Первый поцелуй Анны

Марту увезли. И мы с Эстер обреченно сидим за столом на кухне. В воздухе пахнет свежезаваренным кофе, но от его запаха только мутит. Она закрывает лицо руками, и я не смею проронить ни слова. Безразлично замечаю, как в приглушенном свете лампы сверкает камень на ее руке. Сейчас вообще мало что имеет значение.

Вдруг Эстер словно опомнившись, встает и обнимает меня. Так крепко, что впервые за всю ночь мне становится жалко себя.

– Ты очень помогла мне сейчас.

– Шутишь? Если бы не ты, я бы даже «скорую» вызвать не смогла бы. Марта, может…

Я не могу договорить. К горлу подступает ком, напрочь лишая меня возможности произнести что-либо членораздельное. Эмоции берут верх, и я чувствую, как горячая слеза прокладывает свой путь по моей щеке.

– Она ведь, выживет? Эстер? Она выживет? – сквозь всхлипывания и рыдания я коверкаю испанские слова.

– Конечно, выживет. С ней все будет в порядке. Только вот с тяжелой работой придется ей завязать.

Она снова обнимает меня. От этой женщины исходит добро. Я чувствую это всем сердцем. Она никак не может быть ведьмой. Теперь я это точно знаю. Глядя в ее огромные глаза, я понимаю, что этот человек не может приносить зло.

– Надо позвонить твоим родителям. Ты не можешь здесь оставаться одна. – Видимо, в моих глазах отчетливо читается отчаяние, потому что Эстер спешит добавить: – Марта пробудет как минимум неделю в больнице. Мы, конечно, не оставим тебя, но твои родители должны сами решить, что делать.

Я киваю и достаю телефон из кармана цветастых штанов. О, Господи! Я даже не заметила, что щеголяю в пижаме.

Набираю телефон с третьего раза – никак не могу запомнить, что надо набирать перед девяткой. На другом конце такой родной, такой любимый голос. Услышав его, я уже не могу сдерживать слез. Не могу вымолвить ни слова, и беспомощно передаю трубку Эстер.

Я практически не слышу, что она говорит отцу, но понимаю, что пытается успокоить его. Наконец, она кладет трубку и берет меня за руку.

– Он нам скоро перезвонит. Там и решим, что делать дальше. А сейчас давай выпьем кофе. Спать я уже не смогу, это точно.

– Эстер, – начинаю я и останавливаюсь в раздумьях. Но если сейчас я не задам этот вопрос, то не задам его никогда: – Расскажи мне про это кольцо. Я знаю, что его сделали на заказ. Зачем? Что оно означает? Клянусь, я никому не расскажу!

Эстер удивленно вскидывает брови, но с ответом не спешит.

Она медленно ставит чашки, наливает кофе, и, поинтересовавшись, как я его люблю, добавляет сливок и сахара в одну чашку. И только сев на стул, она тяжело вздыхает. Я уже не уверенна, ответит она на мой вопрос или нет, но все же терпеливо жду.

– Странно, что ты спрашиваешь, ну да ладно. Расскажу тебе. Вообще я уже давно не люблю об этом говорить.

Я киваю в знак благодарности.

– Моя мама была русской. – Пауза, во время которой я удивленно ахаю. – Папа, как и у тебя, аргентинец. Но то были другие времена. Все было по-другому. Жить с иностранцем в Советском Союзе было очень трудно, да и опасно. И родители переехали сюда, в дом папиных родителей. Родилась я, и мама затосковала. Она страдала от того, что больше не может выступать в цирке, от того, что так далеко от ее любимой России.

– Значит, она умерла?

– Нет. Она уехала… – Эстер поджимает губы, и я мысленно ругаю себя за то, что задела болезненную тему. Но я должна узнать как можно больше, и поэтому даже не думаю останавливать ее. – Мне было пять лет, когда она оставила и меня и папу. Я не виню ее в том, что она скучала по Родине.

– А в том, что она оставила пятилетнего ребенка? – вырывается у меня.

Хорошо мне говорить – ребенку, которого холили и лелеяли с тех самых пор, как он издал свой первый писк.

– Для каждого ребенка мама – самая лучшая. И даже когда она оставила меня, папа уверял, что она поехала домой, потому что так надо, потому что она не могла по-другому. Он никогда плохо не говорил о ней.

Каково, должно быть, тяжело расти без мамы…

– А кольцо? – Я решила вернуть разговор в нужное мне русло. – Кольцо тут при чем?

Возможно, это крайне бестактно, но мне во что бы то ни стало, надо приоткрыть завесу тайны. Я уже, можно сказать, воображаю себя миссис Марпл, разве что не такой старой.

– Ты будешь смеяться, но со временем я стала идеализировать маму. Придумывать небылицы. И уже когда вышла замуж, я захотела иметь что-нибудь, что бы связывало меня с ней. Я нашла старую фотографию, на ней была запечатлена ее рука. Только рука. А на руке было кольцо. Кольцо было удивительно красивым, и я захотела сделать себе такое же. Вот и вся история. Ничего особенного.

– Поэтому у Марты был рисунок этого кольца? – Размышляю я вслух.

– Да, Марта рисует очень хорошо, и я попросила ее сделать набросок. А почему ты спрашиваешь? Странно, что кольцо тебя заинтересовало?

– Да так, просто так. Красивое кольцо.

Мы долго сидим в тишине, пока я не задаю еще один вопрос:

– Эстер, а ты не общаешься со своей мамой?

– Нет, от нее пришло несколько писем, после того, как она уехала. В одном она написала, что ждет ребенка, а в другом, что родила девочку Варвару. А потом писала, что снова вернулась в цирк, и счастлива. И все. Больше мы от нее ничего не слышали.

– Она работала в цирке? Ничего себе…

– Да, в паре с каким-то известным в то время иллюзионистом. По тем временам они делали совершенно сумасшедшие вещи, и она много ездила с шоу. Но это мы уже знали от моих бабушки с дедушкой, которые остались в Москве.

– Значит, у вас есть родственники в Москве?

Эстер опускает голову и мне становится стыдно, что я продолжаю расспрашивать ее. Ведь уже ясно, что она не имеет никакого отношения к той ведьме. Возможно, в то время можно было купить такое кольцо на каждом углу, и ничего удивительного в том, что у двух разных женщин они оказались.

– Я уже несколько лет пытаюсь найти хоть кого-нибудь. Ведь у меня осталась там сестра. Мама – не знаю, жива еще или нет. Конечно, я хотела бы с ней поговорить, слишком много наболело за эти годы. Но сестра-то должна быть где-то. И она, возможно, даже не знает обо мне.

– Эстер, спасибо, что рассказала мне эту историю. И прости, что я спросила, я вечно сую свой нос куда не следует. Еще кофе?

Мне и в самом деле очень неудобно из-за того, что я так навязчиво расспрашивала ее, но после того, что случилось с Мартой, мне кажется, уместным может быть все что угодно. И если бы я не спросила ее сейчас, находясь в состоянии аффекта от неожиданного приступа Марты, то никогда бы не набралась смелости. Мы просидели еще с час, устало беседуя. Я рассказала Эстер, что у нас есть программа, на которой ищут друг друга давно потерявшиеся люди, и пообещала, что сделаю все возможное со своей стороны, чтобы помочь ей найти маму и сестру. Эстер меня больше не пугала. Она превратилась в несчастного человека, лишенного материнского тепла и любви.

Глава двадцать вторая.

О, Господи! Как Марта со всем этим справлялась? После бессонной ночи я встала в семь утра, чтобы к восьми на столе был завтрак для двух семей, гостивших на ферме. Но, придя на кухню, обнаружила, что Эстер уже почти все сделала и заваривала кофе.

–Сядь, позавтракай, – улыбается она мне, словно это не она провела полночи сначала с бедной Мартой, а потом еще и отвечая на мои допросы.

Мне повезло, что Густаво и Эстер были рядом. Очень повезло.

– Звонил твой папа. Сказал, что завтра приедут Тата с Буби. Они очень переживают. Только вернулись из поездки, как услышали такую новость про Марту. Но билетов на сегодня нет, так что будем ждать только завтра.

Я безумно рада, что опять увижу Тату и Буби, но все же то, что Марта в больнице, дает осадок на мое настроение и я никак не могу отделаться от грызущего чувства вины.

– А как Марта? Она в порядке? Густаво же вернулся от нее?

– У Марты был сердечный приступ. И если бы не ты, и не твои действия, все могло бы закончится гораздо хуже.

Я опускаю взгляд. Всегда смущаюсь, когда меня за что-то хвалят. Особенно если не заслуженно. Ведь я могла все это время помогать Марте, я видела, как ей плохо. Но лень брала верх надо мной, и я предпочитала заниматься чем угодно, только не тем, чем следовало.

– Спасибо, Эстер. Спасибо, без вас с Густаво я бы просто села на пол и рыдала бы в три ручья.

Она отмахивается от меня, будто спасти жизнь Марты было сущим пустяком.

– Тебе придется мне помочь. Сама я не справлюсь.

– Я знаю, знаю. Честно, я не ожидала, что завтрак уже будет готов.

Мы еще поговорили о всякой всячине, о чем угодно, только не о том, что случилось ночью, словно специально избегали этой темы. А потом я отправилась прибирать огромную ферму, мести пол на улице, заправлять кровати в освободившихся номерах.

Заправлять кровати оказалось самым сложным. Я стелила и перестилала, не добиваясь стандартной для отеля застилки постели. А потом решила больше не тратить на это время и застелила постели как смогла. Я проветрила комнаты, подмела пол и поставила свежие цветы. Мне хотелось, чтобы гости не заметили исчезновения Марты, хотелось, чтобы Марта не переживала за то, что ей пришлось оставить постояльцев. Хотелось ей доказать, что я не бездельница, что я могу быть полезной.

Сейчас три часа дня, и я совершенно выбита из сил. Как у Марты получалось так легко все делать? Как? Она одна справлялась со всей работой в два раза быстрее, чем я вместе с Эстер.

Примостившись на открытой веранде с большой чашкой чая, я тяжело вздыхаю.

– Нужна помощь? – Габриэль как всегда подходит незаметно.

– Еще как! Скоро придут постояльцы с экскурсий, а я понятия не имею, что делать дальше. Обычно в это время я занималась своими делами, и чем обычно Марта развлекает гостей – понятия не имею.

– Ну, в этом я могу тебе помочь. – Габриэль подмигивает мне, и я опускаю взгляд. Мне неуютно и неприятно такое проявление внимания.

– Валяй, – развязно отвечаю я. Надо же как-то реабилитироваться.

– Я позову их на тарзанку. Ты как – с нами?

– А почему бы и нет? Хоть посмотрю, что это такое.

Снизу все выглядит более безобидно, чем сверху. Мы поднимаемся на огромное дерево по лестнице, приставленной к платформе, которая находится на высоте не менее десяти метров. Габриэль стоит наверху и подает руку экстремалам – самоубийцам. Мне в том числе. Он подробно объясняет, что делать, как тормозить, как отталкиваться и надевает на каждого специальное оборудование. Когда дело доходит до меня, я смотрю вниз и от головокружения чуть не падаю. Габриэль испуганно хватает меня за талию и притягивает к себе.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – умоляю я.

– Не надо – что? Держать тебя? Ты, дуреха, чуть не свалилась. Но, если хочешь, я отпущу тебя.

Я тут же покрываюсь огромными пятнами. Может, мне все показалось? Я все придумала!

Габриэль, плохо скрывая ухмылку, пристегивает меня, и добросердечно толкает в лесную бездну. Я держусь за нечто, похожее на кольцо в трамвае, за которое, по идее надо тормозить. Но как тормозить, если ты в полнейшем оцепенении? В общем, налетаю я на следующую платформу и едва ее не разношу в щепки. Спасибо приятелю Габриэля за хорошую реакцию и мое спасение. Я психую, сама не могу понять почему, ведь никто не заставлял меня играть в подружку Тарзана. Хотя затея – полный бред. Никакого удовольствия, особенно для таких трусов, как я. Спускаюсь по второму канату, уже ведущему вниз, на землю, и сильно ушибаю ногу, но вида не подаю. Отстегиваюсь и в паршивом настроении бреду домой. За моей спиной радостные крики американцев, для . которых любое развлечение важнее всего, а еще голос Габриэля. Но разобрать его слов никак не могу. Эмоции взяли верх, и я решаю: раз уж меня считают маленькой, то и буду вести себя по-детски.

Вскоре возвращаются и наши гости. Они, к моему удивлению, в восторге от развлечения, организованного Габриэлем. К моему великому облегчению все заявляют, что сегодня едут смотреть конкурс, и поужинают там же, как и вчера.

Вдруг мое сердце падает. Я впервые по-настоящему понимаю, что это значит.

Конкурс!

Ведь он сегодня! Но почему Габриэль не обмолвился и словом? Выбежав на улицу, я налетаю на Густаво и тут же тараторю о том, что мне надо в Сьерру, что надо на конкурс, а я все забыла, и понятия не имею, где брать платье.

– Вообще-то я ожидал увидеть тебя готовой и при макияже, – Густаво красноречиво обводит пальцев свое лицо, и я в отчаянии сажусь на огромный валун.

При макияже? При макияже!

– Я губы-то красить не умею!

– Ладно, у Эстер эстрадный макияж в крови, она тебе намалюет что-нибудь.

– Да, и побольше, чтобы зрители были в таком шоке, что не заметили бы что я не умею танцевать.

Волнение тугим узлом завязывает мой живот. Руки трясутся, а ноги становятся ватными. Густаво наблюдает за мной с полминуты – достаточно, чтобы понять, что я в полном раздрае, и исчезает со словами:

– Вернусь через две секунды.

И правда, не успела я и моргнуть, как он появляется со стаканом в руке. В стакане – красное вино.

– На, пей.

– Да ты что! Меня родители убьют, если узнают.

– Нет, это меня они убьют, если узнают. Так что я надеюсь, они не узнают. – Он многозначительно смотрит на меня и жестом призывает выпить вина.

Я залпом выпиваю кисловатый напиток, и ошарашенная своим поведением, отдаю стакан Густаво, который хохочет своим густым, низким голосом. Здорово. Сейчас я не то, что не при макияже, не то, что танцевать не умею, так еще и пьяная. Хорошо, Марта не видит.

Все отправляются туда же, куда и мы, поэтому дом мы с Густаво решаем закрыть. А по дороге меня развозит. Волнения как не бывало, зато нападает зевота. Мне безумно хочется спать. Еще бы! После такого-то дня…

Эстер уже маячит на главной площади, нетерпеливо выглядывая нас. Она хватает меня за руку, и тащит в какой-то шатер. По столам и лавкам, тут и там, разбросана косметика, валяются какие-то куски ткани, флаконы, шары и всяческая мишура. Эстер беспрестанно что-то щебечет, накладывая то тени, то тушь, то какую-то жирную помаду. Волосы мне собирают в старушечий пучок, от сердца сдобрив лаком с блестками и чуть не лишив меня жизни путем удушья.

Я с опаской подхожу к зеркалу и меня тут же охватывает приступ безумного смеха. Из зеркала на меня смотрит путана, пьяная и разукрашенная. Вдобавок ко всему на меня натягивают платье Белен, которое болтается в тех местах, в которых должно по идее соблазнительно облегать. И вот уже готовая, и смелая, я машу Эстер на прощание, а та посылает мне воздушный поцелуй, одновременно грозясь отдубасить своего мужа за то, что он меня споил. Но кто же знал, что одного стакана достаточно девочке моего возраста? Но мне все равно. Все равно, как я одета, все равно, что сейчас сто тысяч пар глаз будут наблюдать отвратнейшее исполнение танго.

Откинув шторку шатра, я налетаю на Белен. Она тоже при параде, с гораздо более изысканным макияжем, чем у меня. На ней чулки в сетку, и просторное белое платье. И никакой повязки на ноге.

– Снимай это!

Я мотаю головой. В моем состоянии мне необходимо минуты две, чтобы обдумать ее слова.

– С какой такой радости? – Я перехожу на шепот. – У меня там ничего нет.

– С такой, что сегодня – мой день, и танцевать буду я. И не волнуйся, тебя Эстер так разукрасила, что отсутствие одежды не самая большая твоя проблема.

Я неуверенно смотрю на Эстер, и та кивает мне. Надо сказать, в ее глазах читается явное облегчение. Если бы мне сказали о том, что Белен будет танцевать вместо меня каких-то два часа назад, то я бы безумно обрадовалась. Но сейчас, разодетая и разукрашенная, я уже готова покорять сцену. Я по-прежнему ее боюсь, но мне хочется преодолеть этот страх, мне хочется выйти победительницей.

Но ведь речь идет о конкурсе ферм. А не моем личном, и мне надо думать обо всех тех людях, которые надеются на успех.

Я стягиваю с себя платье и одеваю обратно свои джинсы и майку. Ощущение будто я провела всю ночь, уча сложный стих, а потом меня не вызвали к доске. Вроде, радоваться надо, но не получается. Белен же тут же надевает платье и еще просит меня затянуть его на спине. Надо отдать должное, на ней оно смотрится во сто крат лучше, чем на мне.

Лишившись необходимости позориться, я плетусь в толпу. Яркий макияж словно маска, меня в нем никто не узнает, и от этого мне уютно. Даже Габриэль проходит мимо. Я открываю рот, чтобы обрадовать его, но не нахожу в себе сил, и тут же отворачиваюсь.

На сцене одних за другими объявляют конкурсантов из соседних деревень. Между одинаково затяжными композициями, зачитывают победителей в разных категориях: лучшие яйца, лучшие коровы, высокая производительность. Вокруг суета, все что-то покупают, пробуют эмпанадас, берут барбекю. И запивают изрядным количеством пива или вина. На деревянных лавках разложены товары из кожи, бусин и дерева. Мне приглядывается зелененькая кожаная сумочка через плечо, но в это время на сцену выходят Белен и Габриэль, и мое внимание переключается на них. Там должна была быть я, я уже представляла себя победительницей. Ну да ладно, переживу. Скорее всего, мне надо быть благодарной Белен за то, что она спасла меня от великого позора.

Публика оживает, потому что большинство присутствующих болеет именно за них. Я стою, как завороженная. Движения Белен четкие и аккуратные, несмотря на травму ноги. Она не отрываясь смотрит на своего партнера, а он – на нее. У меня бы так не получилось… Я бы так не смогла…Наконец Белен откидывается на согнутую руку Габриэля, свободной же рукой он проводит от ее шеи до бедра. Этого не было, когда мы репетировали. Я бы жутко смутилась, если бы он такое сделал со мной. А потом он ее целует…Целует по-настоящему, страстно так.