себя аппетитным, пусть и костлявым, куском мяса. Какой-то ящер позарился на него, еще живого, еще трепыхавшегося и, наверное, вкусного.

Когтистые лапы царапнули вдоль спины по тунике (повезло, что одежду шили из кожи рептилий), неприятно потянули за свалявшиеся в клубок волосы. Тогда сердце сжалось на миг, а в висках оглушающе застучало.

«Еще не сейчас, еще не сейчас», – едва не воя, приказывал Рехи, все еще сжимая меч под грудью, однако уже постепенно отводя руку. Секунды – эти капли воды – стекали быстро и… все-таки медленно. Ящер почему-то остановился, словно намереваясь посмаковать свою будущую добычу. Или его отвлек собрат по стае?

Рехи сглатывал горькую слюну, отсчитывая вздохи до броска. Оружие постепенно высвобождалось, оставалось только взмахнуть им под нужным углом, чтобы всадить ящеру под пасть, прямо в череп. А дальше – бежать, пока остальные не заметили. Обычно они атаковали стаей, как и эльфы, поэтому силы оказывались равны. Но не теперь… не теперь. Рехи знал наверняка одно: ничто уже не останется прежним. Судьба непонятно для чего требовала измениться. Но до чего же это оказалось тяжело!

И разве герои прошлых эпох, до Падения, не боялись? Разве не так же отсчитывали вздохи до решительного броска? Разве как-то иначе желудки скручивало предельной тревогой, разве не так же тошнило от песка и ран? Это потом всё обтесали и украсили в легендах, добавили чудесные подробности великих подвигов и красивые мысли в просветленных умах. А так… Страшно. Очень страшно. Но выбора-то не оставалось! Кто не сдавался, превращался в героя. Или не в героя, а просто в выжившего скитальца.

Рехи снова, как и всегда, сражался лишь за одного себя. Он не думал ни о Лойэ, ни о соплеменниках, когда лапы ящера снова принялись за раскопки. И вот когда в проеме над головой показалась отвратительная пасть, Рехи резко дернулся влево, а потом атаковал снизу вверх. Рука окрепла и безотказно повиновалась, избавившись от дрожи.

С глухим чавканьем клинок прорезал складки под пастью ящера и врезался рептилии прямо в череп. Ящер отпрянул, вытягивая за собой Рехи, который не намеревался отпускать рукоять.

«Вот так намного быстрее!» – проскочила шальная мысль, однако никто не говорил о скорой победе. Тварь не желала так просто издыхать, видимо, удар пришелся не в крошечные зачатки мозга, а в артерии шеи, поэтому вдоль левой руки Рехи сочилась вязкая темная кровь, а сам ящер бесновался и бился, мотая из стороны в сторону по песку. Но Рехи не сдавался. Он уперся в песок обеими ногами и выдернул клинок из пасти ящера, но лишь затем, чтобы снова обрушить его на противника.

Однако ящер быстро обернулся вокруг себя, сбивая нападавшего хвостом. Ноги и живот пронзила острая боль, от которой Рехи завыл, закусывая губы. Проклятый хвост! Впрочем, еще удавалось пошевелиться, значит, кости оказались не перебиты, значит, еще оставалось время на одну решительную атаку. Убегать от него Рехи не стал бы из принципа. К тому же тварь уже слабела.

Клык ловко перекинулся в правую руку. Превозмогая острую боль в икрах и коленях, Рехи вскочил, отрываясь от земли в прыжке, и перемахнул через жадно щелкнувшую пасть ящера, чтобы оседлать его загривок и всадить клинок по самую рукоять прямо в темечко. Тогда ящер заревел и обмяк. Пару раз дернулся отвратительный хвост, лапы загребли пепел, и туша замерла.

Рехи обессиленно сполз на землю, мечтая забыться крепким сном, но пришлось вставать, тяжело опираясь о бок твари. «Идти, надо идти… Надо!» – неуверенно твердил командир в голове. Мысли сбивались вместе с прерывистым дыханием.

Теперь он хромал на обе ноги, пусть и временно, но скорость бега непозволительно снижалась. А уходить куда подальше следовало в кратчайшие сроки: как и в его видениях под слоем песка, в деревне шел кровавый пир. Хорошо хоть ящеров, а не каннибалов. Стать обедом двуногой падали – самая позорная смерть для эльфа. Хотя ящеры ничем не лучше, но мертвым уже все равно, кто и как терзает их тела. Это уцелевшие способны испытывать страх.

Рехи не понимал, рад ли спасению. Вместе с жизнью длилась боль. Каждый шаг выбивал из глаз жгучие слезы. Что, герои древности разве не плакали? Не стонали от ран? Все-то в легендах врали красиво и правильно. Только они с их хвалеными правилами разрушили мир, срубили его под корень. Как ураган, который разметал все, что помнил на протяжении «четырех рук» лет жизни скиталец пустыни.

Оставалось только плутать между скал, принюхиваться и прислушиваться, обнимая избитое тело руками. Удар пришелся на ноги и в правый бок, что-то там нестерпимо билось и ныло, когда Рехи глотал скупой воздух, наполненный липкими частичками пепла.

Он закашлялся и, обессилев, опустился на одно колено, но неподалеку послышалось копошение ящеров. Они вгрызались в тело селянина, обгладывали кости, перемалывали хрящи. А в мертвом лице повернутой набок головы узнавались черты одного из отряда. Еще недавно они вместе штурмовали деревню людей, а теперь никого не осталось. Ни юных, ни древних.

Рядом с парнем обнаружился и один из стариков общины, растерзанный и выпотрошенный. Они-то хотели умереть, они измучились от наказания не-жизнью. Вряд ли до Падения они догадывались, что через три сотни лет – да сколько это вообще? – их телами полакомятся отвратительные хищники. Никто не уцелел. Никто. И Рехи даже не пытался кого-то откопать, потому что повсюду слышалось жадное чавканье, прерываемое лишь суматошной грызней ящеров друг с другом.

– Лойэ… – тихо позвал Рехи без особой надежды. Но голос прозвучал украденным ветром писком. Да и кого звать-то? Конечно, подруге не удалось уцелеть. Может, ей повезло больше, чем ему. После часа пути Рехи так устал, что все чаще посещала мысль: не зря ли так упорно откапывался из-под песка? И все же он не отпускал меч и брел к холмам, подальше от деревни и логова ящеров. Он не догадывался, сколько прошло времени, разве только плотно сбитое черное небо над головой успело осветиться красноватым туманом и снова угаснуть для вечной ночи. Значит, довольно долго. А боль не угасала, она отделилась от сознания и предвещала неизбежность разложения всего и вся.

«Идти… надо куда-то идти. У меня больше нет мира. Но осталась дорога», – подумал Рехи, и в следующий миг набрел на узкую пещеру в одной из скал. Он ушел уже достаточно далеко, чтобы его не преследовали ни ящеры, ни призраки тех, кто не пережил бурю.

«Теперь я понимаю, что значит разрушенный мир, что значит голод… другой голод», – думал Рехи, скрючиваясь на голых камнях. Он не мучился от холода – хотя бы с этим повезло от природы, поэтому прятался, словно дикий зверь, без костра.

Терзал голод, но какой-то другой. Есть не хотелось: уж очень ныли ноги, гудели, словно склоны перед камнепадом. Но нет, терзал другой голод. Голод потерь… Наверное, это так называлось. Словно вырезали кусок из души, вырвали кожаным лоскутом и не пришили к нужной заготовке. Голод одиночества? Да, пожалуй, именно он, тягучий, унылый, оставляющий дыру где-то не то возле желудка, не то прямо в сердце. Ведь все в этой жизни измеряется голодом, да только он разный. И этот оказался новым, крайне неприятным.

Рехи остался один. И осознание этого навалилось, как сбивающие с ног волны урагана. Мысли затопила предельная усталость, но даже в полубреду преследовала горькая пустота. Он не видел смысла в таком существовании. И от бессмысленности тянула жадные лапы смерть, предлагала сдаться, напоминая, что без своего племени в пустыне не выжить, можно и не бороться. Но нет! Он же выбрался из песка и победил ящера, к тому же он и так всегда сражался в одиночку.

Может, надо было просто выдумать новую цель? Или не выдумать, а прочитать в шепоте ветра, будто кто-то всегда звал его. А теперь, слившись с голодом одиночества, этот голос обрел неприятную осязаемую силу. Что-то велело двигаться дальше…

После нескольких часов беспокойного сна Рехи решительно вышел на узкий каменистый карниз, всматриваясь в горизонт. Там, у самой кромки, неизменно поблескивало далекое алое зарево. Каждый раз на охоте он рассматривал этот маячок с возвышенностей, по нему зачастую и находил путь среди однообразных камней и песка.

Вспомнились рассказы о Темном Властелине и его Разрушенной Цитадели. После всех потрясений бред старика больше не казался бредом. Рехи был уверен, что тварь из крепости все еще не сгинула, иначе Цитадель не светилась бы, иначе не тянула бы туда неведомая сила. Или хотелось не просто скитаться, а идти к определенной цели?

«Дать в морду Двенадцатому Проклятому за то, что сделал со всеми нами!» – вспомнились собственные наглые намерения. Не такие уж плохие, когда не осталось других. Только дорога, только путь, но теперь обнаружилась точка назначения, бессмысленная и почти недостижимая. Но Рехи отличался упрямством.

Он поправил клинок на поясе и подумал: «Красные сумерки, значит? Пойду в сторону красных сумерек. К Разрушенной Цитадели».

Встреча

Колени набрякли темными мешками кровоподтеков: удар хвостом оставил свой след надолго. Но Рехи шел вперед, переступая по запыленной земле. Предполагалось, что где-то здесь затерялась тропа между скал, но по ней так давно никто не ступал, что она не отличалась от бездорожья.

«Цитадель… Цитадель… На кой ящер мне Цитадель?» – периодически возникала в голове здравая мысль. В висках стучало, взгляд туманился, во рту поселилась сухость, а на зубах привычно скрипел песок, ступни горели – все как обычно. Не первый раз случался такой долгий переход без пищи и отдыха. Рехи знал, что способен брести вперед до следующей смены красных сумерек. Потом немного отдохнуть, подремать и снова идти. А за ним, ступая шаг в шаг, стежок в стежок, на рваном полотнище дороги черным силуэтом бесславная гибель. Впрочем, что такое эта слава? Память в умах народа? А если нет ничего – ни народа, ни памяти?.. Только погруженный в вечную ночь мир.

«Есть хочется», – временами думал Рехи, но тут же давил эти слова в сознании, чтобы не усугублять мучения тела. Всегда помогало, с детства, когда он еще не умел охотиться, а еда ему доставалась только каким-то чудом. Как он вообще выжил? И для чего?

«Цитадель», – твердил себе Рехи, временами поднимая глаза на горизонт, где багровым пятном исправно маячило нечто вроде крепости. Если глазам видно, значит, не настолько далеко. Но после смены красных сумерек расстояние не слишком-то сократилось. А существовала ли Разрушенная Цитадель?

Возможно, на горизонте маячил лживый мираж. И все равно надо было идти, хоть куда-то, хоть к какой-то цели, а не возвращаться к разоренной деревне. С ней ничего не связывало, и там никто не ждал. Посещали мысли наведаться знакомым путем в поселение каннибалов, чтобы восполнить силы. Но сражаться с целой деревней в одиночку —нереально… Если бы попался какой-то отряд охотников, возможно, удалось бы выследить неопытного мальчишку.

Рехи помнил, что впервые его молодые изогнутые клыки впились в шею неудачливого охотника, ровесника. Они оба тогда жутко напугались: тот мальчишка увлеченно выслеживал мелкого ящера, забыл об осторожности и отбежал от своих. Да так и пропал в пещере за скалами, где из тени атаковал юный хищник. Рехи тогда не колебался ни мгновения, разве только боялся напороться на копье, но голод пересилил страх. Он впервые испытал вкус настоящей свежей крови, хлынувшей потоком из неумело разорванных шейных артерий, горячей, смешанной с частицами выдранной кожи. Паренек не успел даже вскрикнуть, хотя все равно пришлось заломить ему руку с копьем и зажать рот. Ловкое тело эльфа само среагировало. Рехи четко помнил свою первую победу. Как же прекрасно он тогда поел…

Видения минувшего прервались. Что-то неприятно царапало правую щеку и лоб. Рехи приоткрыл отяжелевшие веки: он обнимался с иссушенным деревом. Этого еще не хватало!

Старики рассказывали, что раньше на этих палках распускались и шелестели листья, зрели плоды. Фантазия рисовала что-то невообразимое, а взгляду всегда представали только застывшие скелеты растений. Теперь один из них послужил подпоркой для ослабевшего тела.

Рехи не определился, то ли он заснул, то ли потерял сознание, то ли просто слишком крепко задумался, позволив себе улететь в прошлое. В те времена ему казалось, что жизнь довольно паршивая штука. Теперь же помимо голода пронзала неведомая пустота. Тьма.

Как ни странно, но его бывшая деревня источала тусклый свет, каждый член общины вплетался в единую сеть. Старики, на которых Рехи непрестанно орал, строптивая стая молодых эльфов, Лойэ, с которой словно бы ничего не связывало, даже неизменно понукавшие и презирающие молодняк матерые воины – все они придавали существованию общины какой-то смысл.

А потом смерть всех пожрала, и наступила пропитавшая все насквозь темнота. И что осталось? Что? Рехи всегда считал себя способным выжить в одиночку, но чем дальше он брел, тем меньше удавалось убедить себя в оправданности цели.

«Ну, дашь ты ему в морду? И что дальше?» – точил сознанье гадкий червь сомнений. Рехи продолжал обнимать дерево, хотя уже воротило от нелепости собственной позы с полусогнутыми, безумно саднящими коленями. Но отлепиться от иссохшей облезлой коры и двигаться дальше не удавалось. Усталость сочилась по венам вместе с застывающей кровью. Организм просил подпитки, иначе обещал заживо заморозить хозяина изнутри. Все вспоминался тот чудик с кровью ящеров. Сейчас бы и она подошла для временного восполнения сил.

В деревне Рехи знал, где искать пищу. А теперь… Теперь осталось только одно дерево, единственный столп мироздания, вбитая кость между землей и крышей туч.

Чудилось, что пространство сужается, пустошь скукоживается, обступает и сдавливает со всех сторон. Кажется, случился какой-то тяжкий приступ, может, начинавшегося безумия, может, вернувшихся видений?

«Голодный обморок, чтоб его к ящерам трехногим!» – смутно догадался Рехи. Не так уж и важно, когда дыхание сбивалось, а тяжесть меча – единственной вещи, взятой в дорогу, – представлялась непомерной.

«Главное, не упасть, главное, не упасть!» – твердил внутренний голос. Рехи понимал, что если рухнет на черный песок, то уже не поднимется никогда и присоединится к погибшим. Может, не так уж и страшно. Рехи привык делать все наперекор судьбе и всем, кто мечтал растоптать его. Но веки снова тяжелели, вдохи превращались в пропитанный пылью хрип. Заснуть бы в объятиях этого дерева, если больше ничего не существовало, если здесь заканчивался путь… Но ведь он так и не начался!