Помоги проекту - поделись книгой:
– Почему?
– Они съедят тебя. Сожрут, как других.
– Кого это – других?
– Необычных, как ты. Сейчас нет на это времени. ты должна бежать, как можно дальше отсюда и не оглядывайся, ради бога, не оглядывайся. Просто беги.
Кухарка поставила стакан молока на стол, и ловко извлекла из под фартука небольшой сверток.
– Возьми это. Я собрала всего понемногу. То, что смогла найти. Здесь не густо, но тебе хватит на пару дней. Вот деньги – все, что у меня есть. Ты должна тратить их только на необходимое. Ну, все. Тебе пора.
Она крепко обняла Алису и, поторапливая, толкала к выходу ее дрожащее тело. Ноги будто не слушались, поэтому Алиса шаркала по деревянному полу, с трудом их волоча, прижимая к животу сверточек – пожитки, завернутые в кусок синей выцветшей простыни.
Двери они открыли не сразу. Пришлось повозиться с засовами, которые охранники запирали каждую ночь, чтобы никто не сбежал. Сначала они говорили, что это для защиты от непрошенных гостей, но все это было ложью, ведь в Доме Бога гости не бывают непрошенными.
Двери были жутко упрямы, но все же отворились от рук сухонькой Кухарки и девочки в тяжелых ботинках. Скрип прокатился через длинный коридор и достиг даже главного зала пирующих, где на него не обратили особого внимания. Казалось, еда занимает все их внимание, которое можно привлечь, лишь отняв эту еду.
– Прощай, моя дорогая. Надеюсь, тебе повезет. Несколько дней я постараюсь выгораживать тебя, но рано или поздно все вскроется, поэтому постарайся убежать, как можно дальше. Твои документы из приюта я тоже положила. Постарайся покинуть страну и спрячься. Крепко спрячься. Так, чтобы ни один из этих голодных ртов тебя не нашел. Удачи. Знай, я люблю…
Кухарка не успела договорить, проглотив, а потом выплюнув последние слова вместе со струей крови, брызнувшей из ее шеи. За ее спиной, точно шкаф, стоял Дядюшка Карл, держа в руке, на которой еще все пальцы были на месте, длинный нож.
– Дорогая моя, ты далеко собралась?
Алиса застыла, когда тело Кухарки рухнуло и покатилось по лестнице, подобно кукле.
– Дядюшку Карла просили привести тебя. Не нужно разочаровывать Дядюшку Карла, не то он перережет сухожилия на твоих тоненьких ножках и оттащит твою задницу, куда ему скажут.
Алиса сделала шаг назад и тут же оступилась на лестнице. Дядюшка Карл хотел было сказать еще что-нибудь о Дядюшке Карле, но не успел, так как Алиса уже кубарем катилась вниз по ступенькам. Старый беспалый охранник лишь открыл рот, когда она долетела до последней ступеньки, шлепнулась на нее, а после, как ни в чем не бывало, подскочила и побежала так быстро, как только могла. Карл ринулся за ней, но не так ловко, не так грациозно, как это позволяло молодое тело Алисы.
Игнорируя любые инстинкты, но бежала не на свет, а в самый темный угол, огороженного высоким забором, двора. Туда, где растут деревья, что нянчат гнезда бродячих птиц. Они укроют меня. Спрячут и он не найдет. Слишком тупой. Не найдет.
Она забежала в чащу, и тут же нырнула под корягу. За этой частью двора никто не ухаживал, поэтому природа устроила себе раздолье, зажив собственной жизнью на чужой территории. Деревья росли и умирали много лет. Гнили, давая пищу другим деревьям. Многие высыхали, образуя естественные преграды для неприятеля, которым ощущала себя Алиса, залезая в нору, сотканную из сырой земли и сухих корней когда-то высокого дерева.
Она прижала колени к груди и закрыла рот, умоляя судьбу о том, чтобы Дядюшка Карл не услышал ее дыхания, не почуял ее запах, и просто не наткнулся на нее по воле случая.
В чаще Карл чувствовал себя медведем. Он был слишком неповоротлив, слишком плохо видел в темноте. Он не охотник, думала Алиса, стараясь себя успокоить. Не охотник. Точно. Охотник нашел бы меня сразу же, а этот просто тупой здоровяк.
– Томас, Томми… Он не найдет меня? Скажи? Он ведь не охотник?
Том не ответил. Он слышал, но не отвечал, ожидая действий Алисы. Ожидая, что сделает кролик, чувствуя дыхание Дядюшки Карла на гладкой шерстке.
Карл не был охотником. Он не умел выслеживать диких зверей. Карл был хищником, а хищник всегда чует свою жертву. Алиса и не почувствовала, как рука опустилась на ее плечо, а после, покрепче ухватив за рукав, с силой рванула ее.
– Вот ты где. А я тебя везде ищу.
Алиса ударилась головой о сухую корягу, и реальность поплыла. Она стала мягкой и почти невесомой. Неестественно блеклой. Черный стал серым. Красный стал черным. Теплым. Даже горячим. Она чувствовала, как тепло льется по ее горлу. Этот вкус во рту. Железный. Металлический. Ее руки и шея были покрыты этим вкусом. Она утопала в нем. В блаженстве. В чувстве нарастающей силы. В любви Одинокого Бога.
Алиса очнулась, когда отрывала куски от шеи Дядюшки Карла, а он лежал и не двигался. Залитый собственной кровью.
Папа.
Собачий лай.
Асфальт.
Кровь.
Плоть.
Мясо.
Ей вспомнился Папа.
Человек, чью шею она также разорвала молочно-белыми молодыми зубами.
15
Отчего-то она не могла остановиться, когда ела человеческую плоть. Чужая кожа склизкими ошметками налипла не ее подбородок, медленно отваливаясь вместе с кровью, текущей из ее рта
У Дядюшки Карла уже не было лица. Пара безумных глаз, торчащих из костей почти обглоданного черепа. Красная маска, демонстрировавшая все особенности человеческой анатомии, которую Алиса с любопытством подмечала, отрывая кусочки. Отправляя их себе в рот. Вкуса она не чувствовала, во всяком случае ничего выразительного и завлекающего. Это было подобно поглощению безвкусного попкорна или вымоченных овощей, растерявших всякий вкус.
Сначала она перегрызла горло, вырвав толстый кусок трахеи, а потом обглодала лицо так, чтобы даже родная мать не узнала в жертве Дядюшку Карла. Так, чтобы не видеть в этой маске лицо Папы.
Она не помнила, как набросилась на отца. Даже до конца не была уверена, что сделала это, но не воспоминание, а чувство подкрепляло ее уверенность в совершенном.
– Томми, что мне делать?
Ешь.
– И она вгрызлась в сырое мясо еще крепче, словно ничего ей больше не оставалось.
Томми повертел птичку в руках и свернул ей шею, сказав, что она должна уйти. Что время ее пришло и ушло, ведь ей здесь быть незачем. Пернатое тельце легонько дернулось и обмякло. Из клюва выбежали две маленькие капельки крови, которые Том растер в пальцах и оставил, не вытирая руку. Труп он уложил рядом с собой на подушку, устроился поудобнее и уснул, не думая ни о чем.
Когда желудок был полон, Алису обильно вырвали себе под ноги. Рвало долго, сопровождая криком, всхлипыванием и слезами. Она не понимала, плачет она от боли или грусти, либо же от осознания того, чем она стала. В кого превратилась. От того, что ей более некуда идти, да никогда и не было. Все это было затянувшейся ложью самой себе. Иллюзией безопасности и спокойствия, которое она отринула, поднимаясь по ступеням парадного входа. Ее уже вырвало этим спокойствием, на месте которого не осталось ничего. Только бездонная черная дыра голодного брюха, которое ей хотелось вновь заполнить, когда она толкала двери главного зала. Место страха. Место силы. Место, где все грешны, но грехи эти смыты чужой кровью.
Мясо давно было съедено, а бокалы пусты. Настоятели важно сидели за столом и курили толстые сигары. Они говорили о сухости и жесткости их плотного ужина, но хвалили вино, оказавшееся на редкость изысканным. Старший Настоятель, как и полагалось, сидел во главе стола и первым увидел Хищника, вошедшего в зал. Девочка с бурчащим животом, измазанная кровью смотрела на них, как на скот. Она ощущала их слабость и трусость, с которой они поглядывали в ее сторону, забывая вдыхать табачный дым.
Они глупы и ослаблены. Злы, но злость их несостоятельна. Волк обречен, если в его пасти не осталось зубов. Смерть лучшее лекарство от слабости.
Том говорил в ее голове, собирая ее воспоминания и обращая их в силу, подпитывая тем, во что она превратилась.
– Помнишь? Помнишь? Вспомни! Ты – то, что ты ешь. Ты – то, чем им никогда не стать.
Алиса вскинула руку, повнимательнее вглядываясь в пустые лица Настоятелей. Они – мясо.
– Жрать!
Стоило ей приказать, как сидящие накинулись на Старшего Настоятеля, который вовсе не сопротивлялся, а лишь смотрел на Алису, пока шакалы отрывали от него куски.
Сначала дух, а уж после и плоть.
Ведь так вкуснее.
16
Том лежал на каменном постаменте, пока двое заковывали его в цепи.
– Теперь мы твоя семья. Твои верные дети. Твои псы, ждущие команды.
Он смотрел на нее любовно, словно говоря, что все в порядке, пока она пряталась в толпе черных балахонов.
– Если ты скажешь «сидеть», мы сядем. Скажешь «прыгать» – мы прыгнем. «Убить» – мы убьем. Ибо ты есть Мать, ниспосланная нам Великом Барзхбазом. Мать, несущая прощение заблудшим детям.
Том улыбался. У него была красивая улыбка. Полная безмятежности.
– Будь нашей матерью, ибо наследие Одинокого Бога должно жить. Дом Одинокого Бога должен стоять, как и прежде, являя собой могущество и силу.
Молотки давно были отложены. Тишина повисла в зале. Все ждали команды. Жаждали. Готовые повиноваться.
– Когда мы уйдем, наследие Дома будет жить в поколении, воспитанном силой и плотью. Поколении, которое поистине воплотит в себе божественное провидение и будет царствовать над этим миром.
– Скажи нам, великая Мать. Скажи, что нам делать.
Том усмехнулся и, прикрыв глаза, откинул голову.
Алиса подняла руку и повелевала:
– Ешьте его!
Поделиться книгой: