Дорога в никуда

– Я член уездного Совдепа Николай Рябов, а это, – лысеватый кивнул на подошедшего к ним конопатого мужика крестьянского вида лет сорока, – председатель сельсовета Долгой деревни, Алексей Никулин.

– Большевики? – продолжал недоверчиво спрашивать новенький.

– Конечно большевики, – усмехнувшись, покачал головой Никулин. – Ты что нам не веришь? Ты лучше скажи, кто сам-то будешь, почему тебе колчаки вон измордовали-то?

– И это, какие вы большевики, настоящие, которые в партию записаны? – не обращая внимания на вопросы, продолжал выяснять свое новенький.

– Ясное дело, записаны. Разве мог бы я в совдепе заседать, а он сельсовет возглавлять, если бы мы беспартийные были, – теперь уже заулыбался и Рябов. – Только если ты хочешь, чтобы мы тебя прямо здесь партбилеты показали, то ничего не выйдет, мы их с собой в тюрьму не взяли, – теперь уже усмехались не только Рябов с Никулиным, но и некоторые из прочих арестантов.

– Не сумлевайся паря, эти настоящие, в партии прописанные, это мы тут все сочувствующие, а оне законные, – высказался кто-то из тёмного угла.

– А я тоже сочувствующий, – после некоторого раздумья, признался новенький.

– Ну, а все-таки расскажи, кто ты есть, садовая голова. Мы вот тебе про себя все сказали, а ты кто? – не удовлетворились таким ответом коммунисты.

– Я… я Тимофеев… Никита, – будто спохватившись, стал рассказывать о себе новенький,– командир взвода отряда Красных горных орлов. Был послан из под Риддера на Бухтарминскую линию с разведкой. Там нас казаки накрыли, товарищей моих порубали, а я убежал огородами, так меня мужики словили и казакам выдали. В Усть-Бухтарме в крепости били меня… потом сюда на барже привезли, в контрразведку сдали… Вот и все. Я ни там, ни здесь ни слова…

– Постой…постой товарищ! Так ты значит из отряда Горных орлов, – воодушевленно заговорил Рябов.– Значит это не байки, вы действительно существуете и бьете беляков? – Погоди, пойдем-ка к нам, а то стоим тут как пугала огородные. – Рябов огляделся, как бы давая понять, что продолжать разговор на всеобщем обозрении не стоит – мало ли кто среди всех этих сочувствующих найдется – подслушает да и доложит в контрразведку. Когда они уединились на отдельных нарах огражденных одеялами и тюфяками, Рябов повторил вопрос. – Так значит, вы бьете белых?

– Да вроде того… – неуверенно будто бы подтвердил Тимофеев. – Было бы оружие, а то народу-то у нас без малого сотня человек… было с месяц назад, щас не знаю сколь, может уж больше, а может и меньше осталось… Так вот, а оружия у нас двадцать берданок, да десяток охотничьих самопалов и с патронами худо. Вот нас и послали, чтобы мы на Бухтарме разыскали питерских коммунаров и узнали, где они оружие спрятали. Слушок у нас там прошел, что оне с собой много оружия из Питера привезли и спрятали, а казаки не нашли его.

– Ну, и как… разузнали? – пытливо смотрел на Тимофеева Рябов.

– Председателя-то мы коммунарского нашли, а он нам от ворот-поворот дал, дескать знать вас не хочу, потому как вы беспартийные, и говорить с вами ни про што не буду.

– Во, сволочь… слышал я про этого председателя. Не наш человек. И как это его в Питере-то не раскусили? – вклинился в разговор Никулин.

– Погоди Алексей. Председатель коммуны большевик с дореволюционным стажем, о нем очень неплохо отзывался товарищ Бахметьев, он его лично знает, – не согласился Рябов.

– Во-во, и мне этот председатель говорит, а у вас есть мандат от Бахметьева… А кто такой, этот Бахметьев? – радостно, словно разговор зашел о хорошо ему знакомом человеке подхватился Тимофеев.

– Ну вот, а ты говоришь не наш человек. Человек с партбилетом не может быть не нашим. Понимаешь, товарищ, председатель просто старый опытный конспиратор, он проявил осторожность и не захотел выдать незнакомым людям без распоряжения подпольного центра склад с оружием. А Бахметьев это и есть руководитель подпольного большевистского центра. Он живет на квартире у моей матери. Я с ним поддерживаю постоянную связь, мне мать передачи приносит и записки от него. Это очень глубоко законспирированный коммунист, – чуть не с восторгом произнес последние слова Рябов.

– Да уж… так глубоко, что иной раз днем с огнем не сыщешь, – пробурчал себе под нос Никулин, явно не разделявший восторгов своего младшего товарища.

Попустительством начальника тюрьмы пользовалась и охрана, среди которой наблюдалась крайне низкая дисциплина и исполнительность. В таких условиях большевики готовили восстание в тюрьме с целью захвата крепости и расположенного в ней цейхгауза, в котором хранилось оружие и боеприпасы местного гарнизона. Бахметьев с воли пытался осторожно удержать сидельцев от необдуманных действий, но тюремный бардак, вылившийся в то, что охранники несли службу крайне небрежно, часто отлучались самовольно в город… Все это провоцировало арестантов-коммунистов на восстание. Они даже разработали по примеру генеральной ленинской программы, свою программу минимум и максимум. Минимум, просто побег и рассеяться по горам, максимум – захват цейхгауза и вывоз оружия с последующей организацией партизанского отряда.

Тимофеев, которому коммунисты сразу стали безоговорочно доверять, предложил после захвата оружия идти на Риддер на соединение с его отрядом. После недолгих споров этот план отклонили, ввиду того, что идти предстояло почти сто верст и все горами. В конце концов, приняли план Беспалова, еще одного бывшего члена усть-каменогорского совдепа, содержащегося в соседней камере. Беспалов, бывший унтер-офицер, полный георгиевский кавалер, огромного роста богатырь, пользовался большим авторитетом у заключенных. Он предложил переправить оружие через Иртыш на пароме. Для этого предстояло захватить паром и подводы, довезти оружие до парома, переправиться на другой берег и уйти сначала степью, а потом, дойдя до калбинских гор укрыться там. Беспалов уверял, что хорошо знает те места, где мыл по молодости золотишко. Восстание назначили на утро понедельника тридцатого июня…

20

По кадетской привычке Володя и Роман вставали рано. Они делали зарядку и бежали на Ульбу искупаться в холодной утренней реке. Как всегда летом Ульба сильно пересохла, и Иртыша достигал поток, который можно было назвать большим ручьем, или маленькой речушкой. Потому купались ребята не в самой обмелевшей реке, а в одном из многочисленных омутов, остававшихся в пересохшей части русла в виде небольших озерцов. Утром тридцатого июня Володя и Роман прибежали на «свой» омут, начали раздеваться…

– Слышь, Ром… что это, никак в крепости стреляют? – Володя прислушивался к звукам-хлопкам, доносящимися из-за стен крепости, располагавшейся от них в саженях в двухстах, на Стрелке, месте, где Ульба впадала в Иртыш.

– Верно, стреляют. Не иначе арестанты забузили, и их усмиряют. Володь, пойдем глянем… Пробежимся вместо купания туда и обратно, давай кто вперед до крепости, – хорошо бегавший Роман хотел продемонстрировать перед другом свое преимущество в беге, потому как в большинстве прочих воинно-спортивных дисциплин, таких как стрельба, гимнастика, фехтование или верховая езда, он ему уступал.

Друзья добежали до крепости, спрятались в кустах, окаймляющих русло реки. Они увидели как множество арестантов с винтовками в руках заставляют скопившихся в очереди у парома возчиков на телегах, видимо возвращающихся с воскресной ярмарки… Так вот, арестанты нещадно колотя вопящих возчиков прикладами, заставляли их разворачивать телеги и ехать в крепость.

– Что же это?… Они же, никак, охрану разоружили… Чего ж они не бегут, а подводы в крепость гонят? – недоуменно, сам себе задавал вопрос Роман.

– В крепости же цейхгауз, там оружие и патроны, они его вывезти хотят! – догадался Володя.– Бежим к твоему отцу, расскажем, что в крепости бунт… быстрее!

Отец Романа, хорунжий на льготе, являлся одним из командиров самоохраной сотни Усть-Каменогорской станицы. Когда прибежали ребята, его уже оповестили, и он поспешил собирать свой самоохранный взвод. Жене он наказал ребят из дома не выпускать. Но мать Романа, узнав о восстании в тюрьме, так перепугалась, что бухнулась на колени перед иконами и принялась истово молиться.

– Оружие в доме есть? – спросил друга Володя.

– Туда побежим? – не то спросил, не то констатировал само-собой разумеющееся Роман.

– Конечно, но без оружия, как в прошлом году с цигелями, там делать нечего, – в глазах Володи светился азарт. – Ну, так как с оружием?

– Есть… три винтовки и патроны там же в чулане под замком. Отец их на всякий случай принес.

– Ключи где?

– У отца, он их никому не отдает.

– Лом давай, сшибем замок, – ни чуть не колебался Володя.

