Льет над семьями, над особями, над зверями, домашними и дикими, над мужчинами и женщинами, над отцами и детьми, над святыми и больными, над погребенными, изгнанными и странствующими. Льет так, как струится кровь в жилах. Льет так, как растут маис и дрок, так, как ходит мужчина по пятам за женщиной, пока ей не надоест или пока она не убьет его от отвращения, любви или гнева. Возможно, дождь – это божество, которое хочет присмотреть за людьми и придвинулось поближе, но наверняка никто не знает. Пепино Хурело вышел из сумасшедшего дома благодаря врачу, адвокату и судье, известно, что молодежь склонна к экспериментам и теориям, это следствие действия гормонов.

– Как это?

– Не знаю, я только записал, что мне сказали.

Врач, адвокат и судья спросили Пепино Хурело, даст ли себя оскопить (нет яиц, нет и опасности!), и он согласился, ладно, пусть. Врач, адвокат и судья говорили: «Кастрировать».

– А не говорили чего о метаболизме и прогрессирующем болезненном разызвестковании?

– Может быть, не помню…

Умирают по-разному, кто на войне, кто мирно, при катастрофе, по небрежности, твердого правила нет, выбирать не позволено, не может быть общего закона. Одни умирают, героически защищаясь в крепости, вздымая знамя, с патриотическими возгласами, но есть и такие, у которых патриотизм в сердце, а мозг полон видений – онанизм мыслей; у нас в краю нет кактусов, еретическая трава, подходящая для мавританской земли; бурнусы, кактусы, ослы, ящерки, козы и пыль, много пыли; не стоит идти туда, чтобы умереть. Мавры Таферсита почти все педерасты, пусть все, какая разница. У Ласаро Кодесаля, предательски убитого в Марокко, были синие глаза и волосы, как красный перец, Ласаро Кодесаль грешил, воображая голую Адегу – вот благодать Божья! – грешить так, по памяти, можно только в молодости. Жаль, что Ласаро Кодесаль умер, от одних смертей больше горя, чем от других, есть и такие, что радуют. У всех Каррупо на лбу шершавая свиная кожа, как клеймо на скотине, что жрет ядовитые травы.

Горечо Тундас поднимается в гору с гробом на плечах, канистрой керосина и досками.

– Куда ты, Горечо?

– На гору, хоронить Святого Духа.

– Боже, что за глупости!

– Ладно, увидишь, когда настанет ночь.

Когда настает ночь, Горечо Тундас находит удобное место, пещеру, заросшую папоротником, где видны лисьи следы, ложится в гроб, закрывается досками, поливает керосином и, хорошо окропив, поджигает; умирает в корчах, но не открыв рта, Святой Дух дает ему силы. Конча да Кона, бродившая по горам, ставя силки кроликам, нашла его.

– И какой он был?

– Почти красивый, очень обгорел, но красивый. Происшествие с Горечо Тундасом все отметили.

– Люди уже не знают, что выкинуть, чтобы привлечь внимание.

Человек – странное животное, делает все наоборот; животное, что с рождения идет против себя же. Тебе нравится эта худышка, идущая со стиркой к реке, эта, с косой? Да? Женись и увидишь, что такое терпеть вонючку, бабы начинают вонять со дня свадьбы, ну, чуть позже. Почему, никто не знает, верно, закон природы. Тебе нравится та толстушка, что идет в лавку за перцем, та, в зеленом? Да? Убей ее дробью или беги, как грешная душа от дьявола, не жди, пока прилипнет к тебе как улитка. Или как ладилья? Именно, и как ладилья, сейчас на них урожай. Не на пауков? Нет, милая, не дури, какие там пауки, ясно, что это ладильи! Тебе нравится эта чернявая, с кувшином молока на голове, эта, в широкой юбке? Да? Так вот, скорее всего это – гнездо скорпионов, человек – странная тварь, все путает. Ласаро Кодесаля убили предательски, не дали встать – выстрелить в парня, который мирно грешит под смоковницей, недостойно! Мужчина не должен так поступать, война есть война, конечно, это все знают, но на войне нельзя стрелять в безоружного, это подло, и в спину нельзя…

Архитектор Сельсо Варела каждое утро пьет вермут в кафе «Бильбаина», иногда заходит и в бар «Супериор», связь его с Марухитой давно уже кончилась, хотя говорят, он потом вернулся к ней. На террасе кафе «Бильбаина» через месяц или полтора после начала гражданской войны застрелили двоих; на похоронах убили еще двоих, и власти приостановили праздник Тела Господня. Люди возбудились, кричали, дрались палками, подчас и стреляли. Маруха Боделон Альварес, Марухита, понферрадская львица, актриса, что увела Сельсо Варелу у моей тети Эмилии, пускай не актриса, но похожа на нее; Сельсо хотел вернуться к тете Эмилии, но прошло слишком много времени, сломанного не восстановишь.

– Нет, нет, я останусь с сестрой Хесусой, посвящу жизнь молитвам и милосердию.

– Ладно, как хочешь.

У Бальдомеро Гамусо, или Афуто, старшего из девяти братьев, звездочка на лбу, не все ее видят, но она есть, еще бы не было! Звезда на лбу Афуто меняет цвет – то красная, как рубин, то золотистая, как топаз, то зеленая, как изумруд, то белая, как бриллиант. Когда звезда Афуто засверкает (цвет не важен, иногда тот, иногда этот), лучше остыть и отойти в сторонку, Афуто командует всеми Гамусо, которых куча, и Гухиндесами (некоторые называют их Моранами), а тех – еще больше. Если бы мир так не перевернулся, в наших горах никто бы не пошевелился без разрешения Афуто; линия крайней горы стерлась, когда убили Ласаро Кодесаля, но дела покатились без удержу, и бесчестный чужак, голодный крысенок, перерезал нить жизни Афуто. Этот дьявол подошел к Афуто, чтобы предательски убить его в тот день, когда звезда на лбу Афуто померкла. Но в наших краях убийство не проходит даром, убийца умрет, иногда не сразу, но умрет. Лолинья Москосо, жена Бальдомеро Афуто, поддерживает огонек закона гор: тот, кто сделал, заплатит. Лолинья Москосо красивая и бойкая; когда скачет на постели, еще красивее. Афуто пришлось убивать в спину и ночью, лицом к лицу с Афуто не сойдешься, взгляд у него очень тяжелый, волчий взгляд. Убил Афуто мертвяк, с которым ни одна бы не легла, имя его не произносят, чтобы постепенно забылось, мертвяк, убивший Афуто, убил и покойника Адеги, и еще дюжину; мертвяка, убившего Афуто, прикончил мой родич, и мертвяк сдох у ручья Боусас до Гаго, как старая кляча. Когда нападает волк, лошади становятся в круг, головы внутрь, так легче защищать жеребят, и встречают волка копытами, если повезет, то затопчут. Вожака табуна, сброшенного с трона, не защищают, и сам он беззащитен, волки его опрокинут, сперва опрокинут, потом сожрут, что не съест волк, съест лиса, что оставит лиса, пойдет воронам, те согласны и на такое; некоторые вороны хорошо свистят, в Алларисе, много лет назад, при диктатуре Примо де Риверы,[30] жил республиканец, научивший ворона насвистывать «Марсельезу», пожалуй, назло священнику, звали его Леонсио Коутело, был он брат слепого Эулалио, высокого, худого и рябого, который во время процессий лапал дам, – не видя, он шел на запах и никогда не ошибался.

Танис Гамусо вырастил волкодавов – Кайзера, Султана и Морито, – сильных, смелых псов, с которыми можно на край света.

– С этими зверями можно на край света идти и ни на что не обращать внимания, с ними и лев не справится.

У псов Таниса Гамусо волосы (слово «шерсть» – для баранов!) как шелк, белые, коричневые на морде. Танис привез их из Леона, в Галисии собаки добрые, умные и трудолюбивые – овчарки, волкодавы, местные, гончие, – но таких породистых, как в Леоне, нет, известно, у нас больше помесей.

– Сколько хочешь за двухмесячного?

– Нисколько, я не торгую щенками; поклянись, что не обидишь его, и я тебе подарю.

Таниса Гамусо зовут Перельо, потому что очень скор в делах, на хорошее и на плохое, прямо мотоцикл. Жена его, Роза Роукон, пристрастилась к анисовой, целый день потягивает из графина. Отца Розы Роукон звали Эутело или Сиролас, был он самым вредным сборщиком налогов в Оренсе, хуже не припомню.

– Это плохо кончится, увидишь, когда-нибудь ему всадят нож в брюхо, и к тому же не предупредив.

Крестьяне боялись Сироласа и старались обходить его.

– Недоверчив, и добра от него не жди.

В прошлом году, в заведении Паррочи, Сиролас плюнул в лицо слепому Гауденсио, тот не хотел играть мазурку «Малютка Марианна».

– Я играю то, что хочу; на меня можно плюнуть, меня можно бить, это легко, я слепой, но не заставишь играть то, чего не хочу. Эта музыка не для каждого слуха, и только я знаю, когда ее играть.

Марта Португалка отказалась лечь с Сироласом.

– Скорее сдохну с голоду! Почему не плюешь на своего зятя, мерзавец? Боишься, что влепит тебе?

Парроча выставила Сироласа за дверь, избегая скандала.

– Иди, иди отсюда, проветрись, дуралей, потому что ты – дуралей, вернешься, когда позовут.

Танис Гамусо, зять Сироласа, сильнее всех, ему весело от своей силы. Если б не анисовая, был бы доволен своей женой Розой – добрая, порядочная, вся беда – в анисовой. Дети их ходят грязные, ботинки развалились, их пятеро, все предоставлены себе, никто не заботится о них. Танис Перельо – тоже, ему лишь бы полоскаться с Катухой Баинте, дурочкой из Мартиньи, в мельничном пруду Лусио Моуро, оба голышом, когда жажда усиливается, и тело ждет прохлады, и наслаждение полезно. Дурочка из Мартиньи не умеет плавать, когда-нибудь утонет, и ее найдут по течению в тени папоротников.

Танис Гамусо любит качаться на ветках дуба, так никакая чесотка не пристанет, и кружить над головой дубинкой, очень крепкой, где вырезаны ножом его инициалы.

– Хочешь, раздвою тебе задницу, как абрикос?

– Не дури, Перельо, так не шутят.

– Ладно. Хочешь, кольну тебя под дых, так что дух выйдет?

– Молчи, сука! Адега очень бледна.

– Тебе нехорошо?

– Нет, подожди, поищу водки.

У Адеги уже нет мужчины, но она еще держится, мы часто беседуем.

– Гляди. Мертвяк, что убил моего покойника, недолго отдыхал, и в этой жизни, и в той, кровь топит кровь, нам прощать кровь нечего, таков закон гор. Семья мертвяка, убившего моего покойника, не здешняя, но, видит Бог, у них было время узнать обычаи. Хромой из Мараньиса, писец в суде Карбалиньо, что раньше служил карабинером и остался хромым после стычки с контрабандистами Понтедевы, позволил моему брату Секундино украсть бумаги, где сказано, откуда семья мертвяка – отец его из Фонсебадона, потом приехал в Асторгу. Я вам об этом уже рассказывала. Вы, дон Камило, из рода Гухиндесов, или Моранов, все равно, и этим уже много сказано, сами знаете, но защищать это имя нужно, не жалея и жизни. Когда-нибудь расскажу подробнее, как украли останки Моучо, которого Господь сбил с толку. Как запрыгали тогда все Каррупо! Есть еще рюмочка?

Восьмой признак выродка – дряблый и смирный кончик, девочки Паррочи смеялись над штукой Фабиана Мингелы (Моучо).

– Ангел Пречистой девы, да и только!

Мончо Прегисас, что вернулся из Марокко с деревяшкой, – сновидец, пожалуй, даже поэт. Он рассказывает:

– Моя кузина Георгина, прежде чем овдоветь в первом браке, с Адольфо, уже спуталась с Кармело Мендесом, за которого вышла позже, когда смогла. Кузины Адела и Георгина всегда любили грешить, жизнь коротка, надо ею пользоваться. Самец и самочка попугаев хесусито курадос у меня погибли, не вынесли переезда по Красному морю, может, оно и лучше, кузины бы их изжарили и съели, мне назло, ну, чтобы подразнить. Тетя Микаэла, их мамаша, тоже любила прополоть травку, я ей очень благодарен, когда был мальчишкой, позволяла совать руку за пазуху, щупать груди, щекотать ляжки, только не снимать трусики, тетя Микаэла не разрешала снимать с нее трусики, тут у нее был предрассудок. Можно еще кофе? Спасибо. Кузины иногда танцевали танго с сеньоритой Рамоной и Розиклер, той, что колет; и кузина Георгина, когда распалится, просила разрешения раздеться. Можно снять блузку? Хочешь, сними. Можно снять лифчик? Хочешь, сними. Можно снять трусики? Хочешь, сними. Тебе нравится, Монча? Заткнись, шлюха, и вались на кровать. Свет потушить? Нет.

Мончо Прегисас пересказывает диалог женщин голоском тоненьким, как флейта.

– Чудные они, женщины! Верно?

– Дружище, всяко бывает.

– По-моему, все женщины прямиком попадут на небо.

– По-моему, нет. Думаю, больше половины обрекли себя и будут гореть в аду: одни за распутство, другие за жадность, третьи – за вредность, вредных много; француженки и мавританки, чтоб не идти далеко.

Льет над крышей дома сеньориты Рамоны, льет и вокруг, над стеклами галереи, над рододендронами и миртами сада, идущего до реки, все промокло, в земле больше воды, чем земли, три самоубийства за десяток лет не слишком много: старуха, которой стало от горя невтерпеж, бродячий торговец, проигравшийся в очко (хотя плутовал), девчонка, у которой еще и груди толком не выросли.

– Мыс тобою родня, – говорит мне Рамона, – здесь все родня, кроме этих сорняков Каррупо. Хочешь, я попрошу, чтобы нам дали шоколад, почему не хочешь ужинать?

Дон Брегимо, покойный отец сеньориты Рамоны, очень талантливо играл на банджо чарльстоны и фокстроты.

– У меня был хороший отец, я знаю, но с причудами, по-моему, полусумасшедший, и что ни говори, а танго много лучше и больше сближает.

«Авантюрист Салакаин» Барохи – очень хороший роман, много действия и чувства, не помню, кому отдала, даешь почитать книги, остаешься без них, Робин Лебосан книги возвращает; пожалуй, никому не отдавала, и роман в каком-нибудь шкафу, суть в том, что все в доме вверх тормашками.

– Почему не хочешь поужинать? У меня есть бутылка яблочной водки, прислали из Астурии.

Никто не замечает тихий ход времени, что катится и катится, покуда идет бесконечный дождь: человек предает другого, а после, когда тот оказывается мертвым в канаве или у кладбища, совесть редко мучает; женщина закрывает глаза, чтобы сунуть бутылку с теплой водой туда, куда хочет, и ничто ее не заботит; ребенок падает с лестницы и умирает, все происходит в один миг; Розиклер продолжает шалить с обезьянкой, Иеремия с каждым днем все больше кашляет, смотри, какая мания! У всех Каррупо шершавая свиная кожа на лбу; должно быть, у них прадедушкой был горный кабан, кто знает. Слепой Гауденсио играет мазурку «Малютка Марианна» когда хочет, а не когда велят, одно дело быть слепым, другое – безвольным, репертуар Гауденсио велик, люди капризны, подчас не знают, что просят, не знаете, что ли, эту мазурку можно играть только в определенном и торжественном настроении? Эта мазурка – словно месса, ей нужно свое время, свое место и своя удача. Аккордеон – чувствительная штука, ему больно, когда делают не то, люди теперь ничего не уважают, ясно, идем к концу света. У Поликарпо из Баганейры, дрессировщика зверей, не хватает трех пальцев на руке, их откусил жеребец в горах Хуреса, когда Поликарпо с родичами загонял лошадей. Поликарпо из Баганейры живет в Села до Кампаррон, верхний этаж его дома рухнул, когда умер его отец, тогда же убежали три дрессированные куницы, послушные танцорки. Поликарпо хорошо управляется мизинцем и большим правой руки, ко всему привыкаешь, Поликарпо иногда доходит до шоссе, в автобусе из Сантьяго всегда едут двое-трое попов, жующих сушеный инжир и лепешки, лица у них дикие, небритые; посмеиваются тайком, как заговорщики; до войны попы, что ездили в омнибусе, ели чорисо, рыгали и громыхали с оглушительным хохотом. Дон Мариано Вилобаль, поп, знаменитый своими громами, как верхними, так и нижними, во всей провинции не было равного ему, дон Мариано умер перед самой войной, влез на колокольню отрегулировать колокола, нога подвернулась, и он сломал себе шею о гробницы внизу.

Лучшие чорисо в мире (это так говорится, наверно, бывают и не хуже) – чорисо Адеги.

– Мой покойник был такой румяный, потому что ел чорисо целиком, снимал шкурку – и целиком. Бедный Сидран, да покоится он с миром, как он любил мои чорисо! Иногда скажет: они у меня все выходят через кончик каральо, это лучше для тебя, Адегинья, верно? Мертвяк, что убил моего покойника, никогда не ел таких чорисо, мертвяк, что убил моего покойника, подыхал с голоду!

Адега делает чорисо по правилам и основательно, во-первых, свинья должна быть местная и вскормленная по-местному, кукуруза, варево из картошки, муки, черствого хлеба и всего, что можно сварить с умом, свинья также должна гулять, разминаться на горе, рыть землю, ища червяков и другую живность. Резать ее нужно мягким железом, не сталью и по обычаю, всем известному, если зарежешь предательски, со злобой в душе – сам на себя пеняй! Copсa (начинка) делается из хорошо размельченной свиной вырезки, также лопатки, грудинки, много сладкого перца, молотого перца – сколько можно, соль, хорошо растертый чеснок, вода; все это терпеливо перемешать и поставить на целый день. На следующее утро попробовать сорсу, слегка поджарив на сковороде, чтобы проверить вкус и прибавить то, чего не хватает, всегда не хватает чего-нибудь. На третий день снова перемешать, на четвертый набить кишки, перевязать чорисо ниткой, смотря какой размер нужен; коптить над огнем две или три недели, пока не затвердеет, твердость – признак хорошей готовности, и уже можно есть; лучший дым дают дубовые дрова, и он самый здоровый. Те чорисо, что нужно съесть быстро, развешивают, а те, которые хотят оставить надолго, очищают получше и хранят в сале.

– Мой покойник был такой резвый потому, что ел чорисо целиком, срывал нитку, а иногда и не срывал, запрокидывал голову, раскрывал рот и заглатывал чорисо целиком, были дни, когда по пяти разом, не переводя дыхания.

Льет над водами прудов, наиболее отдаленных от земель Катучи и Суальварисы, а в воздухе витает призрак ребенка, который только что умер, небесные ангелочки! Когда умирают дети, этого не замечаешь, умерли, и кончились хлопоты, со взрослыми – хуже, сколько шуму и трат на врачей, на лекарство, на попов, на гроб, на траур, на мессы и молитвы, а если открывается завещание и начинается борьба… Марухита Боделон из Понферрадо, что спуталась с архитектором Сельсо Варелой, женихом тети Эмилии, не актриса, но похожа на актрису, а также на возлюбленную ювелира, Марухита красится под блондинку и подводит глаза.

– И красит губы сердечком?

– Нет, зачем?

– И курит при мужчинах?

– Тоже нет.

У Марухиты хорошая фигура, и держится она властно и уверенно, видна порода; Марухита немного грудаста, мужчинам нравятся грудастые, ноги у нее длинные, зад не висит, а вот голос некрасивый, говорит, как сорока. Марухита курит при мужчинах и красит губы сердечком, «Мишель, король губной помады». Сельсо Варела тратил больше, чем у него было, чтобы ублажить ее, вермут, коробка конфет, сумочка, висюльки, все больше и больше и кончил тем, что остался без гроша и в долгах, Марухита отвечала своей благосклонностью, кроме того, стригла ему ногти и мыла голову.

– Кто тебя больше ублажит, чем эта краля? Рикардо Васкеса Вилариньо, жениха тети Хесусы, убили, когда он уже почти стал фармацевтом, двух подписей не хватало.

– Могли бы убить кого другого, верно? В этом мне не повезло.

– Милая, не знаю, что сказать, вашему жениху не повезло еще больше.

– Да, это правда.

Горечо Тундас идет по тропинке того света с удочкой на плече.

– Куда идешь, Горечо?

– В Иудею, выудить младенца Иисуса.

– Боже, какая чушь!

– Ладно, увидишь, когда рассветет.

Льет, покуда рассветет, льет над Горечо Тундасом, что, сидя на речном камне, ловит очень внимательно, кажется мертвым.

– Ты умер, Горечо?

– Да, я уже более шести часов мертвый, и ни до кого мне нет дела. Младенца Иисуса увезли на осле в Египет, известно, эта страна ему не подошла.

Считается, что Гухиндесы и Мораны одно и то же, но это не так, путают нас с предками, все мы от Адама и Евы (тетя Эмилита говорит – только не понферрадцы, те произошли от обезьян). Не все Гухиндесы – Мораны, хотя все Мораны – Гухиндесы, это не очень ясно, но что делать! Правда то, что почти ничего не ясно, нас, Моранов, меньше, чем Гухиндесов, могло бы быть больше, но нас меньше, мы, Мораны – Портомориски, Марвисы, Села и Фараминьяс, прочие тоже родня, но не Мораны, а Гухиндесы, и те и другие весьма известны, и все мы хорошо едим. На «Мануфактуре для всех», фабрике гробов, работал итальянец, никто не знал, откуда он, теперь уже умер, мои кузены залепили ему задницу сургучом, зашили бечевкой, а потом привязали к дереву возле деревни Карбальедина, за монастырем Осейра. Забыл, как его звали, но помню, как он метался, в сущности, неизвестно за что потерпел такую шутку. Скелет бедной тети Лоурдес нельзя будет восстановить до Судного дня, так как в Париже ее бросили в общую яму. Дядя Клето играет джаз по слуху, очень неплохо, каждое 11 февраля, день своей покойницы, оглушает мир всеми инструментами сразу: барабаном, цимбалами, треугольником, тарелками, может, еще чем-нибудь; по дону Хесусу Мансанедо, этому ученому мерзавцу с записной книжкой, что убивал людей, не заказывали музыку даже сыновья.

– По-твоему, Дурная Коза решилась бы пакостничать с быком?

– А то нет! И что здесь дурного? Переспать с Фабианом Моучо хуже, а видишь! Женщина, если умеет побороть отвращение, может резвиться долго, всю жизнь.

Девятый признак выродка – жадность. Фабиан Мингела (Моучо) беден, но мог бы разбогатеть на том, что награбил.

– А что же он сделал с награбленным?

– Никто не знает, может, и не нахапал столько, сколько говорят.

К слову, о музыке – дон Брегимо Фараминьяс Хосин, отец сеньориты Рамоны, был другом дона Фаустино Санталисеса Переса, уроженца Банда, и очень восхищался его умением и талантом в игре на ксилофоне и пении.

– Действительно, замечательное искусство, не то что бренчать на банджо! Умел бы я играть, как друг Фаустино, швырнул бы банджо за окно!

Дону Брегимо больше всего нравится романс дона Гайфероса.

– Не знаю, как там было в средневековье, полном нищих монахов, чесоточных рыцарей, чахоточных трубадуров и пилигримов-разбойников, что переходили со стороны на сторону и не раскаивались, прошло много лет, но скорее всего тогда жилось лучше, чем в теперешнем государстве, хоть есть радио, самолеты и другие изобретения. Романс дона Санчо тоже очень хорош.

Донья Пура Гарроте, Парроча, владелица борделя в Оренсе, заворачивается в манильскую мантилью во время грозы, когда сверкнут первые молнии и начинает громыхать, Парроча хватает мантилью; каждый пугается по-своему, она с головой укрывается в кровати, лучше в деревянной, чем в железной, лежит в потемках, тихая, как мертвец, закрыв глаза, и шепчет литанию Богоматери, пока опасность не минует; ее, всегда зоркую, в такой момент можно обокрасть, даже не заметит. Мантилья Паррочи знаменита; когда донья Пура была молодая, снималась голая, но с мантильей, раз двадцать: у вазы с цветами, одна грудь наружу; перед египетской пирамидой, обе груди наружу; растянувшись на канапе, ноги скрещены; у зеркала, где отражаются ягодицы; с обнаженными плечами на фоне Эйфелевой башни и т. д., фото делались в студии Мендеса, улица Ламас де Карвахаль, и Мендесу, хозяину, платили, боже, сколько времени прошло! Мантилья кремовая, бахрома широкая, по крайней мере триста китайчиков, вышитых всеми цветами радуги, у каждого свое личико из слоновой кости, – каноник дон Сильверио говорит, что целлулоид, неправда, слоновая кость! – одни гуляют, другие прыгают, третьи закрываются от солнца зонтиками и так далее.

– Сколько стоит мантилья Паррочи?

– Не знаю, по мне – состояние; наверно, лучшая мантилья во всей провинции Оренсе…

Пепино Хурело поразил менингит, и он никогда не поднимал головы, умереть не умер, правда, но остался малость чокнутый и сгорбленный.

Пепино Хурело работает в мастерской фобов «Эль Репосо», он – помощник электрика, а также хороший упаковщик; говорят, Пепино Хурело педераст, ну, вроде того, он больше всего любит лапать мальчиков, пристает к ним и в тени и на солнце, легче всего управляется с глухонемыми, хвастаться нечем. Пепино Хурело был женат, жена, Конча да Кона, сбежала под конец – вполне разумно и естественно. Пепино Хурела выпустили из тюрьмы, когда позволил себя оскопить на благо науки. После операции Пепино Хурело не полегчало (врачи, адвокаты и судьи говорили «демаскулинизация»), он стал тоньше и пропорциональнее, кроме того, кости и голова болят.

– Болят кости, Пепино?