Старый шаман

И похороны провели широко. Как и пепел второго сына, ветром развеянный. Он – мать призналась – просил её о том. Чтобы полететь по небу с ветром, свободным и с крыльями. Чтобы она сказку ему рассказала, а он – может вдруг – сумеет полетать во сне?.. И во сне другом улетел добрый Хэй. Совсем улетел ещё юный. Душа добротою широкая была у него. Как море. Которым – одним из начертаний – писалось его имя.

А Ён Ниан кутил и пил. Пил и кутил. Но, если честно совсем уж – но о том знали боги только, а из живых никто не подозревал – первые месяца три после похорон наследник пил, тоску заливая об умёршем. Если честно, он немного даже младшего брата любил. Если можно было так о нём говорить. Если сердце его способно всё-таки было любить.

После провала на экзамене первого лишь Хэй смущенно улыбался ему. Единственный улыбался ему в доме. Ну, кроме матери Ён Ниана, хотя по лицу её да по морщинке новой, первой, читалось, что и она сыном своим сегодня страшно расстроена. А тому, привыкшему к её обожанию непременному, разочарование её встретить первое ужасно было. Он вдруг почувствовал себя нищим умом и жалким в глазах у женщины, которую обожал. Одну лишь её. Такую заботливую прежде. То есть, она и сейчас заботливою было, но было уже что-то не то в её глазах.

И после второго провала – хотя он старался на этот раз уже – только Хэй пришёл к нему, с подносом сладостей. И, хотя он в гневе ударил мальчишку по руке, разбив её и поднос со сладостями уронив, однако же добрый мальчишка остался. Сказал, что верит в него. Что верит, что в следующий раз он обязательно… и в тот единственный из дней Ён Ниан пустил его к себе. Со злости споил. Смотрел, как брат младший смешно морщится, впервые попробовав вино. Как он потом смешно танцует и прыгает, поёт охрипши. Как обезьяна прыгает! Но он единственный в тот день был с ним. И в ту ночь. Ночь первую, проведенную без любовниц. А слуги с ужином и завтраком даже не пришли – всем запретил господин разгневанный.

Добрым братом был Хэй. Милым сердцу братом. Но понял это Ён Ниан слишком поздно – уж ветер весь прах его развеял, унёс по краям неизвестным.

Но выводов не сделал тогда Ён Ниан. Он не подумал, что люди бывают смертными. Он не задумался, как он жил и зачем на свете живёт. Кутил и пил. Пил и кутил.

***

Те страшные семь лет были для Хон Гуна. Он страшно боялся, что сын его сопьётся или убитым станет в пьяной драке, драке глупой и непристойной. Последний из всех живых его сыновей. Наследник. Наложница третья родила было ещё одного мальчонку – и восторгом, надеждой отец воспылал – но умер тот на третьем месяце, родиться дерзнувший зимою долгой и страшно в тот год холодной.

Совсем седыми стали волосы чиновника после той зимы. Шёл сорок третий год ему. Но, казалось, что закончилось уж всё. И не хотелось больше ничего. Не ждал он ничего. Хотя, бывало, сердце согревалось теплом рядом с его Кэ У, всё ещё остававшейся в поместье отца и не нужной больше никому. Да согревалось сердце, когда случайно заставал он мать Хэя, молившуюся богам пылко, чтобы вернулся живым Гу Анг, чтобы ничего не навредило ему. Она и с Кэ У несчастной общалась приветливо. Всегда ещё.

– Хотя б ему! – молила. – Хотя бы спасшему жизнь сыну моему, мне его на год подарившему ещё, точнее, на тринадцать месяцев, хоть жизнь подарите ему! Хоть вместо моей жизни!

– А кто останется тогда со мной?! – не выдержал возмущённо её господин, выдав наконец-то своё присутствие.

– Кэ У, – улыбнулась женщина, молодая ещё, но пряди две белых пролегло уже от висков и уходило в переплетения причёски. – Кэ У никогда не бросит вас, мой господин.

Вздохнул отец семейства уныло, прошёл мимо жены коленопреклонённой, опустился устало в кресло. Снова вздохнул.

– Замуж бы ей! – боль очередную свою выдохнул он наконец.

– А может… – начала осторожно жена.

– Что «может»?.. – подался мужчина вперёд, оживившись.

А вдруг она что-то знает? Вдруг подскажет? Она тихою очень была, но умной. Вот, поняла всё про старшего сына, но виду совсем не подала. И, как заметил он, она и её сын, со слугами были милы и справедливы. Из их дома никогда не выходил Гу Анг, опуская голову и пряча слёзы.

– Может… если вернется Гу Анг… – начала она.

– Да вряд ли уже! – он сердито опять вернулся в позу прежнюю.

– Если он книги те сохранит, то, может, в награду вы дадите ему статус свободного? И… – она потупилась смущенно. – И Кэ У, – но тут же взгляд подняла, с живым любопытством заглянула в глаза супруга. – Уж разве он стал б обижать её? – вздохнув, призналась. – Я тоже не хочу обид её. Не хочу, чтоб она как сестра моя в дом матери приезжала навестить, слёзы пряча за натянутою улыбкою.

– То было бы чудесно, – улыбнулся мечтательно Хон Гун. – И как я сам не додумался?! – но тут же помрачнел. – Если он вернётся.

– Молитвами пылкими сердце любого, говорят, сбережёт, – сказала женщина с милою улыбкою.

– Хотел бы я верить, – вздохнул её супруг.

***

Месяца через два морщинка новая пролегла по лбу старшей госпожи. А на третий господину служанки радостно донесли – они тоже любили мать Хэя за приветливость – что ждёт младшая госпожа ребёнка следующего.

Хотя родила она дочку очередную. Но милою такою была, обнимая её, лаская её щёчку, почему-то чаще правую! Сердце отогревалось у супруга, в те мгновения, когда он смотрел на неё.

Мрачнела старшая госпожа. А Ён Ниан и третью попытку завалил, и четвёртую. Чиновником так и не стал. И пил, и кутил. Кутил и пил. Любили вспоминать его злые языки. Пожалуй, один из самых обсуждаемых мужчин в столице. Но разве такое наполнит гордостью сердце матери и отца?!

***

А потом умер Цинь Шихуанди. Империя Цинь встретила свой конец. Всего пятнадцать лет она несла мандат неба. Видно, боги были не слишком довольны чем-то в правлении прежнего императора? Но, впрочем, мандат неба нового хозяина нашёл.

И среди потрясений, среди армий враждующих, потерявших главу-императора, среди ополчившихся знатных людей былых, уничтоженных Цинь Шихуаном царств, схватившихся нешуточно, возродилось царство Чу. Один из чиновников средних тамошних, Лю Бан, стал военачальником. Царство Чу воевать стало против Цинь, разобщённого после смерти Цинь Шихуанди.

Люди простые вынуждены были опять переселяться. Люди гибли в войнах. Намного меньше стало тех, кто должен возделывать землю.

Но наконец власть забрал себе Лю Бан. Имя получил Гао-цзу. И новую империю Поднебесной страны нарекли Западная Хань2.

***

Дом Хон Гуна и клан его более-менее времена смутные пережил. Вот, даже Ён Ниан за ум вроде взялся. Перестал столько пить, меньше стал уж по борделям гулять. И драться тренироваться стал каждый день. И стал расспрашивать о хозяйстве отца, как сохранить.

Женили его наконец. На девушке из обедневшей знатной семьи. Все в доме её рыдали, все жалели её, но выбрали богатство и знатность жениха вместо её покоя.

И вроде притих Ён Ниан. Намного чаще дома стал ночевать при жене. И надеялись отец и мать его – да не надеялись совсем другие женщины отца его, знавшие его грубый нрав на себе – что успокоится наконец Ён Ниан, приличным человеком теперь заживёт, отцом новой семьи. Ответственность делает мужчину красивей, юнца делает мужчиною жены хрупкость нежная, да ручонки протягивающая совсем ещё маленькая, крохотная жизнь. Жизнь слабая, которую нужно защитить.

Да жена его молодая и робкая в первых родах умерла. Дочке жизнь так и не подарив.

Обозлился на Небо тогда Ён Ниан. Ругал словами жуткими богов. Ругал устои все. Не один из дорогих сервизов разбил. Он впервые понял вдруг, что люди смертны. Как драгоценно время. Когда оно утеряно. Когда ты ничего доброго подарить близким ушедшим не сумел. Не успел. Потому что не хотел. Тогда не хотел.

Он пил и пил. Хотя он к женщинам не прикасался больше. Боялся снова одну из них в родах убить. Боялся, что уже убил их сколько-то. Хотя никто признаться не решился, что дерзнул зачать и сглупил родить детей от того самого Ён Ниана. Уж как ни расспрашивал, как ни грозил, как ни бил. Сервиз разбил он редкий в борделе главном. Хозяйка послала отцу его робкое, но гневное между строк письмо. Мол, избавьте нас от его визитов, милый господин! Сил уже нет больше терпеть его.

Да он и не ходил к ним больше. Он уныло по окрестностям бродил. Морщинка первая на лбу мужчины молодого появилась. Но отец надеялся, что переживёт, окрепнет. В конце концов, руде, чтобы стать острым и твёрдым мечом, нужно пройти через огонь и сколько-то ударов молотом тяжёлым, распростертой будучи по наковальне.

А в один из дней шёл вдовец молодой мимо реки. Реки, в которой, как верили все, жил старый дракон. Сильный дракон. Защитник и покровитель. Его о дожде молили. Ему раз в десять лет дарили молодую невинную девушку, одну из лучших деревенских красавиц. Хотя в год принесения дара сложно было найти невинную и юную. Ох уж эта распущенность! Ох уж эти девицы глупые! Хотя и всё-таки брали замуж, сердце скрепя и зубы сцепив, мужчины молодые. Жена живая лучше, чем мёртвая. То есть, подаренная дракону. Особенно, если повезло – и сосватали девушку уже приглянувшуюся и милую.

Но, ладно, кого-то всё же находили. Всею округой – и знать участвовала – собирали подарки невесте будущей дракона, украшения получше, наряд ей вышивали роскошный. И ещё один – её сестре. И находились дочери бедняков, которые охотно или, скрепя сердце, приносили себя в жертву, ради нищей семьи или дочерей будущих, или родившихся старших сестёр.

Шёл Ён Ниан мимо реки. А воды её нынче были гладки, как шёлковая ткань, ткавшаяся как раз для новой невесты.

– Хорошо же богам жить! – сказал вдруг Ён Ниан в сердцах. – Ваши жёны и дети бессмертные и не умирают! – криво усмехнулся молодой мужчина. – Хорошо же быть бессмертным!

Со дна из глуби воды мрачно посмотрел на него молодой дракон Вэй Юан. Один из младших сыновей господина реки и дождя. Но, впрочем, показываться не захотел, оставшись невидимым для дерзкого человечишки.

А человек дерзкий ещё шагов двадцать прошёл. Ещё тридцать. У берега. Злость жгла его, тоска душила сердце. Почему жизнь в мире этом так несправедлива?!

Крестьянки две прошли, потупившись робко – и здесь дошла его дурная слава – и дальше прошли, новую свадьбу речного дракона тихо обсуждать начали снова, отойдя.

Ён Ниан расслышал.

– Вот хорошо драконом быть! – проворчал он тихо. – И жрать таскают каждую неделю лучшие кушанья. И невест каждый десяток лет, на случай если жена каждая из старых уже надоест.

И, обозленный, вдруг сплюнул. Прямо в воды священной реки.

Вдруг воды взмыли почти к самому небу, раздернулись, опадая двумя огромными веерами – и вскрикнули девушки, на шум обернувшиеся, а аристократ неудавшийся устоял – и с рыком жутким, который услышали в деревнях ближайших и в городе все, услышали и содрогнулись, из реки выскочил огромный дракон. Не самый, конечно, огромный, среди драконов, но люди о том не знали, не видели, что совсем молодой. И тоже с мерзким таким же характером.

И, пророкотав сердито – крестьянки попадали, разбили кувшины свои с мукой – дракон вдруг злобно сплюнул уже сам, человеку наглому в морду, прицельно. Так, что сшиб того с ног. И тот больно приложился об твердую землю башкой и наряд ободрал на заднице. Даже штаны продрал – дракон заметил довольно, как девушки отвернулись смущённо от наглеца поднявшегося.

– Слышь… ты… – начал возмущённо человек.

– Нет, уж послушай ты! – не утерпел молодой дракон. – Ты хотел быть как боги?! Хотел быть как дракон? Так я проклинаю тебя, мерзкий смертный! Забери половину моей силы и живи теперь вечно! Живи, когда прахом истлеют кости последнего потомка твоего рода! Живи, когда прахом истлеет город, в котором ты родился и привык жить! Скитайся по свету, нищий и никому не нужный! Видь всё, что могли видеть мои глаза! И, что бы ты, как и я, боль каждого, как и я, видел и ощущал как свою! – усмехнулся горько. – Будь как я, дерзкий человек! Будь бессмертным!

Снова взмыли высоко воды – и, расплескавшись, мощным ударом-плевком снова сшибли человека с ног. И новое тело змеиное вырвалось в небо, ещё более крупное, но такого же чудовища: голова льва, с густою гривою, с рогами длинными изогнутыми и усами тонкими, длинными, лапами словно птичьи, короткими, но цепкими.

Человек в ужасе смотрел на двух огромных драконов, зависших в воздухе над ним. Один большой, больше шести коров длиною, а другой – ещё больше, коров на двенадцать. Или даже больше.

– Придурок ты, Вэй Юан! – проворчал дракон покрупнее и хвостом с кисточкой жахнул меньшого меж ушей и рогов.

– Ты! – сердито тот обернулся к своему приятелю. – Ты посмел?..

– А какого… человека непочтительного… зачем ты ему пол силы своей отдал?! Совсем рехнулся, Вэй Юан?! – возмутился второй из чудовищ.

– А вот пусть поживёт с моё! – возмутился дракон меньшой.

Может быть, имя его писалось как «Сохраняющий глубины»?.. Да был тот родственником господину реки и дождя?

Но, впрочем, он уж более не сказал ничего о себе, не представился. Посмотрел, мрачно сощурившись, на человека замершего, сидевшего, в ужасе смотревшего на него – сам Ён Ниан наконец-то уже испугался.

– Ты меня никогда не забудешь, – мрачно ухмыльнулся дракон. – Никогда больше не встретишь. Вечно будешь жить и мучиться.

– Но брат! – возмутился большой. – Ты же пол силы ему отдал!

– Пол силы – и половину моего проклятья, – глаза у Вэй Юана мрачно зажглись, торжествующе. Он хвостом потянулся вдруг дать брату старшему по рогам, но тот со змеиной грацией увернулся, словно скользил по воде.

– Дурень же ты, брат!

– Да отстань же ты от меня! – возмутился младший. – Плыви ты куда плыл!

– Такой же хам как и он, – усмехнулся старший.

– Ах ты… зараза!

Старший, рыча или хохоча, стрелою взмыл в небо. Младший метнулся за ним, шумно дыша, мнение последующее своё доносить, когтями чтоб уважение выцарапать.

Ён Ниан до темноты сидел на берегу, потрясённый. А простолюдинки, разумеется, всем разболтали, что сегодня показались вдруг сыновья хозяина реки и дождя. И младший из них проклял Ён Ниана. Того самого.

Ён Ниан ещё вернуться домой не успел, а людская молва уже успела порог его дома перейти. И, рыдая, прибежала Кэ У к отцу, случайно разговор служанок молодых услышавшая.

Потрясенно упал на пол, мимо кресла, господин Хон Гун. Схватившись за одеяния над сердцем. Сын… сын его оскорбил сыновей хозяина реки и дождя! Сыновей бога реки оскорбил! Сын его был проклят! Да что за проклятие такое ему самому?! За что ему сын такой?! Даже довел кого-то из богов, бессмертных. Те уж терпеливей и спокойней людей. Как будто. А вот ведь… довёл!

В темноте возвращался мужчина молодой домой. Голова болела, спина болела, люди шарахались, уступая путь. То ли от славы его, то ли от одеяния и штанов разодранных на заднице. А, и на спине. А ещё щипало глаза. Голова почему-то страшно гудела.

Не дойдя до поместья родного всего чуть-чуть, вдруг растерянно остановился Ён Ниан.

Стало вдруг светло как днём. Он увидел лошадь тёмную, быстро скакавшую. Да воина молодого в простой одежде, прижимавшего свёрток к груди. А когда тот поравнялся с ним – успел разглядеть его лицо. Гу Анг! Брат вернулся?..

– Брат?.. – переспросил он растерянно сам себя, лицо растерев. – Да что за напасть?! Что за наваждение такое странное? Не брат он мне! Этот мерзкий раб – не брат мне!

Но он видел, как воин молодой спешился, как стучит в ворота, как отворяют ему. Двери тяжёлые уже захлопнулись. Но вдруг словно исчезли стены. И видел в ужасе Ён Ниан, как идёт по поместью Гу Анг к господину. Как слуги бегут старые, двое, донося весть о его приходе. Какой счастливый выбегает господин встречать молодого раба. Тот ему что-то говорит, задыхаясь от волнения, протягивает свой большой свёрток. Но бросает Хон Гун свёрток на землю, хотя, кажется, добытый с таким стремлением. И… обнимает вдруг молодого раба. Плачет от счастья. Он! Отец его плачет! Мерзкое отребьё обнимая! И снова вдруг стены и дома усадьбы вернулись, отрезая его от отца. Снова темнота улицы города заткала.

В ужасе подбежал Ён Ниан к воротам, сердито кулаками по воротам замолотил.

Ему не сразу слуга молодой дверь открыл. Он, оттолкнув его – тот аж упал – вбежал внутрь. В покои вбежал отца. Разбегались девушки-рабыни с его пути. Одна кувшин опрокинула. Другая – таз с водою цветочной разлила.

Он вбежал, факел где-то схватив – у стражников, обход делающих, отобрал – и заставил отца его содрогнуться. Тот как раз обнимал мать Хэя. Та сегодня пришла в покои к нему.

– Простите, отец! – смущённо сын непочтительный потупился.

– Да кто посмел? – тот обернулся сердитый. – Ты?! – вскричал. – Ты посмел сюда прийти?!

– Я… просто… – тот глаз поднять не смел. – Я просто… просто хотел спросить, где… где Гу Анг?

– Кто?! – отец на постели поднялся.

– Гу… Гу Анг. Я видел, он пришёл.