– Ох, отец мне таких плетей выпишет, – вроде бы заныл Роман, но с готовностью подчинился командам друга.

– Ребята сбили замок, схватили винтовки, напихали в мешок патронов и выбежали на улицу. Бившая в это время поклоны в горнице мать Романа лишь успела вскрикнуть им вслед:

– Ребятки, милые… куда же вы?!… Рома, сынок, вернись… отец не велел!!…

По улице, по направлению к крепости уже бежало немало народу. По маленькому городку мгновенно разнеслось – арестанты захватили тюрьму. Бежали в основном зеваки, поглазеть «на пожар», но были и с оружием. «Зрители» инстинктивно сторонились тех, вооруженных, и они как-то самопроизвольно образовали отдельную группу. Рослый вахмистр, явно уже вышедший даже из третьеочередного возраста, в шароварах с лампасами, гимнастерке с погонами, но без ремня и фуражки, с винтовкой в руке, крутил головой направо-налево, увидел бегущих ребят, держащих с двух сторон туго набитый мешок, закричал им:

– Эй, вы, юнкерья, что там у вас в мешке… патроны?!… Много!?… Да не бегите вы, как пришпоренные… стой, охолонитесь, дайте патрон, а то у меня всего одна обойма.

Ребята остановились, сыпанули горсти патронов в подставленный карман вахмистра, тут подбежали другие, одетые кто во что, разновозрастные люди, в основном мещане.

– Стой братцы, не гоже нам, вот так, всяк по своему в бой идти. Кажись, я тут самый старший по званию… Слушай мою команду: взвод становись! Юнкерья, вы будете заведовать боепитанием, раз у вас с патронами богато. Разберись по два, шагом марш!… Бегоом маршь! – командовал вахмистр.

Ребята гордые от того, что их кадетские фуражки вахмистр принял за юнкерские, с готовностью встали в строй, и разношерстная колонна, состоящая из мещан, казаков, таких же как они, прибывших на каникулы учащихся реальных и коммерческих училищ, уже строем, организованно бежали к крепости. Вахмистр, явно довольный тем, что оказался во главе этого спонтанного воинского подразделения, без умолку балагурил, разговаривая с кем-то из своих знакомых в строю:

– Веришь Тимоха, вчера домой в лос пьяный пришел, баба обиделась, до себя не допустила, ну я то когда такой не буяню, я тихо в сенях лег, думаю, просплюсь с утра приласкаю, чтобы не лаялась. Я всегда так делаю. Просыпаюсь утром, чтобы, значит, в избу к бабе идти, а тут орут, варнаки в тюрьме бузуют, я во, гимнастерку с шароварами одел, а боле не нашел ничего, ни фуражки ни ремня, куда положил, хоть убей не помню…

Когда, так называемый, взвод по высокому берегу Ульбы добежал до крепости, оттуда уже выезжали первые подводы, в которые были в беспорядке навалены винтовки с торчащими во все стороны стволами и прикладами. Телегами управляли возницы-крестьяне, приехавшие из окрестных деревень на базар, а рядом с ними вооруженные арестанты.

– Ах, ты, что деется… цейхгауз грабанули варначье! Слушай мою команду! Сигайте с берега вниз, наверх не вылезать! Обогнать и занять позицию у тех вона кустов, не пропустить подводы к парому! – скомандовал вахмистр.

По сухому руслу обмелевшей Ульбы два десятка стихийных добровольцев бегом продвинулись на сто – сто двадцать саженей, незамеченные обогнали тяжело груженые подводы, и заняли позицию на берегу, используя крутой обрыв к руслу в качестве прикрытия.

– Стой, поворачивай назад, или открываем огонь! – закричал вахмистр, едва первая подвода оказалась напротив залегшего взвода. Арестанты тут же ответили беспорядочной стрельбой.

– Огонь! Подраньте переднюю лошадь!

Взвод дал нестройный залп. В ответ с подвод раздались истошные бабьи вопли. На некоторых подводах вместе с возчиками ехали и их жены с детьми.

– В баб не целить… варнаков бей, в лоб их, в нутро, попусту не стрелять, патроны беречь! – чувствовалось, что вахмистр опытный фронтовик и в перестрелке толк знал.

Возчики, их дети и жены, осознав, что если и дальше они будут держаться за свои подводы и лошадей, это запросто может им стоить жизни, пососкакивали и побежали прочь, подальше от свистящих пуль. Арестанты, спрятавшись за телегами, начали отстреливаться, но в телеги были запряжены не приученные к стрельбе строевые казачьи кони, а обыкновенные крестьянские лошади, и они, обезумев от страха, стали растягивать телеги кто куда, одни проскочили вперед, другие повернули в сторону, третьи, оборвав постромки, умчались без них. Арестанты растерялись, кто-то отстреливался, кто-то побежал в поле, кто-то повернул назад в крепость. Именно бегущих добровольцы в первую очередь и подстреливали.

До крепости все же добежали некоторые из арестантов, сопровождавших подводы с оружием, крича, что беляки перерезали дорогу к парому… Первый сбой во вроде бы детально продуманном плане восстания не сулил ничего хорошего. Руководители восстания очень рассчитывали, что мирный обывательский ритм жизни в городе, настолько негативно сказался на боеготовности белых, что они ни собраться быстро не смогут, ни тем более согласованно действовать. Но то, что белые окажутся так быстро между крепостью и паромом, то есть сразу фактически у них в тылу, этого восставшие никак не могли ожидать…

А так все хорошо начиналось. В одной из камер спровоцировали драку, охранники открыли дверь и зашли туда. Их оглушили, связали, забрали оружие и ключи, открыли все камеры. Часть конвоиров была в сомоволке, остальные не оказали сопротивления, только часовые стоявшие у цейхгауза открыли огонь, их пришлось пристрелить. Оружие и боеприпасы оказались в руках у восставших. Затем выслали вооруженную группу в двадцать человек под командой Никулина и захватили паром, потом под угрозой расстрела погнали в крепость скопившихся на берегу в ожидании переправы возчиков с телегами… И вот, на тебе…

Известие о том, что их отрезали от переправы, произвело на восставших ошеломляющее впечатление. Арестанты самостоятельно, не слушая новоявленных командиров, стали бросать позиции на крепостном валу и бежать в сторону парома. Бежали большой неуправляемой толпой, некоторые даже без оружия. Восставшим достались хранящиеся в цейхгаузе берданки, то есть однозарядные винтовки с дальностью стрельбы не более ста саженей. У большинства залегших на берегу добровольцев имелись привезенные с фронта трехлинейки, которые заряжались обоймами из пяти патронов с убойной дальностью почти на версту. Трехлинейки были и у Володи с Романом. По безалаберно бегущей по дороге толпе стрелять можно было почти не целясь, да и далеко не все из арестантов служили в армии, прошли фронт, и имели понятие, что такое рассыпной строй. Там было много агитаторов, и простых крестьян, попавших в тюрьму за уклонение от мобилизации и сочувствие советской власти…

Почти каждый выстрел находил цель. Потеряв до сорока человек, толпа отхлынула назад. Беспалов пытался командовать, но его не слушали. Рябов не знал что делать, одно дело агитировать против царя и буржуев, другое командовать в бою… а он тоже никогда не служил в армии… Тимофеев? Тимофеев сразу, как только узнал, что их отрезали от парома, понял – это каюк. Сообразил он и что руководить этой толпой невозможно, а раз так, то надо выбираться из крепости как можно скорее и в одиночку. Он взял не винтовку, а наган из кобуры командовавшего охраной цейхгауза подхорунжего. Сунув его себе за пазуху, он незаметно выскользнул из крепости, но побежал не вместе со всеми к парому, а к берегу Ульбы, и спрятался в кустах густо растущих на склоне ее высокого берега.

Как и рассчитывали в своих планах руководители восставших, объединенные силы гарнизона в составе сотни 3-го казачьего полка, комендантской команды анненковцев и самоохраной сотни усть-каменогорской станицы, выступили только где-то через два часа после начала восстания. Понеся большие потери при попытке прорваться к парому, восставшие заметались. Большинство по-прежнему стремились к Иртышу, но уже не перерезанной короткой дорогой к парому, а длинной через возделанные земельные наделы, принадлежавшие горожанам. Группа во главе с Никулиным, захватившая паром, поняв, что обоза с оружием и прочих арестантов ждать нет смысла, поспешила переправиться на другой берег. Здесь они сразу были пленены казаками самоохраной сотни Новоустькаменогорского поселка, располагавшегося на левом берегу несколько ниже по течению, которые были оповещены по телеграфу и поспешили к месту паромной переправы. Спешили на помощь городскому гарнизону и самоохранные сотни с хутора Защита и из близлежащей к городу на правом берегу станицы Уваровской. Все эти подразделения поступали в распоряжение атамана 3-го отдела Сибирского казачьего войска, войскового старшины Ляпина, который и возглавил подавление восстания в тюрьме.

Когда основные силы белых подошли к крепости, организованное сопротивление оказала только небольшая группа восставших, человек тридцать, в основном члены совдепов и активисты из бывших членов городских, поселковых и сельских советов. Большинство из них тут же погибли в ходе скоротечного штурма крепости. Те, кто пытался спастись бегством через поля, настигались и рубились конными казаками. Кому посчастливилось достичь Иртыша… Они либо тонули в еще холодной в это время воде, а если все же переплывали реку, на левом берегу их встречали разъезды новоустькаменогорских казаков.

Большая часть арестантов из местных пыталась спастись в другом направлении, они кинулись к Ульбе, чтобы преодолев по мелководью ее русло, скрыться в заульбинской деревне Долгой. Их расстреливали с высокого берега. Обе стороны русла Ульбы устлали трупы. Казаки спустились вниз и достреливали раненых. Сюда же поспешили и родственники арестантов и просто зеваки. Женщины… матери, жены, сестры метались меж телами, пытаясь отыскать своих. То там, то там слышался женский вой. Это находили своего, если раненого, пытались спасти, спрятать, оттащить, но казаки не давали этого делать, женщин отгоняли прикладами, и тут же на их глазах добивали… сына, мужа, брата. Одна небольшого роста женщина, прикладывала невероятные усилия, пытаясь оттащить в кусты, огромных размеров неподвижное тело…

– Стой…стой сука! Куды волокешь?! – подскакал верховой казак с урядничьими лычками, и наотмашь ударил женщину плетью.

Платье лопнуло у нее на спине, но она не бросила своей ноши.

– Позвольте… ваше благородие… это брат мой, он ранен, я его домой! Пожалейте, он у меня георгиевский кавалер… позвольте! – обратилась она уже к подъезжавшему подъесаулу.

Подъесаул движением руки остановил урядника.

– А ну-ка, поглядим, что это за еруслан такой… здоровый уж больно. – Он наклонился с седла и вгляделся в лицо окровавленного, лежащего в беспамятстве великана. – Да это же Беспалов, комиссар… кончай его?!

Урядник соскочил с седла, оттолкнул женщину и несколько раз выстрелил из нагана в лежащего без сознания человека.

Войсковой старшина Ляпин возглавил управление третьего отдела в августе прошлого года, после того, как на четвертом круге Сибирского казачьего войска приняли решение, что на посты атаманов, как всего войска, так и отделов могут быть назначены только офицеры, происходящие из сибирского казачества. В связи с этим прежнего атамана генерала Веденина, по происхождению дворянина, был переместили на должность коменданта города, ну а его, Ляпина, утвердили отдельским атаманом. И по чину и по опыту он явно не соответствовал должности, и естественно жаждал хоть как-то отличиться, доказать, что не случайно «взлетел» на генеральскую должность. И вот такой случай представился… После боя войсковой старшина Ляпин лично выразил свою признательность бойцам, перерезавшим восставшим путь из крепости к парому. Подскакав к расположившимся на отбитых возах с оружием добровольцам, Ляпин с воодушевлением спросил:

– Кто у вас старший, молодцы?!

– Господин вахмистр, вас спрашивают! – закричал Володя в сторону близлежащих кустов, куда пошел облегчиться их временный командир.

– Кому это я там так распонадобился, и п… сходить некогда!? – вахмистр по прежнему без ремня с трудом выбрался из кустов. Но, узрев атамана отдела, тут же встрепенулся, подтянул шаровары, пробежав несколько саженей бегом и, насколько позволяло его не полная форма, молодцевато подошел и, глядя снизу вверх, на восседавшего на коне атамана, доложил:

– Господин войсковой старшина, вахмистр 9-го сибирского казачьего полка Савелий Дронов… сейчас, значится, нахожусь на льготе…

– Ты командовал этими людьми, – атаман ногайкой обвел повскакивавший с повозок разношерстный взвод.

– Так точно, я. Как оказамшийся самый старший, значит, по званию.

– Молодец… и все молодцы! Предотвратили хищение отдельского оружия и бегство опаснейших преступников. От имени командования отдела тебе вахмистр объявляю благодарность. – Тон атамана сначала отческий, теперь стал официальным. – Кто из твоих людей наиболее отличившиеся?

– Так это ж… да все тут… разве что, вот тут двое юнкерей, да оне. Оне и стреляли будь здоров, человек двадцать варнаков уложили и патронов с собой много приволокли. Да, ежели бы не они, мы бы вряд ли этих варнаков удержали, патронов то у нас рази, что по десятку на брата было, а у их цельный мешок. А с патронами то чего, с патронами мы их тут наколотили… Ляпин пригляделся к «юнкерям», смущенно выслушивающими похвалы в свой адрес: