Психика и жизнь. Внушение

Наибольшей приспособленностью к окружающим условиям обладают, как известно, растения и простейшие организмы, особенно последние, свободно размножающиеся при самых различных температурных условиях, при которых жизнь для высших организмов является абсолютно невозможной. С другой стороны, нетрудно убедиться, что если среда и оказывает известное влияние на организмы, то во всяком случае созидательная их деятельность, свойственная всякому вообще организму, обусловливается ничуть не окружающей средой, а внутренними силами организма, лежащими в основе роста и размножения. Если растение тянется к свету, если его листва обращается к солнечной стороне, если его корни направляются в лучшие почвенные условия, то всякий, разумеется, согласится с тем, что здесь дело идет не о пассивном подчинении растения окружающим условиям, а о скрытой энергии растения, обусловливающей достижение лучших условий существования.

В мире животных мы также видим везде и всюду активное отношение к окружающему в целях достижения наилучших условий существования. Сообразуясь с потребностями своего организма, животное то греется на солнце, то прячется в норы, то погружается в воду.

Наряду с этим идет внутренняя созидающая работа организма, выражающаяся обменом веществ, которая, приводя к росту и размножению, в конце концов сводится к приспособлению окружающего к потребностям организации и к преобразованию окружающего материала в сложные соединения организма. Наконец, достигаются и другим способом приспособления окружающих условий для целей своего существования, как, например, защита почвы от высыхания при посредстве густой и обильной листвы, устройство животными нор, постройка гнезд или жилищ и т. п.

Таким образом, наряду с приспособляемостью организмов, вытекающей непосредственно из их организации, везде и всюду мы встречаем и активную приспособляемость организмов к окружающим условиям, высшим развитием которой является преобразование окружающих условий соответственно своим личным потребностям.

Допустим, что мы имеем тот или другой животный тип, который волей судьбы переселился из южных стран в более северные. Приспособление организма к новым условиям среды или его акклиматизация начинается с того, что при условиях более низкой окружающей температуры благодаря большему сокращению кожных сосудов происходит относительное уменьшение в отдаче тепла с поверхности тела и увеличение теплообразования в организме. Но независимо от этого животное сознательным путем стремится к защите себя от неблагоприятных для него климатических условий, ища спасения от непогоды в защитных местах. В первом случае речь идет об органической приспособляемости, во втором случае – о сознательной, или волевой.

Далее животное может развить свою приспособительную деятельность для устройства себе нор и жилищ, спасающих его от непогоды и пр. Здесь мы имеем уже сознательное преобразование для своих целей окружающей среды.

В низших организмах дело идет преимущественно об органической приспособляемости, которая здесь, благодаря меньшей специализации организма, получает особенно широкий простор; тогда как в более высших и, следовательно, более специализированных организмах наряду с органической приспособляемостью, обладающей здесь уже более тесными пределами, всегда играет более или менее значительную роль и приспособляемость сознательная, или волевая. На дальнейшей же ступени развития организмов речь идет уже не только об органической и сознательной приспособляемости организмов, но и о сознательном преобразовании окружающих условий соответственно потребностям организма.

Что касается органической приспособляемости, то, осуществляясь путем движений, направленных в целях, полезных данной организации, она обусловливается как внешними влияниями, так и скрытой энергией организмов. Сюда, между прочим, относятся все крайне целесообразные и удивительные в своем роде движения, обнаруживаемые растениями и их отдельными органами для достижения оплодотворения, отыскивание мочками корней более подходящей почвы и, наконец, целый ряд рефлекторных движений в так называемой растительной сфере животных организмов, отличающихся также большей целесообразностью.

При сознательной приспособляемости организмов мы встречаемся с двоякого рода случаями: 1) с более или менее непосредственным или непроизвольным влиянием психических импульсов на организацию; 2) с влиянием волевых усилий на организацию путем долговременного упражнения органов в одном определенном направлении.

К первому порядку явлений относится влияние психики на сосудодвигательные и растительные процессы нашего тела, происходящие непроизвольным путем, которые, однако, могут играть в высшей степени важную роль в эволюции организмов, – тем более что они могут оказаться крайне полезными для данного организма. У человека сюда относится целый ряд психорефлексов, идеомоторных явлений и аффективных движений, а равно и те изменения в органических отправлениях, которые обнаруживаются при соответствующих психических воздействиях, а также при внушениях и самовнушениях. Для иллюстрации последнего рода влияний особенно интересны стигматы в виде кровотечений, появляющиеся у истеричных на тех местах кожной поверхности, из которых текла кровь у распятого Христа (известный пример Луизы Лато).

Надо, однако, думать, что у низших животных этот вид непосредственного влияния психической сферы на органы тела представляется много более значительным и много более разнообразным по сравнению с тем, что мы наблюдаем у высших животных. Сюда относятся, вероятно, известные в мире низших животных явления охранительной окраски покровов тела соответственно окружающим условиям, столь распространенные среди многих животных явления оцепенения, имитирующего смерть животного (так называемая притворная смерть жуков и других животных) и т. п.

