Путь Смолы

– Я ничего не знаю, – грустно сказал Колян.

– Говори, что в голову придет, – поддержал Ираклий, – блаженному правильные слова сами собой прийти должны.

Колян тяжело вздохнул и тихим скорбным голосом стал напевать.

– Отче наш, прости грешную петушиную душу, раба твоего Василия. Дай ему успокоение и вознеси на небо…

Смола затих, больше ничего в голову не приходило, да и тому, что пришло, Колян был сильно удивлен. Дальше требовалась импровизация. Но импровизировать потерявшему память человеку чрезвычайно трудно, тем более когда не понимаешь суть происходящего.

– Слышь, братва, – сказал Була, – давай по стакану, тогда и слова появятся.

Разлили водку, молча выпили. Взгляды присутствующих вновь сошлись на Коляне, в ожидании продолжения панихиды. Театр абсурда продолжался.

Колян кашлянул, многообещающе вздохнул и начал:

– Раб божий Василий, твои подвиги известны всем. Ты достойно трудился ради продолжения куриного рода, – водка помогла, слова полились из ниоткуда рекой. – Братка, ты пал при исполнении долга – в погоне за курицей. Твои дети тебя не забудут…

– Слышь, – перебил его Була, вспомнив разговор о душе, для него данная тема приобрела сакральный оттенок, – скажи что-нибудь о душе его вечной.

– Ну да, – сказал Колян, – и о душе… Ну че о ней сказать…она как жизнь на Марсе, кто говорит, что она есть, кто – что ее нет, – Колян сам не понимал, откуда и что он берет. – Но я уверен, что у тебя, Василий, она была. Пусть и грешен ты, но как иначе производителю. Да и само производство без души дело похабное. Бля…во одно слово. Упокой твою душу, Василий…

Колян засыпал могилку. Була сбегал за еще одной бутылкой. К петуху они больше не возвращались, церемония закончилась. Усевшись на развалинах крыльца, выпили.

Курицы вылезли из щелей, гордо распушив перья, расхаживали по двору. Страх и сожаление прошли, теперь они вольные птицы – им срочно требовался новый муж производитель.

– Все бабы б..ди, – изрядно захмелев, обратил внимание на куриц Шпала. – Не успели мужика похоронить, уже задницами виляют.

– На то они и бабы, чтобы задницами вилять, – философски заметил Була. – Без этого у них смысл жизни пропадает. Ведь у них главный орган – задница.

– Не..е..е…, – вновь не весть взявши откуда протянул Колян, – главный орган у них сердце. В душевном плане…

Собутыльники настороженно и удивленно посмотрели на Смолу, видимо опасаясь за окончательную потерю рассудка оным.

– Блаженный, – тихо промолвил Ираклий, – задница у них в душевном плане, она же и душа.

– Все-таки, мне кажется, ему надо еще раз по башке долбануть, – высказал свою прежнюю точку зрения Була.

Колян обвел взглядом присутствующих, не то что бы он был не согласен с их мнением, тем более и сам мало понимал суть и смысл сказанного, но его одолевали некоторые сомнения.

– Душа понятие абстрактное, непонятное, но она есть, – сказал он.

– Ну и че? – в ожидании развития темы, уставился на Коляна Була. – Никто с этим не спорит.

– Вот вы меж собой говорили, что из задницы Хмеля что-то торчало, когда вы пришли. Может, это и есть душа, коли по вашему она в заднице. Жаль не видел, знал бы хоть как выглядит.

Шпала еще раз настороженно обвел фигуру Коляна взглядом.

– Ты это, воду не мути, слышал звон, да не знаешь, где он. Долото у него из задницы торчало. Инструмент такой. А душу Хмеля оставь в покое, он в авторитете был, простому смертному его душа не доступна и не понятна.

– Вот я и говорю, – ничуть не сомневаясь, продолжил Колян, – что возможно, душа авторитета – и есть долото.

– Придурок, за козла ответишь, – как-то вяло и равнодушно сказал Шпала. – Тебе ж говорят, душа авторитета не доступна простому смертному и ни с чем ее сравнивать нельзя. А в заднице душа у баб, тогда как у мужиков…

Шпала задумался, не зная с чем ассоциировать душу у мужиков.

– В члене, – подсказал Ираклий, – как у Васьки…

Все четверо собутыльников призадумались. Рассуждение о месте души в теле человека вызвало у них сакральные переживания. Шпала вспоминал Хмеля и мучился сомнениями, может и правда душа того – долото. Була думал о вечности и своем месте в этой вечности. Почему-то в голову настойчиво лезла навозная яма, в качестве этого самого места. Это его угнетало. Ираклий строил абстрактные изображения Васькиной души в голове. Как ни была богата его фантазия, но душа петуха неизменно представлялась в одном виде – большого детородного органа. Колян не думал ни о чем, ему было по барабану, он уже стал забывать свои собственные слова, вызвавшие переполох в головах собутыльников.

Над двором постепенно сгущались сумерки, тишина давила, угнетённые лица участников застолья мрачнели на глазах, требовалась смена темы разговора. И она нашлась, прозвучав из уст так и не нашедшего своего места в вечности Булы.

– Кстати, о бабах. С нами же леди.

– Точно, – Шпала приподнял уставшую от мыслей и водки голову, – а мы совсем забыли. Не сдохла бы, посмотреть надо.

– Может, достанем, – предложил Була.

– Не убежит?

– Свяжем, водкой напоим. Глядишь, еще и попользуем, а то что-то члены затекли, – Була выдавил похабную улыбку.

– Я те попользую, – жестко пресёк похотливые вольнодумия Шпала. – Головёнку хочешь чтоб оторвали. Помнишь, что Хмель говорил.

Тимофеевич этого разговора уже не слышал, облокотившись на косяк, он сладко посапывал. Во сне он видел живого цветущего Ваську, покушавшегося на его честь.

Лиза внимательно вслушивалась в события, происходившие за пределами багажника. Ей становилось все хуже и хуже.

Продолжительное путешествие в замкнутом пространстве характеризовалось частой сменой настроения девушки. Она то заранее хоронила себя, вспоминая родных и оплакивая себя вместе с ними, то вдруг наступала полная апатия, и ей было абсолютно все равно, что с ней будет дальше, то вдруг появлялось неистребимое желание жить и бороться за свою жизнь, так просто она не сдастся, а то и вовсе в мозгу происходили сверхъестественные метаморфозы, ей казалось, что все происходящее либо сон потусторонней сущности мозга, и по сути без разницы убьют ее или нет, мозгу приснится новый сон, в котором все будет хорошо, либо она сама потусторонний персонаж, так же как и бандиты, да и вообще все они уже давно в ином параллельном мире, что в целом даже как-то успокаивало ситуацию. Один раз ей даже привиделось во тьме багажника, как отец собирает полчища войнов-суперменов для ее освобождения, и месть будет ужасной, очень ужасной, и полетят головы киднепперов в тар-тарары. Подобный маниакально-депрессивный психоз в облегченном варианте не давал Лизе скучать во время длительного путешествия. И возможно, если бы ни эта частая смена настроения, то она действительно бы сдвинулась в разуме, зациклившись на неконтролируемой панике. А так она по-прежнему пребывала в здравом уме и отчетливо, вслушиваясь, осознавала и понимала, что происходит за пределами ее узилища. И когда бандиты стали хоронить петуха, ей сделалось совсем дурно. Абсурдность происходящего заставила ее прийти к выводу, что её похитители все же сумасшедшие как минимум, а то и вовсе маньяки.

Когда бандиты вспомнили о ней, Лизу стали терзать двойственные чувства. С одной стороны хотелось оказаться на свежем воздухе и чтобы поскорее все разрешилось, с другой – Лизе стало по-настоящему страшно, возможно, это последние мгновения ее жизни. Впрочем, решила девушка, будь что будет, от судьбы не уйдешь.

Багажник открылся и на Лизу уставились три пары глаз. Две из них были крайне неприятными, особенно та, в которой читался неприкрытый отстойный цинизм и интеллект умного, коварного злодея из голливудского фильма-сказки. Третья пара глаз изучающе, будто столкнувшись с чем-то доселе непознанным, смотрела на девушку отсутствующе-блаженным взглядом идиота. Лиза, робко косясь на похитителей, утвердилась в мысли, что пощады ждать не приходится. Двое первых убьют, не моргнув глазом, третий при этом не откажет себе в удовольствии покопаться у нее во внутренностях, с целью их изучения и собственного маниакального удовлетворения.

Оглядев с ног до головы скрюченную пленницу, будто производя инвентаризацию подответственного им объекта, и убедившись, что по дороге ничего не потерялось, молодые люди переглянулись, словно спрашивая друг у друга – ну и что дальше? Не найдя ответа в глазах, решили обсудить вопрос вслух:

– Ну и чё, доставать будем? – спросил Була.

– Да в общем-то надо, – ответил Шпала, – может у нее клаустрофобия или еще какая хрень. Не дай бог загнется или свихнется. У тебя вроде наручники были.

– Ага, щас, – Була нырнул в машину, покопавшись под сиденьем, достал наручники.

– Связанной держать не резон, мы ее в доме наручниками к кровати пристегнем, – приказным тоном сказал Шпала. – Доставай.

Лиза не сопротивлялась. Во-первых, ей надоело лежать в багажнике и требовались хоть какие-то перемены. Во-вторых, из разговора было понятно, что убивать её не собираются, по крайней мере в ближайшее время.

Девушка была пристёгнута к кровати, но кляп изо рта бандиты вытаскивать не торопились. Они перенесли застолье поближе к девушке, разлили водку и выпили. Колян все время находился рядом с товарищами, но плохо понимал, что происходит. Впрочем, кино есть кино, стоит подождать развития сюжета, может что и прояснится.

Пьяные киднепперы полностью переключили внимание на девушку. Пленница не пленница, бандит не бандит, да хоть золотарь, баба есть баба, а в пьяном мозгу и в глазах ко всему еще привлекательная и желанная. В голове зашевелились похотливые мысли. Но что самое смешное, похоть вполне сосуществовала наровне с возвышенными чувствами, то есть любовью. Парадокс и смешение пьяных флюидов, фантазий и инстинкта продолжения рода. Молодые люди то робко косились на девушку, то нагло и вожделенно осматривали её фигуру. Диалектика, присущая не только пьяному состоянию. Развратный трах и надежда на сказочную любовь вполне уживаются в головах людей, и даже отмороженных бандитов. Что поделаешь – природа. В общем, они выглядели как типичные кобели. Колян, в подражении товарищам, тоже то застенчиво косился, то разглядывал тело девушки, в сущности даже не вполне осознавая зачем и почему он это делает. Смотрелся он крайне нелепо, его застенчивый взгляд излучал пустоту, а похоть выражалась в вечном смирении.

Вконец потерявшаяся под странными взглядами похитителей Лиза, изнывая от желания скрыться от взоров бандитов, встретилась на миг с глазами Коляна и поняла, что сегодня она лишится девственности необычным, доселе невиданным и супер извращенным способом. Эти глаза , с учетом того что принадлежат киднепперу, а не юродивому, ничего хорошего не сулили. Девушка в панике чуть не потеряла сознание.

После очередного стакана приступ любовно-похотливой меланхолии у бандитов прошел сам собой. Они решили обсудить дальнейшую судьбу пленницы. Лизу это заставило отказаться от впадания в прострацию и прислушаться.

– Слышь, Шпала, – начал Була, – я вот думаю, не с руки нам её таскать с собой, сами не поймешь от кого бежим. А что дальше будет, только Богу известно.

– О, блин, про Бога вспомнил, и, замечу, не в первый раз. Вона как на тебя последние события повлияли. Так, глядишь, скоро в церковь побежишь, – усмехнулся Шпала.

– Угу, жить захочешь и чтоб без долото в заднице, в кришнаиты пойдешь, – недовольно фыркнул Була. – Не, если серьезно, надо решать с девкой.

– И чё предлагаешь?

– Может трахнем её и того…

– Чего того?

– Ну того, совсем того…, – Була говорил загадками, видимо пытаясь скрыть правду перед Лизой, но Шпала, впрочем, как и девушка поняли его.

Шпала задумался.

– Сам прикинь, – продолжил излагать свою точку зрения Була, – кто узнает, что она у нас была? Пропала и все. Да и прям этот Русик знает, кто ее должен был похитить, мы простые бойцы, знать о таких большим людям в лом и неинтересно. Хмель загнулся, может девка у него была, а те, кто его грохнул, её с собой прихватили, а потом мочканули, как свидетеля. Не, реально, у нас свои проблемы, на фиг она нам нужна.

– А бабки за неё, – возразил Шпала, – они нам сейчас ой как не лишни.

– Какие бабки, очнись. Ни мы заказчиков не знаем, ни они нас. А с учетом наших проблем, то и поисками их заниматься не сможем. А вот если её отпустим, то эта дура сразу в мусарню побежит. Вот тогда в натуре реальные проблемы начнутся, тут и полиция, и большие люди во главе с мифическим Русиком узнают, вряд ли поймут и простят. Да еще и папаша возгорится желанием кровной мести, как же дочку обидели. От всего города бегать будем.

– А кто сказал, что мы её отпустим, – ухмыльнулся Шпала, – я и без тебя понимаю весь абзац, который наступит в этом случае.

– А чё таскать её с собой?! В багажнике, до первого гаишника.

Шпала молча покачал головой, он не знал, как быть. Була уловил возникшие в душе товарища сомнения, и продолжил укреплять свои позиции.

– Эти, которые нас щас ищут, через недельку другую успокоятся, а менты и большие люди вряд ли.

– Ну да, логично, лучше чтоб от неё вообще следов не осталось.

– Ну вот, чё ссышь-то. Всяких турков мочить ни чё так было, а тут какую-то шалаву. Да я её сам если чё… А так найдут трупак, если ещё найдут, вон как Колян копать здорово умеет, и что с этого трупака возьмёшь, они ж молчаливые, трупаки эти.

– Ну да, здравый смысл в этом есть.

– Так и я про то же. Только вначале трахнем её, хоть какую-то пользу и компенсацию поимеем.

– А ладно, хрен с ним, – последний довод про компенсацию окончательно убедил Шпалу.

Как вы думаете, что чувствует человек, когда при нем в открытую обсуждают его ближайшие перспективы и приходят к общему мнению, что в мертвом виде он будет лучше смотреться. Полагаю, что ему не очень приятно, я бы даже сказал ужасно. Но проблема в том, что от человека, особенно если он пристегнут наручниками, в столь судьбоносный момент мало что зависит. Ему, конечно, охота оказаться как можно дальше от этого места, охота, чтоб мучители сгинули в тар-тарары, ему даже охота, чтоб сию же минуту произошла мировая революция или в срочном порядке наступил конец света – может сии катаклизмы помешают бандитам осуществить задуманное – но в силу давно уже вступил закон непреодолимости обстоятельств, и человек уже мысленно подыскивает тепленькое местечко на том свете и желает, чтоб переход произошел как можно безболезненнее. Правда, в нем до самого конца все же теплится надежда, что убийцы передумают, но это вряд ли, разве что в ситуацию вмешаются постороннии силы или случай. Человек либо молча понуро сидит, стараясь не думать о ближайшем будущем, либо голосит что есть мочи, с целью привлечь внимание случайных прохожих, либо молит о пощаде, не думая вообще ни о чем, кроме спасения своей, ставшей никчемной как только он встал на колени, жизни. Через пару минут или полчаса все кончится, все твои надежды, мечты, все уйдет в никуда, но "Спартак" по-прежнему будет играть в футбол, люди будут справлять Новый год, а пингвины падать на спину, когда над ними пролетает самолет, все останется, как было, только тебя в этом было уже не будет. И это портит настроение, туманит мозги, подобная нелогичная метаморфоза сводит с ума. И человеку хочется жить, очень хочется, пусть бесцельно, пусть пусто, но только жить.

Лизе казалось, что это всё присходит не с ней, что это сон, ну может страшное кино, а она лишь зритель в кинозале. Её убьют. Вот так просто, между делом возьмут и убьют. Эта разваливающаяся избушка, эта кровать и эти злобные рожи будут поледним, что она увидит в этой жизни. Нет, она не желает, нет, так нельзя, она хочет жить. За что?!!!!! Она молодая, красивая, богатая, ее впереди ждет наполненная чудесами и прекрасным жизнь, она не может вот так просто умереть, Так не бывает…

О том, что её предварительно хотели изнасиловать, девушка и не думала. Даже наоборот, где-то подсознательно желала этой отсрочки. Она выигрывала минимум полчаса, полчаса жизни – надежда умирает последней, вдруг произойдет чудо. Возможно, поэтому она даже не сопротивлялась, когда бандиты приступили к делу…

Була стал стягивать джинсы с девушки. Но тут вдруг Шпала остановил товарища.

– Слышь, чё думаю, давай водку в неё вольем, чтоб не верещала, да и на тот свет отходить легче будет, – сказал он.

– Думаешь, ну в принципе да, чтоб не брыкалась, – согласился Була. – Да и самим стоит остограмиться.

– Открой ей рот, – Шпала кивнул в сторону девушки головой. – Не будет открывать, вреж по роже.

Но силового варианта не потребовалось, Лиза пребывала в полной прострации и совсем не сопротивлялась. Шпала засунул горлышко бытылки ей в рот и стал вливать водку. Девушка начала захлебываться и закашлилась, при этом жгучего вкуса водки она совсем не ощущала.

– Ладно, хватит, – сказал Була, – я бревно трахать не хочу, пусть хоть немного шевелится. Налей лучше мне.

