Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Голубь произнес слово «певица», его голос, как мне показалось, дрогнул. Я сделал вид, что не заметил этого. Мне также показалось, что слово «юрист» он произнес с некоторым напряжением. Несколько минут мы молча любовались луной над спящим городом.
– Вот бы слетать на луну, – мечтательно произнес я.
– К сожалению, побывать там вы никогда не сможете, – заявил Голубь.
– Это почему же? – удивился я.
– Среда для вас неподходящая.
Я почему-то вспомнил о посаженных луковицах тюльпана на балконе и опять подумал об Юристе.
– И что же, Юрист часто сюда прилетает?
– Каждый раз, как только появляется здесь певица.
– А что у него с ней?
Этот вопрос вдруг привел Голубя в крайнее возбуждение. Он нахохлился-, крутнул шеей и заявил мне:
– Конечно, он вдовец, и может делать все, что ему угодно. Но мне кажется, что он ведет себя не очень по-джентльменски.
– Я и не знал, что он вдовец.
– Жена у него умерла два года назад.
Я вспомнил, что Музыкант женат и имеет двоих детей.
– А где он сейчас?
– Ворон сидит на дереве, – и Голубь показал крылом на огромный раскидистый тополь.
Вдруг опять раздались трели соловья…»
3
В эту самую минуту к сидящим в холле за карточным столиком пациентам подошел медбрат и тупо сказал:
– Ваше время кончилось. Пора ложиться спать. А ну-ка живо по местам..
Никто ему не возразил. Все четверо послушно встали из-за стола и направились по своим палатам. По дороге Елизавета Вторая, прощаясь с Новеньким и Платоном, сказала:
– Дайте нам слово, что завтра на этом самом месте вы продолжите свой рассказ.
– Даю такое слово, – торжественно поклялся тот.
– И чтобы без нас вы ничего из вашей истории не рассказывали Платону, – поддержала ее Карусель.
– Обещаю.
Через несколько минут коридоры психлечебницы опустели, в палатах погас свет, и только время от времени медбратья молчаливо совершали свой ночной моцион.
На следующий день с утра Елизавета Вторая церемонно совершала свой выезд в свет по коридорам лечебницы, используя для этого коляску, на которой санитары доставляют пациентов в больницу; Платон в курительной комнате путем пускания табачных колечек упражнялся в построении новых идеальных форм в пространстве; Карусель, как обычно, кружилась и делала разные гимнастические упражнения, чтобы сохранить свою фигуру; и только Новенький бесцельно слонялся повсюду, не зная еще, какое избрать для себя амплуа. Однако вечером все опять собрались в большом холле за карточным столом и Новенького попросили продолжить свой рассказ.
– Так на чем мы остановились прошлый раз?
– Ворон сидит на дереве, – напомнил ему Платон.
– Нет, – запротестовала Карусель, – вашими последними словами были: «И вдруг опять раздались трели соловья..»
– Ах, верно, – заметила Елизавета Вторая, – именно на этих словах вас прервали вчера.
Новенький откашлялся и продолжил рассказ.
4
«И вдруг опять раздались трели соловья. Они доносились из густой листвы раскидистого тополя. Мы с Голубем, затаив дыхание, зачарованно слушали божественное пение.
– Кто это так поет? – восхищенно спросил я, когда трели прекратились.
– Молодая певица. Здесь она поет лучше, чем на эстраде.
Мне очень захотелось полететь к тополю, но в это время над нашими головами пронеслось что-то огромное. Со страху я забился под крыло голубя. Ветка над нами прогнулась, рядом с голубем уселся большой филин.
– Вот и я, – произнес он низким голосом, – насилу оторвался от книг.
– Знакомьтесь, – представил нас друг другу Голубь, – ваш сосед снизу, профессор университета. А вы, кажется, журналист?
Я кивнул головой.
– Щелкопер, значит, – раскатисто засмеялся Филин, – знаю я вашу братию, воробьев стреляных. Здесь еще один литератор частенько прилетает к нам язык почесать, но с вашим братом нужно держать ухо востро, вмиг пропечатаете в газете, потом грехов не оберешься.
Я обиженно сконфузился, но Филин, перелетев на мою сторону, дружески хлопнул меня крылом по плечу и спросил:
– О чем секретничали-то?
– Да вот наш знакомый собрался слетать на луну, – с иронией заметил Голубь.
Филин расхохотался и хохотал, вероятно, добрых десять минут.
– На Луну? Вот умора! Да туда могут летать только остолопы, вроде американских астронавтов. Птицам там делать нечего, среда неподходящая, там даже воздуха нет, чтобы летать.
– Но японцы уже приступили к проектированию лунных домиков, – заметил я.
– Японцы – дураки, – категорично заявил Филин, – и вся их страна – сумасшедший дом. Как-то я был там в командировке, так чуть сам не свихнулся.
– Это правда, что они конструируют машины, способные сочинять музыку? – спросил Голубь.
– Конструируют, – ухнул Филин, – много чего они конструируют, даже механическую игрушку с железными мозгами.
Мы рассмеялись, но Филин вдруг погрустнел и со вздохом сказал:
– Может быть, Богом уготована человеку такая судьба – все естественное в мире превращать в искусственное.
Мы вздохнули. Но птицам не свойственно предаваться грусти или меланхолии. Филин тут же взмахнул крыльями и воскликнул:
– А что это мы сидим здесь? Полетели на тополь, там певичка дает свой концерт.
Мы дружно снялись с клёна и полетели к тополю, где меня мои новые друзья познакомили с Юристом, Литератором и Певицей.
Еще подлетая к тополю, Филин, ухнув, крикнул Ворону:
– Эй, Юрист, ну-ка объясни мне, государство должно управлять людьми или люди государством?
Ворон чинно сидел на суку в своей длинной судейской тоге и даже не удостоил Филина взглядом.
– Вот он всегда такой, – сказал мне Филин, – привык в жизни драть нос, считая всех людьми, которых можно только судить. Как это у нас принято: «В обществе все равны, но одни более равны, чем другие». Даже здесь он не может оставить своих привычек.
Не слушая его объяснений, я глазами искал предмет своего обожания, и, когда мой взгляд остановился на пигалице с глазками-бусинками, коротким клювом и невзрачным хвостиком, я готов был расхохотаться, до чего эта невзрачная пичужка не соответствовала моему идеальному оригиналу. Но когда певунья запела своим чистым сопрано арию Виолетты из оперы Верди «Травиата», я клюв разинул от удивления.
Птицы захлопали крыльями.
Браво! – воскликнул Филин.
– Бр-р-рависсимо! – прокаркал Ворон.
Певица поклонилась. Я тоже крикнул «браво» и захлопал своими крыльями, все разом повернулись в мою сторону, и я испытал некоторую неловкость от такого пристального внимания. Я сложил крылья и поклонился, как будто это мне удалось только что исполнить такую виртуозную арию.
– Вы любите оперу? – одновременно обратились ко мне Литератор и Певица.
– Обожаю! – воскликнул я.
– Тогда спойте нам что-нибудь.
Я развел крыльями, мне в жизни не приходилось пробовать свой голос на людях, тем более перед знатоками, к тому же, слушая с удовольствием оперные арии, я никогда их не заучивал. Я признался в своем бессилии.
– Это неправильно, – воскликнула Певица, – вы обязательно должны научиться петь. Все, кто собирается в этом саду, поют, вы же можете заучить какую-нибудь партию. Я ушам своим не верил.
– Вы хотите сказать, что они так же поют, как вы? – воскликнул я, кивнув в сторону птиц.
– Ну, не совсем так, – улыбнулась Певица, – каждый из них исполняет свою партию.
Кивком головы указывая на присутствующих, она пояснила, что Музыкант поет тенором, Литератор – баритоном, Филин – басом, а Ворон может петь любым голосом.
– Интересно бы послушать, – восхищенно воскликнул я.
– А что, неплохая идея! – воскликнула Певица. – Давайте сегодня устроим концерт. Пусть каждый споет по какой-либо арии из его любимой оперы.
Предложение певицы вызвало у птиц бурю восторга и энтузиазма.
Первым запел Музыкант, он исполнил арию Орфея из оперы «Орфей» Монтеверди:
Он пел очень даже неплохо для любителя, без особого напряжения, восхитительным тенором, и, когда кончил, все дружно зааплодировали.
Затем Профессор басом, а Литератор баритоном исполнили дуэт графа и Фигаро из оперы «Севильский цирюльник» Россини:
Поделиться книгой: