Помоги проекту - поделись книгой:
ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛОШАДЬ
Рисунки К. РОТОВА
© Издательство ЦК КПСС «Правда».
Библиотека Крокодила. 1991
КОСТЯ РОТОВ
Помню, кто-то в свое время назвал Константина Ротова Моцартом от карикатуры. С такой волшебной легкостью, виртуозным изяществом создавал он свои рисунки, так жизнерадостно, увлеченно и щедро отдавал он людям свое веселое, доброе творчество. Но при этом среди нас, его товарищей по искусству, не было, уверен, ни одного завистливого Сальери — мы искренне любили милого, скромного, обаятельного Костю, искренне восхищались его удивительным талантом одного из самых ярких, чудесных мастеров юмористической графики.
Ну, а что, собственно говоря, знают об этом замечательном художнике сегодняшние читатели «Крокодила»? Что знают они о его жизни и судьбе, о выпавших на его долю тяжелых испытаниях, через которые он прошел мужественно и достойно, не потеряв веры в торжество добра над злом, сумев сохранить творческие силы и неистребимую любовь к искусству? Думаю, немного. Вот почему так своевременна, а может быть, и чуть-чуть задержалась с выходом в свет настоящая книжка, тем более что она представляет, на мой взгляд, нечто гораздо большее, чем просто интересную и увлекательную биографическую повесть. Издание ее — это выполнение святого долга (нисколько не боюсь этих громких слов) перед памятью крокодильца старшего поколения, неутомимо и беззаветно служившего народу своим искусством. В самом деле, разве было бы справедливо и нравственно, если бы никто не рассказал о том, как жизнь хорошего человека, вдохновенно трудившегося на радость людям, была вдруг жестоко, грубо и бессмысленно сломана?
Мне хочется здесь упомянуть и о том, что веселые ротовские рисунки появлялись в журналах и газетах, на страницах детских книжек во времена совсем невеселые, в те тридцатые годы, когда миллионы людей были охвачены леденящим страхом и зловещей неуверенностью в завтрашнем дне. И все же они с удовольствием рассматривали карикатуры, шаржи и иллюстрации Ротова, улыбались, смеялись, как-то отвлекались от тяжких дум и тревог. И как тут не вспомнить девиз знаменитых болгарских фестивалей сатиры и юмора в Габрове: «Человечество уцелело, потому что смеялось». В этом изречении есть, несомненно, большая правда. Ведь СМЕХ — это великая жизненная сила. Однако случилось, к сожалению, так, что уцелели далеко не все, кто смеялся. Не уцелел, увы, и сам Ротов.
ИЗ АВТОБИОГРАФИИ РОГОВА К. И
1902 год. Родился в г. Ростове-на-Дону в семье донского казака… Любовь к рисованию у меня развилась рано и прочно укрепилась в художественном училище.
1916 год. Задолго до окончания этого училища первые мои карикатуры были напечатаны в петроградском журнале «Бич», куда, желая сделать мне приятнее, отец в 1916 году послал их без моего ведома. С этого момента, считаю, началась моя постоянная работа в печати.
До установления Советской власти на Дону мои рисунки печатались в журнале «Донская волна» и газете «Ростовская речь».
1920 год. С первых же дней установления Советской власти начал работать в Дон-РОСТА, Политпросвете и ростовском отделении Госиздата…
В 1921–1922 годах получил в Москве первый серьезный заказ на иллюстрирование сказок Андерсена и братьев Гримм.
В 1922–1923 годах начал работать в журнале «Крокодил» и постоянно в нем печатался до 1940 года. За этот период был сотрудником многих журналов и газет. Сейчас мне трудно вспомнить все названия изданий, но вот приблизительный их перечень.* «Правда», «Рабочая газета», «Смехач», «30 дней», «Лапоть» и др.
С 1920 по 1940 год проиллюстрировал много книг. Вот только часть из них: сказки Андерсена, сказки братьев Гримм, сказки Салтыкова-Щедрина. Книги советских писателей: К. Чуковского, С. Михалкова, А. Барто, И. Ильфа и Е. Петрова, В. Катаева, И. Уткина и др. Работал и над оформлением театральных постановок.
В 1939 году по моему эскизу делалось панно для советского павильона на Нью-Йоркской выставке…
В 1940 году был арестован по ордеру Берии и пробыл в ИТЛ до 4 января 1948 года. По возвращении я начал работать над иллюстрациями к роману А. Франса «Современная история», над детской книгой С. Михалкова «Дядя Степа» и над сказками Пушкина. Завершить начатое не удалось, так как без предъявления каких-либо обвинений был отправлен на бессрочное поселение в С.-Енисейск.
В 1954 году решением Военной коллегии Верховного суда СССР был от ссылки освобожден и полностью реабилитирован…
6 января 1959 года Константина Павловича Ротова не стало…
ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЛОШАДЬ
Гай Светоний Транквилл, рассказывая о жизни Божественного Августа, римского императора, говорил: «Обрисовав его жизнь в общих чертах, я остановлюсь теперь на подробностях, но не в последовательности времени, а в последовательности предметов, чтобы можно было их представить нагляднее и понятнее».
Жизнь Константина Павловича Ротова в общих чертах обрисована в его автобиографии, и я могу перейти к подробностям. Я расскажу о нем все, что знаю. Что видел сам, что рассказал мне Константин Павлович и что рассказали те, кто его знал.
Мне позвонил Виталий Стацинский из «Веселых картинок»:
— С тобой хочет познакомиться Ротов.
Я ответил длительной паузой. Просто, как сказал классик, «в зобу дыханье сперло». Со мной хочет познакомиться сам Ротов! Ротов, рисунки которого я знаю с детства. Вырезал их из «Крокодила» и других журналов.
На другой день я познакомился с Константином Павловичем.
— Мы с твоим папой знакомы были давно, — сказал Константин Павлович. — По Союзу художников. А вот подружились в Северо-Енисейске. В ссылке. А до того по 8 лет провели в лагерях. Правда, в разных местах. Я — в Соликамске, а папа твой — на Колыме. У нас и статья была одна и та же — пятьдесят восьмая… Папа твой работал в клубе художником. Я тоже там подвизался. Мы, как могли, старались скрасить быт ссыльнопоселенцев. Однажды украсили зал дружескими шаржами на ссыльных и даже на местных милиционеров. Я нарисовал, и папа сочинил эпиграммы. Все очень веселились. А на другой день пришел Саша, бледный и расстроенный: «Как бы нам, Костя, снова в лагерь не угодить. Разговоры идут по городу, что шаржи наши — издевательство над работниками советских органов милиции». Но, к счастью, разговоры скоро стихли и все обошлось…
Я стал бывать у Ротова. С ним было интересно! Лагерь и ссылка не убили в нем великолепное чувство юмора. Огромного интереса ко всему новому и просто мальчишеской любви ко всякой технике.
Построили новый мост в Лужниках — и Константин Павлович поехал посмотреть. Появились кухонные комбайны — и Константин Павлович немедленно приобрел. Сам возился с комбайном. Впрочем, недолго. Что-то случилось с этой замечательной машиной, и она стала расшвыривать мясной фарш по всей кухне. К великой, впрочем, радости Кисы-Муры, ротовской любимицы.
Новый фотоаппарат оказался непригодным для съемки с близкого расстояния, а Ротову, обожавшему все живое, надо было снимать и насекомых. Муравьев, к примеру. И пришлось купить другой аппарат. Более совершенный.
Любовь к животным приводила Константина Павловича в зоопарк. Он не развлекался там. Он изучал и запоминал. (Зрительная память у него была феноменальная.)
— В каждом человеке я вижу черты какого-нибудь животного, а в каждом животном — что-нибудь человечье, — говорил Ротов.
Константин Павлович начал работу над серией сатирических портретов, герои которых имели черта животных. Бюрократ — бегемота. Зазнайка — верблюда… Он сделал четыре листа. Два из них были опубликованы. Потом тогдашний редактор «Крокодила» спохватился: да разве в лице советского человека могут быть черта животного?! На том и кончилась работа над серией.
Это было в пресловутую эпоху «бесконфликтности». Тогда родилось понятие «положительная карикатура». Один «специалист» по сатирической графике сообщал в своей книге: «Положительная карикатура чрезвычайно характерна для нашей советской сатиры именно потому, что коренным образом изменилась ее роль в нашей стране». И еще: «Наряду с бичеванием всего негодного крокодильские художники не могут не отмечать на страницах журнала то радостное, светлое, героическое, чем полна жизнь».
За долгие годы, проведенные в лагере и ссылке, Константин Павлович соскучился по Москве, по москвичам… Для больших прогулок не было сил, но выход из положения он нашел. Садился в трамвай и ехал до конца маршрута. Потом назад. Потом менял маршрут. И снова туда. И снова обратно. За окном были люди, автомобили, дома. Да и в вагоне было на что посмотреть. Пассажиры постоянно менялись, а для карикатуриста это были будущие герои его рисунков. Все изменилось кругом за годы его отсутствия. И одежда, и лица, и поведение людей.
— Можешь по памяти нарисовать троллейбус? — спросил меня Константин Павлович.
— Вроде могу, — неуверенно ответил я.
— Помнишь, сколько окон в троллейбусе?
Я задумался и, почесав в затылке, сознался:
— Нет. Не помню.
Константин Павлович взял листок бумаги и остро отточенным карандашом быстро нарисовал троллейбус. И окна, и двери, колеса и прочее — все было точь-в-точь и все на месте!
— Люблю хорошие материалы для работы: бумагу, краски, кисти.. — говорил Константин Павлович. — Когда вижу чистый лист хорошей бумаги, тянет сесть за работу. И хороший карандаш тянет… Мне подарили несколько карандашей, китайских. Возьми для пробы.
— Вы думаете, это отразится на качестве моих рисунков? — пококетничал я.
— Конечно. Ведь если карандаш плохой, если крошится или попадаются в графите камушки, ты же нервничаешь, уже не получаешь от работы удовольствия. А уж это-то на качество влияет.
Карандаш китайский я храню до сих пор: Ротов подарил!
— Константин Павлович, а вы не пользуетесь стеклом с подсветкой? — Это зачем?
— Ну если что-то надо исправить. Если захотелось что-то изменить. Можно быстро перевести рисунок…
— Да нет. Я заканчиваю рисунок на том листе, на котором начал…
Я не расспрашивал Константина Павловича о пережитом, но иногда в разговоре он касался этой темы:
— Когда меня арестовали, я сказал жене, что вины за мной никакой нет. Что, конечно, во всем разберутся и я скоро вернусь домой…
Точно такую фразу я услышал от своего отца, когда его уводили. Теперь-то я знаю, что с этими словами уходили миллионы людей. Но возвращались они очень не скоро, а многие не вернулись вовсе…
Константин Павлович рассказывал:
— Следствие вел Влодзимирский. Высокий, стройный красавец. Он сажал меня перед собой. Придвигал к моему лицу настольную лампу и направлял свет мне в лицо. Мощная лампа так сильно светила и грела, что, казалось, вот-вот глаза лопнут. Потом красавец снимал с левой руки часы и надевал на правую. Он был левша. Я знал — будет бить. А он не просто бил, а пытал, да так, что и вспоминать об этом страшно, — говорил Константин Павлович. — Иногда он на сутки (!) запирал меня в маленькую камеру, скорее в шкаф. Там не то что лечь, сидеть было нельзя. Только стоять. Сутки… Одно время держал меня в одиночной камере. Для меня это тоже было пыткой. Я очень тяжело переносил одиночество. Чтобы не сойти с ума, я рисовал. Маленьким обмылочком — на брюках. Рисовал, стирал нарисованное и снова рисовал…
— Я человек не злой, — говорил Константин Павлович, — но этому красавцу я желал смерти. И Бог услышал мои молитвы. Вслед за Берией, в числе других, был расстрелян и мой следователь… Однажды в камеру мне принесли чистую рубашку и приказали надеть. Через некоторое время повели куда-то. Привели в большой кабинет. Огромный письменный стол. Красивые массивные кресла. Один из ящиков стола выдвинут. В нем видны резиновая дубинка и пистолет. Неожиданно открылась дверь, которую я сначала не заметил, из нее появился Берия. Он долго рассматривал меня. Потом спросил: «Почему вы не в партии?..» — и, не дожидаясь ответа, ушел. Видно, наркому любопытно было взглянуть на карикатуриста — «врага народа», ордер на арест которого он собственноручно подписал.
Методы ведения допроса были отработаны четко. Хлебнув адова общения со следователем, человек был готов сознаться в чем угодно. Судите сами.
«Вопрос Храпову: В своих показаниях на следствии вы признали, что являлись агентом германской разведки. Вы это подтверждаете?
Ответ: Да, подтверждаю.
Вопрос Храпову: С кем вы были связаны по шпионской работе?
Ответ: По шпионской работе в пользу германской разведки я был связан с Ротовым Константином Павловичем.
Вопрос Ротову: Правильно ли показывает Храпов?
Ответ: Да, Храпов показывает правильно. Я действительно был с ним связан по шпионской работе в пользу германской разведки».
Вот так! Но кто же этот «Храпов»?
«Вопрос: Назовите ваших наиболее близких друзей и знакомых.
Ответ: Наиболее близкими мне из моих друзей и знакомых являются следующие лица…»
И Константин Павлович назвал четырех художников-крокодильцев: Льва Григорьевича Бродаты, Юлия Абрамовича Ганфа, Николая Эрнестовича Радлова и еще одного «близкого друга», который в моем рассказе фигурирует как «Храпов».
Что же надо было сделать с людьми, недавно близкими друзьями, чтобы один оговорил другого, а тот сделал такое признание?
«Москва цепенела в страхе. Кровь лилася в темницах… Нет исправления для мучителя, всегда более и более подозрительного, более и более свирепого; кровопийство не утоляет, но усиливает жажду крови: она делается лютейшей из страстей». Это что, о вожде всех времен и народов? Вовсе нет. Это о царе Иване Грозном из карамзинской «Истории государства Российского». А как похоже!
«Вопрос: Что вы можете показать о конкретных фактах антисоветской деятельности Ротова?
Ответ: В 1934 году, не помню в каком месяце, Ротов принес в редакцию «Крокодила» карикатуру, изображавшую дискредитацию советской торговли и советской кооперации. Эту карикатуру видел ряд сотрудников редакции, большинство которых возмущались ей. Других конкретных фактов, относящихся к 1934 году и началу 1935 года, я сейчас припомнить не могу…»
Думаете, следователь раздобыл рисунок, чтобы превратить его в «вещдок»? Ему и без того все было ясно.
А в результате допросов и очных ставок появляется «Обвинительное заключение». В этом документе Константину Павловичу припомнили, что до прихода красных в^Ростов он сотрудничал в «реакционном органе контрреволюционного донского казачества журнале «Донская волна». Было ему тогда 17 лет.
Говорится в документе, что: «В 1929 году Ротов установил шпионскую связь с германским агентом Храповым, по заданию которого собирал материалы для германской разведки.
Работая в редакции журнала «Крокодил», распространял антисоветские клеветнические анекдоты и карикатуры.
Как германский шпион изобличается показаниями Храпова. В антисоветской работе показаниями Панова и другими документами».
(На документе дата: 9 мая 1941 года. Такой вот день «победы». А арестовали Ротова 22 июня 1940 года. Известные даты. Только года не совпадают.)
Документ подписали: начальник следственной части НКГБ майор государственной безопасности Влодзимирский, его заместитель капитан Эсаулов и мл. лейтенант госбезопасности Сидоров. Собственноручно утвердил документ сам заместитель наркома государственной безопасности СССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Кобулов.
В комнате Киры Владимировны, покойной жены Ротова, висит его портрет. Товарищ по лагерю — художник Константин Иванович Лебедев — изобразил Константина Павловича с котом на руках. Кота этого звали Мордафон. Он был всеобщим любимцем и доставлял заключенным много радости. Но беднягу Мордафона постигла трагическая судьба. Он был съеден. И съеден, что особенно обидно, любителем поэзии. Старик, убивший Мордафона, никогда не расставался с томиком стихов древних греческих поэтов. Одним словом, был он интеллигент и лирик и поступил так с Мордафоном, конечно же, не от хорошей жизни…
Филипп Максимович Тольцинер и Николай Николаевич Ульрих (не путать с В. В. Ульрихом — председателем Военной коллегии), познакомились в дороге. В Усольлаг ехали в одном вагоне. В лагере «шпионы» (один родился в Германии, другой побывал в заграничной командировке) подружились между собой и оба с Константином Павловичем.
Филипп Максимович был почти коллегой Ротова. Он — архитектор. Для него, как ни странно, в лагере нашлась работа. Ведь и барак без чертежей и привязки к местности не построишь. А уж тем более клуб…
— Однажды, — рассказывал Николай Николаевич, — Филипп Максимович купил в ларьке колбасы и часть ее принес Ротову. Он пришел в художественную мастерскую, но, не застав Константина Павловича, Филипп Максимович решил его дождаться. Того долго не было. Голодный даритель стал понемножку отщипывать от куска колбасы, а заодно и от ротовской пайки хлеба, лежавшей в, тумбочке. Короче говоря, Филипп Максимович друга не дождался, но оставил ему записку: «Костя, я принес тебе колбасу из ларька, но очень хотел есть и съел ее вместе с твоей пайкой хлеба. Я оставил маленький кусочек колбасы, чтобы ты знал ее вкус и запах».
И представьте, Ротов его простил. Его поразительное умение во всем увидеть смешное сработало и на этот раз. Впрочем, все мы были постоянно голодны и оттого хорошо понимали друг друга.
— Я освободился немного раньше Ротова, — рассказывал Филипп Максимович, — но из Соликамска не уехал. Просто некуда было ехать. Когда освободился Константин Павлович, он поселился у меня.
В письме из лагеря Ротов сообщил:
А в другом письме, уже выйдя на волю и поселившись у Тольцинера, он признался:
Поделиться книгой: