- У нас в городе с таким именем - никуда! - подтвердила тетя Груша.

- Но я слышала, что скоро и в деревнях перестанут называть детей такими странными именами. Их просто запретят...

- А имя Леля не запретят? - испугалась я. - Оставят?

- Оставят,- успокоила меня тетя Груша.

И Натка подтвердила:

- Оставят...

И она подняла глаза и оглядела комнату, и следом за ней ком-нату оглядела тетя Груша. Я подумала, что сейчас снова начнется полет бабочек: черная бабочка будет преследовать коричневую, а коричневая легко закружится под потолком; тогда черная бросит пресле-дование и весело пересядет на мячик, а коричневая заскользит по зеркальной трещине. Но вместо этого увидела грустные глаза Нат-ки и внимательные, готовые к печали глаза тети Груши.

- Та девочка Домна была круглая сирота, - продолжила Натка рассказ.

- Сирота... - повторила за ней тетя Груша и придвинулась поближе, чтобы не пропустить ни слова.

- Она жила у своей крестной Евы Степановны. Ева Степановна очень добрая женщина и очень богатая. У нее большой огород, свиньи, курочки. Да вот только Домна совсем ей не помогала, бегала по деревне все дни напролет. Я ей: "Ты куда, Домнушка, бежишь?", а она мне: "За ветерком!" А ведь ей уже тринадцатый год. Но ее в деревне не обижают, боятся Евы Степановны... А Домна ни обедать, ни ужинать домой не приходит. Только ночевать. Все зовут ее: "Домнушка, иди покушай!", а она не идет. Она мою Аленку полюбила и у нее одной пищу принимала, да все просила, чтобы та кормила ее из рук раз-ламывала хлеб на кусочки и на ладони протягивала ей...

- Та Домна совсем никуда, - подтверждала мне Аленка, - худая, лицо в рябушках, росту вот такого, - и Аленка присела на корточки и стала ниже меня. - А ножки у нее еще тоньше, чем у тебя, - и она потрогала меня за коленку, - вот прямо как мои пальцы у нее ножки. А глазки круглые, синенькие... Василечки!

Дядя Кирша громко захлопнул альбом с фотографиями и пальцами забарабанил по подоконнику, выбивая какую-то мелодию.

Но Натка не обратила внимания:

- И вот раз бегали они вместе с Аленкой по деревне и забе-жали в поле. Домна споткнулась, упала и выткнула соломинкой глаз. Она заплакала, закричала и потеряла сознание. Аленка выбе-жала на дорогу, чтобы позвать людей, - но никого нет. Тогда она вернулась назад и видит: Домна пришла в себя и уже не кричит и не плачет, а только сидит на земле, и сверху на нее льется голу-бой ласковый свет, а по щеке бежит струйка крови...

- Все так! - перебила Аленка и уперлась руками в бока. - Синий свет льется, ветерок затих, все травки встали навытяжку, и Домнушка не кричит. Я ее зову, а она не слышит, я ей руку на плечо положила, а она не оборачивается. Но я вижу, что она с кем-то говорит, а слов не понимаю...

- Я буду рассказывать! - замахала на нее Натка.

Аленка загрустила.

А я попыталась ее утешить:

- Возьми конфетку, - и придвинула к ней коробку.

Аленка взяла золотую звездочку и серебряный самолет и опустила в кармашек на юбке.

- А Домна рассказывала потом, что видела голубой свет, голубой, глубинный цвет неба и огненную лестницу, по которой спускалась Божья Матерь в длинном хитоне, - напевно говорила Натка, раскачиваясь в такт словам. - По всему хитону были раз-бросаны звезды, на голове была корона, а вокруг Ее головы сиял венец Славы. Грудь Ее была открыта и вся в ранах, а из ран бежала кровь. Она остановилась на шестой ступени снизу и благо-словила Домну обеими руками, а потом с выражением глубокой грусти склонила голову и стала подниматься обратно на небо. Когда свет погас, Домна очнулась, признала Аленку и снова стала чувствительной к боли. Она заплакала и стала растирать кровь на лице. Но тут пря-мо посреди поля их нашли люди, взяли Домнушку на руки, посадили в грузовик и отвезли в больницу. А в больнице она впала в летар-гический сон и проспала ровно двадцать четыре дня. Но мы с Аленкой не дождались, когда она проснется, мы уехали в город...

Дядя Кирша стоял спиной к Натке и смотрел в окно. Я видела, как напряглось его лицо и мышцы на тонкой дряблой шее. Я знала, что он волнуется вовсе не из-за Наткиного рассказа. Подростки с ножич-ками выстроились под нашим окном. Они низко кланялись дяде Кирше и называли его Князь. Он долго смотрел на них, потом не выдержал и показал им слабый, но тяжелый кулак на тонком запястье. Под-ростки захохотали и отошли.

А тем временем Натка продолжала:

- И вот мы приезжаем на следующий год, а мама еще с поро-га мне говорит: "Тут про вас Ева Степановна каждый день спрашивает!" Не успела сказать, как сама Ева Степановна к нам пришла, увидела нас, взяла Аленку за руку и просит: "Отпустите ее к Домнушке пря-мо сейчас. Она ведь у меня совсем уже не бегает по деревне, а только сидит у окошечка, плачет и спрашивает Аленку, и еще молит, чтобы ее в Киев Святым мощам поклониться повезли, только кто же ее та-кую возьмет..." Аленка пошла с Евой Степановной, как она просила...

- Да, я пошла, - взволнованно начала Аленка. - Мы идем с ней, идем...

- Оставь! - махнула рукой Натка. - Я сама буду говорить.

Аленка снова опечалилась и грустно взяла серебряный пароход из раскрытой коробки.

- Я осталась вдвоем с мамой, - сказала Натка. - Сидим мы с ней, сидим, а моей Аленки нет час, другой, третий... Тогда я собралась и пошла к Еве Степановне. Вхожу к ним - Аленка сидит на полу возле Домнушки, положила голову ей на колени, а Домнушка гладит ее по волосам, а у самой - черная повязка через все лицо закрывает проколотый глаз, и личико все такое юное, так и светится.

- И рябушек совсем нет, - вставила Аленка. - Одни рыженькие веснушки и глаз-василек...

Натка сердито взглянула на Аленку. Аленка потупилась.

- А сама Ева Степановна читает им по тетрадке то, что Домне открылось во сне, в двадцать четыре дня. Домна слушает и кивает, так, мол, и так, потому что все записано с ее слов...

- Наточка, - робко вставила тетя Груша, - у тебя есть эта тетрадь? - и взяла полную руку Натки в золотых перстнях.

Натка мягко высвободила руку, открыла свой черный порт

фель и достала школьную тетрадь с таблицей умножения на корке.

- Все записано с ее слов прямо в больнице, - сказала Натка, - потому что сама Домна Чмелева никогда не училась в школе и не умела писать. "Скоро я заметила вдали город, - начала она сбива-ющимся голосом. - Он был без конца в ширину и длину. Ворота были из жемчуга и других драгоценных камней. На правой створке ворот изображен был архангел Михаил, на левой - Гавриил. В этом городе улицы устланы мрамором с разнообразным узором (крестом, букетом). Дома украшены иконами, а между домами - множество церквей. Я сразу же пошла к часовне, и как вошла, увидела Великомученицу - икону Скорбящей Божьей Матери. Часовня внутри сияла и благоухала. И увидела я перед иконой подсвечник дивной красоты, на нем горели свечи различным светом: голубым, зеленым, золотистым и белым... И тогда один из архангелов сказал мне..."

Дядя Кирша усмехнулся и пошел на кухню:

- У нас в гимназии был Закон Божий, - небрежно бро-сил он через плечо. - Мы сидели в классах и целыми днями читали сказки про Царствие Небесное. А потом после уроков ехали на вело-сипедах домой вниз по бульварам... Какое было время!

- Но ведь есть еще и ад! - твердо сказала Натка и пронзительно посмотрела на него.

- Постой, Кирилл! - приказала тетя Груша.

Дядя Кирша замер вполоборота в дверях кухни.

- "Тут я увидела толпу, - дрожащим голосом прочитала Натка. - Народ валит толпой, а за ним множество бесов всякого рода: гор-батые, высокие, с ушами как у свиней, с коровьими рогами. Они приближались к воротам, над которыми стояла надпись: "Капище всех грехов". Мало кто избавляется от этого капища. Только молитвами великих духовников и благочестивых родителей можно избавиться от него. Издали увидела я раскаленные докрасна двери и услышала го-лоса: "Не к нам ли душу ведут?" И в пламени разглядела я железные балки с цепями. На цепях висели женщины и мужчины. У женщин между ребер торчали младенцы с обугленными головками, а у мужчин из-под каждого ребра выглядывали змеи.

