Жена самоубийцы

Раздался мокрый звук, словно лопнул гигантский спелый помидор. Секунда, и четыре лапы уперлись в землю, широкая шея напряжена, из пасти раздался угрожающий рык.

«Не принял позу подчинения», – отметила Абель и неодобрительно качнула головой. Она отбросила ногой мертвую птицу и шагнула вперед, выставив левую руку. Замахнулась и снова ударила, теперь уже целилась в нос. В этот раз сработало. Додж присел на задние лапы, бухнув тяжелый зад в пыль, его упрямые глаза смотрели куда-то позади Абель.

– Так-то лучше, – спокойно сказала она и, подойдя, пристегнула его на ремешок. Она отвела пса в вольер, к высокой двуглавой кормушке с мисками, наполненными едой и водой. Сделав шаг ближе, она услышала, как прекратилось чавканье и раздалось зловещее рычание.

– Ты не безнадежен, – удовлетворенно проговорила она. – Рефлексы в порядке.

Выйдя из вольера, она закрыла его на замок и дождалась, пока пес закончит трапезу.

– Ты будешь жить здесь. А это, – она махнула рукой назад, – твоя территория. У тебя было десять месяцев, чтобы воспитать характер, но ты не справился, а твои хозяева ни на что не годятся. Скоро тебе стукнет год, потом с тобой уже никто не совладает. Завтра мы начнем заниматься.

Абель запланировала ежедневные прогулки по лесу. В семь утра, когда жаркое солнце еще не до конца проснулось, она подходила к вольеру и пристегивала Доджа на длинный поводок, не обращая внимания на то, что он выгибается, огрызается и рвется, словно его вели на убой. Она почти тащила пса за пределы дома, по дороге, а потом и по тропинке в прохладный, пахнущий хвоей и черноземом лес. Там Абель не торопясь шла, позволяя псу убегать на всю длину поводка, и одергивала его, когда он прыгал далеко вперед.

Собаки, которыми никто не занимался, обычно довольно легко поддаются дрессировке. Изголодавшись по контролю, они с охотой отдавали себя в уверенные руки дрессировщиков. Но Додж был совершенно другой. Кровь диких предков текла по его венам, и необходимость выполнять команды только подчеркивала его независимость. Ведь со дня его появления пес ни разу не посмотрел ей в глаза, не желая образовывать с ней глубокую связь. Додж мог осмотреть ее, выполняя команды, что и делал, но – целиком, не выделяя лица или глаз и не следя за ее мимикой. Его стеклянный, отрешенный, не по-собачьи чуждый взгляд был всегда с ним. Сгущающимся вечером, когда заканчивались занятия, Абель пила кофе, прислонившись к стене вольера. Она пристально следила, как крупные челюсти перемалывают еду, как булькает прожорливый наполняющийся живот. И когда Додж, насытившись, бросал свое тело на пол и шумно вздыхал, она садилась на корточки.

– О чем же ты думаешь? – тихо спрашивала она.

Но его грузная, белеющая в недрах вольера голова была повернута в черноту подступающей ночи.

Спустя полтора месяца, Абель запланировала выход на реку. Они пошли к тому ее месту, где пологий, песчаный берег стекал в воду. Это была мелкая заводь, здесь почти не было течения. Тонкие ивовые ветви целовали воду, рисуя на ней замысловатые узоры.

Абель расположилась в тени большого поваленного дерева и привязала Доджа за обрубок ветки, отметив, что сегодня он был чуть более рассеян, чем обычно. Он расторопно метался, крутясь волчком, не находя себе места. Бросался к берегу, почти обрывая привязь, и обратно, припадая на лапы. Он хрипел, и слюна брызгала во все стороны, когда он пытался дотянуться до лягушки, удиравшей к воде. Прошло больше часа, когда он наконец успокоился и сел, прислонив спину к дереву. Тогда Абель отвязала его повела к воде. Мутная от песка поверхность плавно приняла мощное тело, обнимая и успокаивая. Додж поплыл, высоко держа голову над водой, вытянув подбородок, прилежно двигая лапами. Он плавал кругами у берега и поводок свободно лежал на темно-желтой, густой глади.

Через пятнадцать минут они вышли на берег, и Додж отряхнулся, подняв веер разноцветных, сверкающих на солнце брызг. Она приказала ему сесть, и пес нехотя послушался, глядя за ее спину, на простор широкой реки. Абель достала прикорм из вещмешка и поводила кусочком утиной грудки у его носа. Затем, поймав его внимание, быстро увела руку за спину, ожидая и ловя взгляд Доджа. Однако он лишь растеряно двигал головой, словно вокруг не существовало частностей, и все было одним целым, в котором он не желал разобраться. «Ну посмотри же на меня», – пробормотала Абель, но Додж с глупым видом махал головой, не желая фокусироваться. Как вдруг, в очередной раз потеряв из виду лакомство, в нем что-то щелкнуло. Без всякого предупреждения он взлетел в воздух и толкнул лапами девушку, опрокидывая ее наземь. Не ожидавшая атаки, Абель упала на спину, закрывая перекрещенными руками лицо, пытаясь встать, сбросить грузное топчущее ее с оглушительным рычанием тело.

«Нельзя!» – закричала она, и в памяти вспыхнули четыре сцепившихся тела, убивающих из-за куска колбасы. Она вдруг увидела оскаленные зубы совсем близко от лица и истошно закричала, захлебываясь, в открытую пасть, разверзнутую в нескольких сантиметрах от ее горла:

– Назад! Ты дикий, дикий!

Абель с трудом откинула Доджа и вскочила на ноги, чувствуя, как адреналин, вбрызнутый надпочечниками, разливается по всему телу. Она схватила палку и принялась наносить хаотичные удары по морде, ребрам. Визг собаки перемешался с ее криком:

– Ты лидер! Я знаю, ты хочешь победить, но я тоже! Я тоже этого хочу, Додж!

И тогда он отбежал от нее и, сев на примятой траве, вдруг успокоился. Он небрежно развалил задние лапы, свесив голову набок, а уши замерли в одном положении. Круглые глаза с короткими ресницами, казалось, стали шире в диаметре, почти человеческими, когда встретились с глазами Абель. Она опустила палку и остолбенела.

– Ты смотришь на меня! – вскрикнула она и вдруг засмеялась. Она смеялась и не могла остановить этот дребезжащий, глубокий хохот, идущий издалека, оттуда, где таял запах отцовских сигарет и виднелись покатые крыши. Оттуда, где брала истоки человеческая сила, победа над чем-то ускользающим, принадлежавшим только ей.

Она обессилено упала на землю, задыхаясь от нахлынувших на нее чувств.

Когда они вернулись домой, и Абель, все еще с мокрыми от купания волосами, закрывала Доджа в вольере, взгляд его снова был остекленевший.

Доджу исполнился год. Сцена с купанием и то случайное явление, когда их глаза встретились, больше не повторялись. Разум пса застила прежняя пелена, которая стала тем гуще, чем ближе была финальная волна полового созревания. Тело его атаковали полчища гормонов, и надежды, что она сможет пробиться через этот барьер, почти не было. Его обуревали еще более дикие приступы агрессии, несколько раз он укусил Абель, когда рвался с поводка, увидев пробегающую мимо суку. Если его закрывали, он бился о прутья вольера, разбивая морду в кровь, и оглушительно выл по ночам. Ждать больше было нельзя.

В четверг Абель оделась, набросила куртку и вышла вместе с Доджем в прохладное утро октября. За поясом у нее был нож, на руке – массивные часы. Им потребовалось около двадцати минут, чтобы дойти до рощи, пустой и хрусткой в эту осеннюю пору. Изредка доносилось пение птиц, вдалеке шелестела река, ласковый плеск ее касался ушей, почти не тревожа.

Абель выбрала небольшое крепкое дерево и подвела Доджа к нему. На собаке был намордник, литой, как каска, он закрывал всю морду целиком. Додж был спокоен и почти не сопротивлялся, когда Абель посадила его на привязь у дерева и пошла назад по тропинке с опавшими листьями к заброшенной сторожке без крыши, что стояла чуть позади.

Длинные гуттаперчевые лапы то выпрямлялись, то пружинили, когда Додж натягивал веревку возле раздвоенного от корня дерева и ходил кругами, неосторожный, невнимательный. Абель из своего укрытия отметила, что он не ищет ее, не берет след, не озирается. Он тупо оглядывал поводок и фыркал, мотая головой.

Через десять минут на поляне появились двое рабочих со станции, и Абель сверилась с часами. Они опоздали. Крепкие тела, хмурые лица. Они деловито огляделись и приблизились в Доджу. Пес не вполне понимал, что происходит, но, увидев людей, беззвучно заметался. Только когда четыре руки схватили его и принялись обматывать веревкой, он с опозданием принялся гавкать. Сначала тихо, а потом истошнее с каждой затянутой петлей вокруг его груди, лап, шеи. Завязалась суетливая борьба, в которой мужчины быстро одержали верх. И Абель, затаив дыхание, не замечая запаха плесневелой стены, смотрела, как местами поредевшее от осенней линьки тело повисло вниз головой. Абель не слышала собственного дыхания, только стук сердца молотился в ушах, и казалось, что если Додж чуть поведет ухом, он услышит его. Услышит и посмотрит в ее сторону.

Но движения пса замедлились, становясь все более покорными, и вот он висит мордой в землю, не издающий больше ни звука, дезориентированный, тихо хрипящий стесненной грудной клеткой, перетянутой поперек мощной шеей. Мягкие лапы нелепо торчат в стороны, а хвост пораженчески примотан к туловищу. Он качался под собственным весом, а посеревшие глаза далеких предков, казалось, еще немного и застынут навсегда.

Рабочие, отряхнув руки, ушли, и, чуть подождав для верности, Абель вышла из тени. Громко вскрикнув, чтобы Додж точно услышал, она бросилась к дереву. Уверенными движениями стала резать веревки заготовленным ножом. Пут оказалось много, и она сильно вспотела, пока резала их, поддерживая Доджа то одним, то другим коленом. Терпкий запах адреналина и пота покрыл коконом две барахтающиеся фигуры, пока часть за частью она освобождала его из плена. Стиснутые члены расправлялись, собачья слюна, стекающая Абель на лицо, катилась вниз по подбородку и капала на землю. Ей показалось, что она слышит тихий скулеж, но, сняв с собаки намордник, она поняла, что это был ее собственный натужный стон.

Едва в сознании, Додж упал ей на руки, придавив к земле, даже не пытаясь вскочить на дрожащие лапы. Спина его ходила ходуном от сбивчивого дыхания, а по шерсти с каждым вдохом пробегала судорожная волна. Абель осторожно коснулась его головы:

– Додж?

Округлые уши чуть заметно двинулись. Он был в сознании.

– Мы сейчас пойдем домой, и я промою твои раны. Так было нужно, слышишь? Я спасла тебя от смерти, ты понимаешь это? Вот зачем нужен хозяин. Он нужен, чтобы спасти, Додж.

Она принялась гладить его с какой-то душевной истомой, усердно, словно полируя всклокоченную, трепещущую шерсть. Голова его лежала на боку и тут он медленно повернул ее. Он обвел глазами человеческое лицо, словно видел его впервые, внимательно осмотрел забранные волосы, квадратный подбородок, нос и тонкий бесцветный рот. А потом нашел ее глаза. С едва различимыми зрачками, застланные матовой пеленой слез, почти детские.

– Вот и хорошо, – сказала Абель тихо. – Вот и хорошо.

Они еще немного побыли под деревом, а потом пошли обратно. Вслед за ними ветер, играясь, поднимал оранжевые листья. Додж хромал, и тогда Абель взяла его на руки. Она несла его, не ощущая тяжести обмякшего, покоренного тела, вдыхая сочный осенний воздух, чувствуя себя очень сильной.

До дома оставалось всего ничего.

Последняя елка в ряду

 Она была последней елкой в опустевшем ряду. И ее, быть может, и купили, если бы не уродливая проплешина, зияющая в боку. Она-то все и портила. Продавец прислонил елку к стене, чтобы спрятать брак, но покупатель был умный. Он тряс и крутил елку и, увидев дыру в зеленых ветвях, ставил обратно. Он понимал: ее не прикроешь мишурой и не заставишь подарками. На такую растяпу все станут показывать пальцем. А под Новый год никто не хочет портить себе настроение.

Ночную улицу сковал мороз. С ним пришла и метель. Она била по телеграфным столбам и вспыхивала под лампами искристыми снежинками безупречной формы. Продавец пересчитал выручку и, спрятав деньги, угрюмо взглянул на елку. Она в ответ стыдливо вжалась в стену облезлым боком. Как было объяснить, что ей пришлось расти в продуваемой насквозь низине и что одна сторона ее никогда не видела солнца?

Продавец посмотрел на часы и закурил. Втягивая заросшие щетиной щеки, он ухмыльнулся:

– А знаешь, через пять минут ты никому уже не будешь нужна. Вот ведь загадка! В одиннадцать пятьдесят девять ты стоишь восемнадцать евро, а через минуту – ничего. А еще через две недели хозяин сам платит, чтобы избавиться от тебя! – он рассмеялся.

Елка молчала. Она не понимала, почему продавец болтает с ней. Разве его никто не ждет дома к празднично убранному столу? А может быть, он не уйдет, пока часы не пробьют полночь, и только тогда оставит ее – в этом городе, где так любят праздники? Она тоже любила. Гадала, какая семья выберет ее? На какое место поставит? У окна? А может, у камина? Какие игрушки повесят: разноцветные шары или гирлянды? Ну а если вдруг ее опрокинет хозяйская кошка, так это же только для смеха! Никто не обижает новогодние елки. Они – самые главные гости.

Продавец докурил и выбросил окурок на мостовую – все равно вокруг не было полицейских. Да и вообще никого не было. Хоть окна домов и были затворены, запотевшие, горячие изнутри, словно печные оконца, а свет их все же рвался наружу и согревал заледенелую улицу. Вот только лед на ней никак не таял.

Раздался звон колокола. Он летел с главной площади. Гулко, грозно, торжественно. «Бом, бом», – считала елка и дрожала всеми ветвями сразу, страшась приближения самого последнего, самого громкого удара. Бом. Бом. Бом. Как только стих двенадцатый отголосок, продавец снял веревку с обрубленного черенка и сказал:

– Ну вот и все. Теперь ты свободна.

Елка пошатнулась, оставшись без опоры, ощущая беспощадные порывы, пронизывающие до самой сердцевины – теперь, когда не осталось пушистых подруг, помогавших ей согреться. А продавец поглубже натянул шапку и зашагал прочь, поскальзываясь и разбрасывая руки, стараясь удержать равновесие. Его неровный силуэт растворялся за вихревой стеной серебра. Потом пропал и он.

Возле подъезда своего дома продавец остановился. Окна соседей ярко горели, в них угадывался смех, звон бокалов и оранжевые звезды бенгальских огней. Лишь одно окно в доме было черным, словно нарисованное углем на стене, – его собственное. В нем тонули разноголосые отблески фейерверков, царапающих белый небосвод. Вспыхивая в вышине, они высвечивали пики церквей и покатые крыши, успевая за короткую жизнь увидеть главное: в людях все еще живет надежда и радость нового дня.

– Что же это, – пробормотал продавец и, стряхнув оцепенение, рванул наперерез пурге. Один за другим летели хлесткие удары, и тысячи осколков ранили кожу продавца. Он потерял перчатки – они потонули в белой пыли, и кожа на руках вздулась и покраснела, пока он бежал изо всех сил.

В первое мгновение он решил, что кто-то унес ее. В воздухе ощущался беспокойный запах отгоревших салютов, а пустые рейки, окруженные обрывками колючих ветвей, испуганно лязгали. Елка была там, поваленная набок, занесенная снегом до самой макушки, походившая на обыкновенный сугроб.

– Думаешь, тебя не взяли, потому что некрасивая? – закричал он, пересиливая свист ветра и бережно освобождая поникшие ветки. Елка молчала, и прохудившийся бок был совсем беззащитным перед обжигающим дыханием непогоды. – Они просто хотели скидку. Слышишь? Они думали купить тебя за полцены. Заплатить только за одну половину! Это я… Я не смог отдать тебя.

Продавец обхватил колючий остов, не волнуясь о том, что мог оцарапаться, и в ответ изумрудные иголки тихонько зазвенели, усыпанные мириадами невидимых сосулек.

– Знаешь, чем хороши елки с одним боком? Их легко нести домой! – сказал он и, крепко прижав ее к себе, уверенно зашагал прочь по застуженной мостовой.

Мясник

Гаспар Прежан лежал в гробу. Он выглядел равнодушным, как и любой человек, чей заемной путь, после долгих мытарств, наконец завершился.

Вдова, Жюли Прежан, прямо сидела в первом ряду с застывшим на лице удивлением. Она то и дело косилась на гроб, а затем озиралась по сторонам. Ей казалось, что ладный механизм, до той поры не дававший сбоя, остановился лишь по чьей-то прихоти. Мысль о том, что человек, голова которого в эту минуту лежала на белой атласной подушечке, был когда-то молод и силен, что руки его, теперь сомкнутые, больше не рубят мясо, что бледный рот больше не произносит ее имя, – никак не укладывалась в голове.

Кюре прочистил горло и оглядел переполненный зал церкви. Это был новый священник, недавно прибывший из соседней деревни. Лицо его светилось молодостью, а с губ не сходила отеческая улыбка, совсем не вязавшаяся с его возрастом. Он нервничал, хотя и старался не подавать виду, смущаясь необходимостью произносить траурную речь о человеке, которого не знал лично.

Однако долг предписывал все же найти правильные слова, и кюре усиленно размышлял: что можно сказать толкового о простом мяснике? Можно только гадать, говорил ли почивший басом или фальцетом, был ли груб с близкими или ласков? Отдавал ли деньги сиротам или слыл скрягой? В конце концов, кюре решил, что не будет беды, если он воспользуется своим положением и слегка приукрасит образ несчастного. Видно же, что человек незначительный, вероятнее всего, жадный и необразованный. Куда ему до судьи или врача! Да все только скажут ему спасибо, если он совершит доброе дело – и напоследок возвысит покойного в глазах жены, детей и присутствующих.

Промокнув капли пота обшлагом, он начал:

– Умер хороший человек. Выдающийся труженик, заботливый отец, муж и сын. Добрый друг. Он не знал иной радости, кроме счастия земного труда, а как нам известно, нет силы могущественнее, чем преданность выбранному делу, чем служение близким. И всякий, кто идет рука об руку с этой силой, бесконечно ею же и наполняется. Душа человека всегда рядом с теми, кто дорожил ею и ценил ее при жизни, и потому месье Прежан вовсе не покинул нас. Он здесь, и будет с нами вечно. И почет, которого недоставало ему на бренной земле, он обязательно обретет на небесах, когда встретится с нашим Создателем, тогда и возблагодарится сполна каждое его земное деяние.

Кюре обвел глазами зрителей и увидел, как сидящий во втором ряду мужчина с седыми усами улыбается. Улыбка была нехорошая, почти издевательская, и кюре на секунду замешкался. Однако решил продолжать и закончил речь, почти не сбившись. В зале стояла тишина, и в растерянности священник предложил желающим сказать несколько слов о покойном. Демонстративно захлопнув требник, он выжидательно огляделся в полной уверенности, что никто не решится бросить вызов его красноречию.

– Я хочу сказать, – раздался мужской голос. Это был прежде улыбавшийся человек с седыми усами. Он подошел к гробу, и кюре сделал шаг в сторону, уступая место.

– Меня зовут Марсель, и когда-то давно я был маляром. Мои руки – были руками ремесленника. Они всегда пахли спиртом, стали жесткими, словно наждак. Жена всегда ругала меня за неопрятность, но я не мог отмыть их, как бы не старался. Краске нужно время, чтобы сойти, а я постоянно работал. Как только смывалась старая, на ее место приходила новая. Разница была лишь в цвете, а он зависел от прихоти моих заказчиков. Да, цвета менялись, но запах и пятна, они всегда были на месте. Когда жена посылала меня в мясную лавку, чтобы купить ребро или кусок телятины, я просил Гаспара завернуть продукты в пакет, чтобы не испачкать, пока буду нести.

Но однажды Гаспар сказал мне, что мои руки похожи на картину. «На картину», – засмеялся я? Но он схватил мою руку и принялся внимательно рассматривать: «Я уверен, что вижу картину. Вот здесь, у зеленого пятна, которое точь-в-точь напоминает озеро, я вижу маленькую девчушку, играющую с воздушным змеем, а ты разве не видишь?» – вскричал он, тыча пальцем в мою ладонь. И я стал смотреть. Мне потребовалось совсем немного усилий, чтобы увидеть эту маленькую девочку, о которой он твердил. Она была так похожа на мою Марту, только волосы не такие кудрявые. Еще я увидел лес и волка, выглядывающего из-за сосны, и стога, собранные по осени, сочные и золотистые, и медведя, попавшего в силки, чего я только не увидел на своих руках! И до того было удивительно, что простой мясник заметил это, что я не спускал глаз со своих рук, пока шел домой.

А через несколько дней я вновь зашел к Гаспару, и тот спросил, неужто я еще не купил красок? «На кой мне краски, – спросил я, – ведь я маляр, у меня и так их довольно!» «Не тех красок, – пожурил меня Гаспар, – не тех, которыми ты малюешь крышу или сарай, а тех, что стоят дороже, и тех, что изводить понапрасну не станешь». Помню, он покачал головой, словно был моим отцом или учителем. «Ты художник, а не маляр, – заключил он. – Ведь только художник стал бы слушать то, что я сказал тебе про девочку и озеро. Ни один маляр не стал бы рассматривать собственные руки и искать в них красоту. Я ведь просто дразнил тебя, проверял, врач ты или убийца. Убийца торопится смыть кровь со своих рук, а врач гордится пятнами, ведь он спас человеческую жизнь. Твоя сила – в искусстве, и не вздумай спорить со мной», – пригрозил он.

И тогда я вспомнил, как любил рисовать в детстве, а рисовал я лишь углем и кирпичной крошкой, разведенной собственной слюной. Как плакал, когда отец запрещал эти занятия и вместо них заставлял рубить дрова. Но я прятался за сарай и углем на стене рисовал поля, на которых пшеница давала всходы, и лошадку, на которой я мог скакать, словно заправский воин. Она была такая длинноногая, такая резвая, что даже мой старший брат не мог угнаться за мной! – Марсель рассмеялся. – А потом я вырос. Мои руки и мысли загрубели. Пятна заводской краски стали моим наказанием, напоминанием о том, кем я мог стать, но не сумел. И один только мясник, сидевший дни напролет в своей лавке, сумел разглядеть во мне то, что не сумел никто.

Теперь пишу картины, за которыми приезжают люди из Парижа. Я отвел под мастерскую половину дома и каждый день благодарю моего покойного друга за те слова, которые он нашел для меня.

Внезапно молодой мужчина в белой рубашке, худой и прыткий, вскочил, чтобы занять место Марселя. А заняв, принялся говорить:

— Меня зовут Хавьер. Я был простым кузнецом. За свою жизнь подковал наверное тысячу лошадей. В ответ они били меня в ребро, наступали на ноги и кусали огромными зубами. Кузница была мне родным домом, а те, кто в нее приходил, – друзьями. Железо – непростой материал. Твердый, как воля моего отца, но я сумел освоить кузнечное ремесло, научился ковать погнутую утварь, мечи и посуду.

В тот день Гаспар пришел ко мне, чтобы наточить мясницкий топор. Тот блестел, словно зеркало, и я сказал, что наточу его в две минуты. Гаспар приказал не торопиться. Стоял звон, летали искры, а он знай себе стоял в стороне и только смотрел, как я затачиваю лезвие. Помню, я еще крикнул, чего это он так пристально смотрит, может, ему не нравится, как я работаю, или хочет попросить у меня взаймы? Я наточил топор мясника и отдал ему, а он вручил мне деньги и указал на что-то белое и маленькое рядом с наковальней. Это был зуб. «Чей он?» – спросил Гаспар. А то был зуб Агаты, что живет через три дома от кузницы. А он мне: «А ты никогда не думал, почему это в нашей деревне все беззубые ходят, а в Париже с зубами?» Так то Париж, говорю, – они там тверже парной вырезки отродясь ничего не ели. На что Гаспар возразил, что слышал он, что в Париже зубы не рвут, а лечат. И что есть такие машинки, которыми можно их пробуравить и поставить заплатку, и даже рвать не придется.

Помню, я отмахнулся от него, сказал, что все это выдумки, пусть голову мне не морочит. Отец воспитал меня кузнецом, а у кузнецов с зубами разговор короткий. Я мыслил так: если зуб остался, то и боль осталась, ну разве ж не правильно?

«Ты хорошо обращаешься с инструментом и умеешь обходиться с клиентами». Видно, он лошадей и имел в виду, – рассмеялся Хавьер. – С этим мясник и ушел, а напоследок посоветовал подумать, не выучиться ли мне на зубного мастера, чтобы лечить людские рты. Что я мог? Только посмеяться, но с того дня я не мог уже рвать зубы, не рассматривая их. Многие из больных зубов оказались такими красивыми, что и рвать-то жалко! Тогда я собрал все деньги, что были, а остальное одолжил мне Гаспар – и поехал учиться в Париж. Сейчас я уважаемый человек, зубной доктор. А в нашей деревне теперь больше зубов, чем в любой другой. Вот только Агата до сих пор не может смириться, что пришла с тем зубом до того, как я лечить научился.

Раздался женский смех, и поднялась полная дама в темно-бордовом платье.

– Я Агата. Я была белошвейкой, штопала белье и подбивала подолы платьев. Я видела дам с такой стороны, с которой их даже мужья не видят. Тем и кормилась, работы всегда было достаточно, но разве ж много за нее заплатят? А у меня четверо детей, и все есть просят. Шила ночами, а днем едва соображала. И вот в таком состоянии прихожу я к месье Прежану в лавку, чтобы купить мясных обрезков, а он меня возьми и спроси: «Что это ты, Агата, так вырядилась?» Я говорю: «Вовсе нет, месье Прежан, с чего вы взяли?» Он мне: «Да ты краше всех в этом городе, даже моя жена ревнует!» И смотрит так хитро, и топориком своим бряк-бряк, ровнехонько кусочки кромсает. «Уж какая есть», – взвилась я, не по себе мне стало, что он такие намеки делает.

А он знай себе обрезки рубит и хитро опять меня спрашивает: «Уж не платье ли тебя украшает? Ни на ком так не сидит, как на тебе, дорогая Агата». Ну, думаю, точно чего-то он от меня хочет, сейчас скажу как отрежу: «А все это потому, месье Прежан, что я сама свои платья шью, точно по фигуре, а остальные дамы – покупают готовые. Так своей жене и передайте!»

А Гаспар мне знаете что? «Так а что ж ты не шьешь и для них тоже?» А я: «Да разве ж я могу сама придумывать фасоны? Меня вся деревня на смех поднимет». А домой пришла и вспомнила, в каком платье иные к обедне ходят и на праздники. Где кружева в четыре ряда, что грудь меньше делают, а где корсет не по размеру. И все больше становилось мне тошно от ровных наволочек и простыней без рисунка, да так, что открыла я свое ателье и теперь шью платья на заказ. Помогают мне четыре молоденьких швейки. Все благодаря месье Прежану, упокой Господь его душу.

Один за другим вставали друзья усопшего и говорили от сердца – как одним словом, а то и взглядом менял Гаспар Прежан их жизнь к лучшему. И в ответ на их слова кюре молчал, вспоминая, как в детстве дядя вырезал для него из деревянного бруска чудесную галеру. Как мальчишкой воображал он себя великим мореплавателем, чьи ноздри щекочет океанская соль, а руки сжимают подзорную трубу. Как глядел он в нее и видел города, подернутые дымкой, населенные неведомыми жителями.

И тогда кюре медленно подошел к гробу и внимательно посмотрел на мясника. На прикрытые усталые глаза и грубые пальцы, сомкнутые в крепкий замок. На черные пуговицы, застегнутые на широкой груди, седые волосы и ровно подстриженные усы. Едва владея собой, он что-то прошептал, и вдова покойного поспешила подойти ближе.

– Что вы сказали? – положила она мягкую руку на плечо кюре.

– Мне так жаль! – воскликнул он, и его громкий голос заставил всех присутствующих обернуться. С удивлением и грустной улыбкой прихожане наблюдали, как у гроба, склонившись под грузом нестерпимого горя, сотрясается в рыданиях молодой кюре. Новый человек в их деревне, чьего имени они даже еще не знали.

В оформлении обложки

использована фотография

cottonbro с pexels.com.