– Так все, нет больше, – Шпала перевернул бутылку горлышком вниз и демонстративно потряс, бутылка была пустой.

– Ну так другую тащи.

– Так совсем нет, выпили все.

– Ну, блин, – недовольно буркнул Була. – Стремно, чё делать будем…

– Ну может магазин ночной есть, – предположил Шпала.– А уж самогоном так точняк здесь барыжат.

– И кто пойдет? – Була посмотрел похотливо на девушку. – Я лично пас.

– Чё хочешь сказать, я пойду. Ничего не попутал, – возмутился Шпала.

– Слышь, давай убогого пошлем, водки-то думаю ума хватит купить, – выдвинул предложение Була. – Объясним на пальцах, что к чему, авось купит. Так бы Тимофеевича заслать, но он сейчас точно не ходок.

– Ну да, – согласился Шпала. – Слышь, Колян, иди сюда.

Смола сидел неподалёку от центра событий, разглядывал потолок и ни о чём не думал. Точнее думал, но думал своеобразно. Он пытался постичь мир, странным образом выбрав для этого закопченный потолок. Его мысли и взгляд на окружающий мир были поразительны и малопонятны, поскольку вообще не считали себя, то есть его, Коляна, частью этого мира. Любой человек, смогший бы заглянуть в мозг Смолы, несказанно бы удивился происходящим там процессам и объему пустоты. По сути это была черная дыра, без своего видения мира, но готовая принять в себя все что угодно, притом бесследно и без остатка. Мечта проповедников и ораторов, с единственным изъяном – вряд ли что могло в ней задержаться более чем на одну минуту. Колян вбирал в себя все видимое и слышимое, но не акцентируя на этом внимания, пропускал куда-то дальше, в неизвестность.И поразительным образом он видел мир не так, как показывали его глаза и воспринимал мозг, а так, как он выглядит в устах окружающих людей. Себя же он считал непонятной тенью, облаком, призраком, наблюдающим за миром из далёкого ниоткуда. И в его видении мир существовал где угодно, только не в его уме, то есть он был, был перед ним, но не зависел от него, являясь лишь уделом встречаемых им в новой действительности людей. Можно было сказать, что окружающая действительность и происходящие в ней события виделись им исключительно состоящими из мнений и слов людей, что были рядом. Причем, всех сразу, как бы с разных многих позиций. Но объять полностью, как уже говорилось, весь этот поток он пока не был в состоянии.

Лизины уста молчали, и её мнение, её позиция на Коляна не возымели до сих пор никакого влияния и воздействия. В данный момент он знал только то, что говорили его коллеги по бандитскому бизнесу, а с их точки зрения девушка была лишней в этом мире и разве что предназначалась для удовлетворения похоти. Близко к сердцу Смола это не принимал, потому что, как уже было сказано, он не анализировал, пытаясь понять и осознать, а пропускал поток мимо. Раз действие происходит, значит так и должно быть.

Колян без малейшей доли протеста согласился сходить за водкой. Он и сам хотел выпить, пьяное состояние ему понравилось. Шпала как мог объяснил, что, где и как от Смолы требуется, дал денег и выпроводил за дверь. Безусловно, со стороны здоровых членов банды это был риск, Колян запросто мог совсем потеряться и уйти черт знает куда, но больно уж притягивало к себе тело девушки, и отвлекаться на поиски водки было совсем не охота.

Була сдернул джинсы с девушки до конца. В этот момент Лиза потеряла сознание, не выдержав всей напряженности последних часов. Мозг включил самозащиту, дабы в нем не произошли необратимые процессы.

Коляну надоело исследовать подворотни Пьяного поселка. Прошел уже час, но магазин ему так и не встретился, равно как и местные жители, у которых можно было спросить насчет самогона. Он был по уши в грязи и устал, во рту сделалось сухо и гадко. Пару раз его стошнило. Теперь нестерпимо хотелось пить. Несмотря на полнейшее отсутствие мыслей и недостаточное ощущение себя самого, Колян начинал злиться. Заболела голова, хаос в мозгах стал еще более хаотичным. Непонимание происходящего бурлило и кипело и готово было вырваться наружу. Ощущения дополняло неизвестно откуда взявшееся чувство чего-то омерзительно-гадкого, не относящегося ни к не найденному магазину, ни к приближающемуся похмелью и ни к потере памяти. Это чувство приходило откуда-то издалека и давило, сжимая в тисках мозги. Колян через силу пытался разобраться, что это, но его полуотсутствующее сознание не могло воспринять эти ощущения и проанализировать их. Ему было плохо.