Я спросила: "За какие грехи они так страдают?"

Мне ответили: "Это блудники и прелюбодеи! Змей - это грех, а младенец вытравленный плод!""

- Что ад? - страшно закричал нам дядя Кирша, перебив Наткино чтение. Где доказательства, что он существует?

- Подожди, Кирилл, ты их получишь, - мрачно ответила тетя Груша.

Дядя Кирша ушел на кухню и стал насвистывать какую-то ста-рую мелодию, под которую я никак не могла подобрать слова.

И тут же в ответ прямо у нас под окном подростки тонко и жалобно запели дребезжащую дворовую песню...

Мы вышли на улицу. Тетя Груша держала меня за руку и сводила с крыльца.

- Раз, - отсчитывала она ступеньки, - два...

- Четыре, - подхватила я.

- Нет, - поправила тетя Груша. - Три...

Я хотела поправиться вслед за ней, но во дворе увидела Вовку. Он сидел в песочнице и лопаткой раскапывал подкоп. Его бабушка сидела на лавке под грибком и пристально наблюдала за ним. Я вырвалась от тети Груши, подбежала к Вовке со спины и в ухо крикнула: "Гав!" От испуга и неожиданности его бабка под грибком вздрогнула и поднялась со скамейки, а Вовка обрадовался мне и закивал.

- У тебя не бабушка, а бабка, - прошептала я ему на ухо.

- Ты что! - расстроился он. - Так нельзя!

- Можно, можно... - улыбнулась я.

- А кто тогда у тебя? - обиженно спросил Вовка.

- А у меня тетя Груша!

Я обернулась: тетя Груша торопливо и тяжело шла к скамейке под грибком. Я взяла лопатку и стала рыть подкоп с другой стороны.

- Где твои брови, Вовка? - спросила я, отрываясь от работы.

- Что? - не понял он и потрогал нос и переносицу.

- Где твои брови? - повторила я.

- Да чего там! - махнул он рукой и подставил мне свое лицо.

Глаза у него были полукруглые, остро-синие, в твердых загну-тых ресницах. Над глазами шли соломенные полоски бровей.

- Теперь мне все понятно, - кивнула я и погладила его по лицу.

Ветер раскачал деревья, перевернул их листья светлой изнанкой кверху и песком засыпал Вовке глаза. Его глаза тут же закрылись, и по щекам побежали широкие дорожки слез.

- В чем дело, не понимаю! - тряхнул головой Вовка.

И его глаза раскрылись. Они были заполнены слезами, и на дне плавали черные дрожащие зрачки.

Тогда ветер раздвинул кусты палисадника и на мгновение в расщелине показалась автобусная остановка. На остановке мелькнула Натка. Ее широкий плащ был расстегнут. Из-под плаща виднелось крас-ное блестящее платье... Потом кусты сомкнулись, и остановка вместе с Наткой исчезла. "Не может этого быть! - подумала я. - Натка с Аленкой только что были у нас и рассказывали про одноглазую девочку. Куда она дела Аленку? И откуда на ней взялось это крас-ное платье?" И тогда ветер снова раздвинул кусты палисадника уже прямо перед нами с Вовкой. В просвет между кустами мы увидели раскрытое окно "Перелетных работ". На подоконнике стояла ваза из зеленого стекла с узким горлышком. Из горлышка торчала широкая хризантема на тоненькой гнутой ножке с ост

рым, в рыжих пятнах, листом. Вовка вскрикнул и шагнул в просвет между кустами, я шагнула сле-дом, и ветки сомкнулись за нами. Последнее, что я услышала, был испуганный вопрос тети Груши:

- Где дети?

И сонный, ленивый ответ Вовкиной бабушки:

- Они там... играют... под деревьями...

Но когда я обернулась на их голоса, то увидела перед собой только стену зеленых дрожащих листьев...

Оконные створки "Перелетных работ" раскачивались над нами. Мы с Вовкой запрокинули головы, чтобы посмотреть: под потолком тянулся коричневый кантик обоев, посередине потолка на длинном золотистом шнуре висел желтый абажур. Вдоль всего дома шел низкий кирпичный пристенок, и когда мы на него забрались, то подоконник "Перелетных работ" оказался как раз перед нашими глазами, поэто-му мы увидели, что происходит в комнате. В боковой стене оказались две двери. Одна дверь была полуоткрыта и вела в коридор. В кори-доре виднелись черные обои с зелеными ромбиками. Другая дверь была заперта. Между этими дверями находилась тумбочка с малень-ким серебряным замком на дверце. Из дверцы торчал ключ. Над тумбочкой висело зеркало, отражавшее ровные доски паркета, кар-тину на противоположной стене и подоконник с мордастой хризан-темой в зеленой вазочке. Под зеркалом на тумбочке стоял черный плоский ящик. Вовка осматривал комнату и поводил носом, как принюхивался.

- Что ты вынюхиваешь? - спросила я.

- Ждут гостей... - и Вовка указал на круглый стол посреди комнаты.

Стол был накрыт. На подносе стоял маленький зеленый кофей-ник с вертикальными золотыми полосками и две таких же зеленых чашки. Стояла вазочка с вареньем и вазочка с конфетами. Над ва-зочкой в вареньем, тихо жужжа, кружилась муха. Я думала, что если она сядет на край, то еще ничего, а вот если завязнет...

Я принюхалась вслед за Вовкой и почувствовала крепкий, горьковатый запах кофе. Он смешивался с горьковатым запахом хри-зантемы и от этого казался особенно притягательным...

Неожиданно запертая дверь в стене отворилась, мы с Вовкой при-гнулись и затихли, чтобы нас не заметили. Мы слышали, что по комнате кто-то ходит и вздыхает, потом вздохи превратились в пос-вистывание, а свист выстроился в мелодию, в ту самую мелодию, которую только что на кухне напевал дядя Кирша.

Когда я снова заглянула в комнату, то увидела, что вокруг стола расхаживает старик, назвавший тетю Грушу - Грушенькой. Сейчас он ходил, низко опустив голову, и ножом срезал с яблока кожуру. Кожура свисала крученой змейкой. Вовка захихикал и тол-кнул меня в бок, и я уже собиралась ему ответить, как вдруг старик отложил яблоко на край стола - кожура так и осталась висеть - и поверх наших голов посмотрел в окно. Мы испугались и затихли. Он уже сделал шаг по направлению к подоконнику, но почему-то остановился на полпути и приложил ладони к щекам, как будто бы вдруг надумал умыться воздухом. Он поморщился - ему что-то не понравилось - и направился к зеркалу. Он снял пиджак, затем снял рубашку, и когда он освобождал руки из рукавов, на манжетах звонко и зло блеснули запонки. Вовка снова хотел засмеяться, но я прикрыла ему рот ладонью, и он тотчас сделал строгое лицо.

Я думала, что под рубашкой окажется вытянутая желтоватая майка, точь-в-точь как у дяди Кирши, но вместо майки я увидела его дряблую спину с торчащими лопатками. Я знала, что его лопатки вот-вот должны были выпустить крылья, но сейчас на крылья не бы-ло даже и намека. Старик достал из тумбочки бритву и что-то отре-зал у себя на щеках, потом вслед за бритвой он достал духи и по-брызгал себе на шею. Из коридора донесся звонок, но он не пошел открывать, он вальяжно крикнул: "Войдите!" - и набросил на плечи рубашку.

На пороге показалась библиотекарь. Она прижимала к груди стопку журналов.

- Удивительно! - сказала она, оглядела старика и прошла в комнату.

Старик смутился и торопливо застегнул рубашку. Библиотекарь придирчиво оглядела стол и сказала:

- Вы кого-то ждете!

- Возможно... - кивнул старик.

Библиотекарь прищурилась под очками и бросила на стол пачку журналов.

- И кого же вы ждете? - недовольно поинтересовалась она.

- Одну особу, - ответил старик, надевая пиджак.

- Это молодая особа? - настаивала библиотекарь.

- Возможно... - повторил старик.

- Вы понимаете, - сказала библиотекарь, - мне нет никакого дела до того, кто эта особа...

Старик кивнул:

- Я всегда ценил ваш такт...

- Я просто принесла заказ и хотела бы, чтобы он был готов как можно скорее!

- И это возможно! - и старик пролистал журналы. - Я вижу, здесь совсем немного работы.

Библиотекарь кивнула и, скрестив ноги, присела на краешек стола.

- Не боитесь сквозняков? - миролюбиво спросила она и ука-зала на окно. - Все-таки осень...

Я держалась за подоконник, и от напряжения мои руки затекли. Я заерзала, и тогда мордастая хризантема выронила лепесток, и он упал мне на пальцы.

- Я закаленный, - сухо ответил старик.