Самоцветы для Парижа

Алексей Чечулин

Самоцветы для Парижа

Повесть

К ВОСТОКУ ОТ УРАЛЬСКОГО ХРЕБТА

Вместо пролога

От студеного Карского моря до ковыльной Магнитной горы, от диких башкирских урочищ до белокаменных стен Тобольского кремля распростерлась тягучая тишина, изредка нарушаемая тревожными паровозными гудками.

Глухая, темная ночь обложила со всех сторон древний Уральский хребет.

К востоку от горной цепи между невеликими реками Большой Створ и Малый Створ, бегущими в Сибирскую равнину, ночь сковала усталостью колонию Всемирной изумрудной компании, чья метрополия находится далеко отсюда, в Западной Европе.

Красноболотский, Троицкий, Зарефтинский, Мариинский, Сретенский, Любинский, Токовой, Воскресенский...

Рассыпаны по таежным урманам прииски.

Раз в месяц под усиленной охраной отправляется с приисков в Екатеринбург эстафета с ценным грузом — запаянными жестяными банками, доверху набитыми зеленым камнем.

Из Екатеринбурга неотшлифованные смарагды, зачастую с прилипшей к ним уральской землей, по железной дороге следуют во Францию. Поступая в мастерские искусных столичных ювелиров, они приобретают тот волшебный блеск, что так высоко ценится на международном рынке.

Так было еще недавно. Но первая мировая война нарушила хорошо отлаженную систему, и поставки изумрудного сырья в Париж стали нерегулярными. Кружной путь по морям контролировался агрессивным германским флотом, и компания, не получая самоцветы в достаточном количестве, поубавила аппетит.

А потом... Потом в России произошла революция. Уральские недра оказались напрочь отрезанными от хозяев.

САКВОЯЖ РОТМИСТРА ВОЛОГЖАНИНА

(1) Воскресенский прииск. Май 1918 года

Слабый огонек светился в окне барского дома, который отведен управляющему Воскресенскими изумрудными копями.

Зябко Вологжанину, кутается он в шубу с бобровым воротником. Не в поздней весне дело, не сырая погода тому причиной.

Не одному Владиславу Антоновичу холодно стало.

Времена пришли такие.

Случилось страшное и непонятное. В одночасье рухнула трехсотлетняя монархия, и Россия с ее дедовской стариной, вековечными устоями корчится в гигантском мятеже, то вздымаясь на дыбы, то утопая в море крови. Мечутся по ней, замученной и страдающей, огненные всполохи и свинцовые водовороты, порождая трепетные надежды. Вот уже поднял в поход на большевиков казачье войско атаман Дутов, вот уже спешат к Ростову немцы...

Владислав Антонович поправил фитиль керосиновой лампы.

Не спалось.

Третьи сутки поджидал управляющий гонца от Розерта, начальника охраны прииска.

Впрочем, уже бывшего начальника охраны. Да и сам Вологжанин только называется управляющим, Советы держат его потому, что пока не нашлось подходящей замены.

Розерт тайком отбыл в Екатеринбург. Там, в центре необъятного горнопромышленного края, он должен связаться с надежными людьми, знающими, как безопасно переправить драгоценные камни за границу. Не важно куда, но за границу. А вместе с камнями и его, Вологжанина.

Розерт уехал как нельзя своевременно, задержись на полдня — доставил бы огромную радость новым властям.

До сих пор не может прийти в себя Вологжанин после унизительной процедуры обыска и долгого утомительного допроса, который устроили ему ревкомовцы.

Они подозревают исчезнувшего Розерта не только в заговорщической деятельности, но и в крупном хищении изумрудов.

Первый пункт подозрения, если рассуждать здраво, в какой-то степени, наверное, был объективен.

Эрик Розерт часто ездил в Екатеринбург, возвращался возбужденным и с жаром доказывал Вологжанину необходимость немедленных действий против большевиков. Порой к нему приходили чужие, он запирался с ними в его, Вологжанина, кабинете, и тогда до слуха долетали обрывки разговора: оружие, явки, пароли...

Владислав Антонович упорно сторонился активной борьбы с красными, оправдываясь ранением и чудовищной усталостью, но это не мешало ему, оставаясь наедине, проклинать узурпаторов и желать многая лета арестованному царскому семейству.

Что же касается изумрудов, то, простите...

Да, самоцветы есть, но они, божиим промыслом уцелевшие после многочисленных обысков и реквизиций, не принадлежат ни компании, ни этим самозваным властям — Советам.

Волею самой судьбы Вологжанин и Розерт стали обладателями сокровищ, огромных и вполне реальных. Точную сумму на глазок трудно установить, фантазии хватало на миллион — лишь бы в американских долларах — самой устойчивой на сегодня валюте.

Но и опасность потерять этот миллион была тоже огромной и реальной. Сколько раз в кошмарных снах виделась Владиславу Антоновичу одна и та же сцена — чекисты находят его сокровища и, злорадно усмехаясь, заставляют его же, Вологжанина, вносить в опись каждый камень. В таких случаях просыпался Вологжанин разбитым, весь день чувствовал себя больным и не успокаивался до тех пор, пока не извлекал из укрытия заветный саквояж, чтобы убедиться: изумруды ждут своего часа.

Скромные служащие компании, внезапно превратившись в набобов, тонули в море радужных планов. Вариации были различными, для их воплощения требовалось одно — благополучно покинуть чуждые пределы Красной республики.

О, что тогда будет!

Вот и сейчас Владислав Антонович мечтательно улыбается. Его хмурое, постоянно озабоченное лицо преобразилось.

Совершив благородный раздел богатства, они пополнят ряды состоятельных граждан цивилизованных стран. Розерт, естественно, переберется в фатерланд — у него дня не проходит без воспоминаний о милой родине. А он, Вологжанин, вчерашний гвардейский ротмистр, выбрал просвещенную Францию.

Лелея в сердце прежние, еще довоенные поездки в Париж, Вологжанин чувствовал себя молодым и потому упивался грезами.

Ему мерещились ставшие дорогими навеки Елисейские поля, Опера, Монмартрский холм, увенчанный базиликой Сакре-Кёр. Ее купола отчетливо виделись в этой медвежьей глухомани.

Париж!

Только здесь, в нарядном, веселом, артистичном городе, он был когда-то по-настоящему счастлив и влюблен.

На углу бульвара Капуцинов и площади Опера летучий запах духов, бензина и жареных каштанов. Уличные музыканты играют прямо на каменной мостовой. Корзины цветов и лукавые взгляды парижанок...

А над всей этой красотой необузданные и величественные химеры Нотр-Дам, причудливые стальные узоры башни Эйфеля.

Скоро, совсем скоро лучший город мира откроет ему свои объятия!

Теперь все зависит от Розерта, от его энергии, ловкости.

В этом белобрысом немчике Вологжанин уверен, как в самом себе. Именно он, Владислав Антонович, вызволил юного кайзеровского лейтенанта из плена. Эрик Розерт вместе с соотечественниками гнул спину на рудниках Камнегорска, а Вологжанину требовался человек, знающий военное дело и уважающий дисциплину.

Розерт не бог весть каких кровей, сын лавочника, но в таежной глубинке не до дворянских гербов, свидетельствующих о древности и доблестях рода. Достаточно того, что Эрик представляет культурную европейскую нацию, относительно начитан и виртуозно играет в карты. Последнее обстоятельство Владислав Антонович не считает особым достоинством, но оно позволяет коротать время в ожидании перемен.

И еще: Розерт не утруждал себя пустыми размышлениями о добре и зле, а исповедовал беспрекословное повиновение приказу независимо от его сути, лишь бы он исходил от непосредственного начальника.

Эрику Розерту доверили целый взвод исполнительных и молчаливых наемников, которым ничего не стоило пустить в ход карабин против любого смертного, покусившегося на самоцветы компании. А покусившимся был каждый, кто без разрешения приближался к колючей проволоке, окружавшей прииск.

...В стекло отрывисто постучали, и бывший ротмистр испуганно вздрогнул.

(2) Воскресенский прииск. Май 1918 года

Пригасив керосинку, Вологжанин шагнул к окну, вгляделся: темный силуэт неизвестного почти сливался с непроглядной ночью.

Гонец Розерта?

Звонко екнуло сердце, и Вологжанин, опрокинув стул, бросился к двери, нащупывая засов.

Человек был одет в брезентовый дождевик и смазные сапоги. Высокий, под стать Вологжанину, неулыбчивый, он выглядел сейчас лет на тридцать, но был наверняка моложе. Чувствовалась усталость путника, преодолевшего добрую сотню верст.

Кинув к порогу меченный сыростью плащ, он остался в черном суконном пиджаке, под которым виднелась косоворотка. Но этот наряд мастерового не обманул Вологжанина, он наметанным глазом определил в госте человека военного.

Курьер из Екатеринбурга присел на стул, заботливо подставленный управляющим, и перевел дух.

Первым делом он попросил чего-нибудь съестного, и Владислав Антонович торопливо накрыл на стол, собрав все предусмотрительно оставленное с вечера.

Насытившись, ночной гость позволил себе улыбнуться уголками губ:

— Простите, ротмистр, не представился. Поручик Голубев. К вашим услугам.

Как в былые времена, поручик слегка поклонился и одновременно прищелкнул каблуками. Привычный ритуал растрогал Вологжанина до глубины души.

Но поручик оставался таким же холодным. Черными зрачками буравя хозяина роскошного кабинета, давал понять, что он расслабляться не намерен.

Ротмистр понял это и от лирических излияний воздержался.

— Я к вам мимоходом, — коротко рубил фразы курьер. — У меня еще дела в Камнегорске. Эрик Иоганнович просил передать, что через два дня он ждет вас в гостинице «Пале-Рояль».

Голубев оглядел убранство кабинета, задержал взор на медвежьей шкуре, покрывающей половицы. Размеренно и мелодично отбили полночь старинные часы.

— Сожалею, ротмистр, но задерживаться не могу — служба, — поручик опять скривил уголки губ. — Да и вам пора выбираться из этого благословенного уголка, где только гурий не хватает. Нас, офицеров, ждут великие дела. Про выступление чехов слышали? Хотя откуда же? У вас телеграфа нет... — И, накидывая дождевик, поделился превосходной новостью: — Отлично подготовленный мятеж! Около пятидесяти тысяч легионеров... Мощная сила! От Пензы до Тихого океана...

— С богом, поручик! — Вологжанин горячо пожал узкую ладонь ночного гостя, и тот, как угорь, выскользнул за дверь, сразу же растворясь во мгле.

Тщательно закрывшись на все засовы, Владислав Антонович в приподнятом настроении откинулся в кресле. Его уже не знобило. Визит поручика вдохнул в него уверенность.

«Итак, что мы имеем?» — Владислав Антонович задумался.

Он подготовил два надежных тайника, где можно было без боязни спрятать драгоценности. Надо полагать, на краткое время, рассказанное поручиком обнадеживало: большевики будут сметены.

Да, скоро в театре смена декораций...

Важно продержаться до прихода братьев-славян.

Сам он затеряется в Екатеринбурге, где его ждет Розерт. Правда, встречаться с ним опасно, Розерта, понятно, ищут и там, но на этот случай есть один человечек, чистый пролетарий, которого трудно заподозрить в нелюбви к Советской власти. С Розертом все обговорено заранее, этого человека, а не его, Вологжанина, будет ждать Розерт в «Пале-Рояле».

Владислав Антонович запоздало вспомнил, что не поблагодарил Голубева, сделавшего ради него такой нелегкий крюк. Его не интересовало, что влекло поручика в Камнегорск, но он пожелал ему успехов.

Только далеко за полночь, не мучаясь больше ожиданием и сомнением, управляющий Воскресенским прииском потушил лампу.

(3) Бассейн Большого Створа. Май 1918 года

Воскресенский, некогда процветающий прииск, в последнее время переживал упадок. Не чувствуя крепкой хозяйской руки, он приходил в запустенье.

Отчаянно плодилось воровство, как ни пресекал ревком проснувшуюся в людях алчность. Рабочие разбегались по тайге, подгоняемые верой в свой фарт. Все реже и в меньшем количестве поступал из шахт изумрудный сланец.

Вологжанин взирал на беспорядки сквозь пальцы.

И в этот день он больше по привычке, чем по необходимости, обошел участки. О том, что простаивали лебедки, десятники докладывали ему не впервые, но слушал он их плохо и не торопился принимать меры. А после обеда даже завалился на диван, надеясь возместить ночное бдение. Однако нервное перенапряжение дало о себе знать, и он долго ворочался с бока на бок, пока не решил наведаться в Нечаевский лог.

Облюбованное ранее место для тайника он нашел бы с закрытыми глазами. Тайга здесь сгущалась, вздымаемая скальными выходами, изобиловала старыми и свежими шурфами, сырыми пещерами.

Но каково было его разочарование, когда среди бурелома приметил собранный из жердей, крытый берестой балаган. Поодаль в начатых шурфах возились незнакомые мужики.

Старателям не везло, и на чем свет стоит проклинали они заблудившееся счастье.

Разочарование Владислава Антоновича переросло в радость. Как хорошо, что не поленился заглянуть сюда сегодня! В этих мужиках он увидел перст судьбы, указавшей ему свыше на опасность.

Торжествующий Вологжанин не отказал себе в удовольствии побеседовать с мужиками. Он даже угостил их дорогими папиросами и рассказал им историю открытия знаменитых изумрудных копей в Южной Америке.

Бородатые старатели ахали, откровенно завидовали смекалке неведомого им испанского кабальеро Хуана де Пенагоса, обнаружившего мелкие зеленые камешки в курином зобу.

«Ну как есть дети», — думал Вологжанин, наблюдая за своими простодушными согражданами. Нечто вроде жалости шевельнулось в нем, но он тут же задушил это первобытное чувство.

Нашли кому завидовать! Кости этого конкистадора истлели за четыре столетия. Вологжанин внутренне усмехнулся: а вот он жив, и зеленого камня у него побольше, чем у победителя индейского племени мюзо, хотя он в жизни ни одной курицы не потрошил.

Бодрым вернулся к исходу дня Владислав Антонович на Воскресенский прииск.

Без помощи кучера запряг он в таратайку казенного жеребца, похлопал его по сильному крупу и направился в дом.

Там заперся на засов и спустился в погреб.

Не скоро появился Вологжанин на крыльце, зато в руках держал перемазанный глиной, видавший виды кожаный саквояж. Он небрежно бросил саквояж в таратайку, швырнул следом лопату. Вел себя несуетно, как обычно, когда ездил на соседние прииски или в Камнегорск за свежей корреспонденцией.

Ничто не вызывало тревогу. Бараки рабочих пустовали, конторских служащих словно корова языком слизнула.

Отряхнув руки от приставшей глины, Вологжанин взялся за вожжи. Слетело уже с языка ямщицкое: «Пошел!» — и вдруг спиной учуял чей-то взгляд. Но оборачиваться не стал.

Массивные бревенчатые ворота никто не охранял. Лишь ряды колючей проволоки напоминали о былых, им же введенных порядках «Анонимной компании».

Владислав Антонович остановил подводу, достал из брезентового плаща портсигар. Не спеша, постучал мундштуком папиросы о серебряную крышку, прикурил, закрывая огонек обеими ладонями от ветерка, и только тогда огляделся.

Никого.

Показалось, что ли?

Но страх, который он испытал, уже не проходил. Наоборот — нарастал снежным комом, как ни храбрился Вологжанин, сжимая в кармане запотевшей ладонью рубчатую рукоятку нагана. Оружие он привез с германского фронта, держал его в укромном местечке и только сегодня прихватил с собой — рискованный предстоял маршрут.