Так как сфера непосредственного воздействия психики на органы тела представляется, вообще говоря, крайне обширной, то, без сомнения, никак нельзя исключить влияние психики из эволюции организмов, особенно если мы не будем представлять его себе в тех именно формах, которые мы имеем у человека, обладающего высокоразвитым мыслительным органом. В таком случае, вероятно, окажется, что непосредственное влияние психики в той или другой мере возможно на самых различных ступенях органической жизни.

Очевидно, к такому порядку явлений должны быть отнесены не только такие факты, как оцепенение птичек при виде гремучей змеи, но и временное оцепенение жуков, имитирующее смерть животного. По крайней мере, без непосредственного влияния психики в момент сознаваемой животным опасности невозможно объяснение этих своеобразных явлений[46].

В других случаях речь идет о сознательных усилиях, направляемых к известной цели. Этим путем, например, достигается усиленное развитие органов при помощи упражнения, производимого с определенной целью; тогда как бездеятельное состояние того или другого органа, обусловливаемое отсутствием психических мотивов к деятельности, приводит к ослаблению и медленной атрофии органов. Факты эти, значение которых в эволюции организмов было отмечено еще Ламарком, слишком общеизвестны, чтобы о них распространяться подробнее.

Но еще более важным деятелем в эволюции организмов должно признать сознательное преобразование в личных интересах окружающих условий, основанное на активном отношении живых существ в окружающей среде. Этот способ влияния на окружающую природу в целях приспособления ее к своему организму и, таким образом, облегчения себе жизненных условий, благодаря чему освобождаются средства и силы для других целей, проявляется уже в растительном царстве, а равно и у низших животных, приготовляющих себе то или другое убежище от неблагоприятных воздействий окружающих условий. С развитием психической деятельности в восходящем ряду животных этот способ воздействия на окружающую среду становится постепенно все более и более господствующим, достигая своего исполинского развития у человека.

До каких размеров может достигнуть этот процесс преобразования окружающей среды, основанный на активном воздействии организма по отношению к окружающим условиям, доказывает вся современная цивилизация образованного человечества с его грандиозными постройками, с искусственной защитой его тела от действия холода, с искусственным согреванием его жилищ, с разными способами освещения, с искусственной обработкой почвы, с культурой домашних животных и растений, с удивительными по быстроте способами передвижения до новейших паровозов, подводных лодок и управляемых воздушных шаров включительно, с еще более удивительными способами сношения людей через громадные пространства с помощью телеграфов, телефонов и пр., и пр.

Импульсом к этому грандиозному по своим результатам преобразованию окружающих условий, бесспорно, является та скрытая энергия, которая обнаруживается в виде психической деятельности, как детальный фактор в эволюцию организмов, постепенно совершенствующейся и потому чреватой в будущем еще более значительными результатами порабощения уму человека окружающей его природы.

Во всех вышеприведенных случаях дело идет, таким образом, об активном участии организмов в их приспособительной деятельности, в основе которого лежит их скрытая энергия.

Таким образом, активной величиной, действующей в процессе приспособления организмов к окружающим условиям и в процессе преобразования последних на пользу организмов, является их скрытая энергия, лежащая в основе психизма. Эта энергия организмов представляет собой именно ту активную силу, которая производит при соответствующих условиях те или другие видоизменения и превращения в организации живых тел и окружающей природы подобно тому, как и другие энергии производят известные превращения в телах безжизненной природы.

Очевидно, что чем большим запасом скрытой энергии обладают организмы, тем более в них поддерживается активное отношение к окружающей природе, тем в большей мере они проявляют способность к приспособительной работе в целях самой жизни. В этом отношении, как уже выше упоминалось, молодые особи имеют существенное преимущество перед более старыми, что хорошо известно вообще всем хозяевам и садоводам.

Вопрос о передаче в потомство приобретенных признаков

Теория эволюции в том случае, как она выше изложена, без сомнения, требует, чтобы особенности организма, приобретаемые в течение жизни как приспособления к окружающим условиям, закреплялись в потомстве; иначе всякое приспособление, достигнутое в одном поколении, уничтожалось бы в другом и, таким образом, весь процесс приспособления имел бы только личный или индивидуальный характер; для целого же вида он напоминал бы собой сизифову работу, оказывался бы вообще мало или даже вовсе не продуктивным и во всяком случае не мог бы привести к эволюции организмов в целом ряде поколений и к происхождению новых видов. Таким образом, в интересующем нас предмете имеет существенное значение вопрос: передаются ли в потомство особенности организма, приобретаемые им в течение жизни, как результат индивидуального приспособления, и, с другой стороны – закрепляются ли в потомстве приобретения, делаемые индивидом в отношении сознательного преобразования в личных интересах окружающей природы?

По отношению к первому вопросу, к сожалению, мнения ученых еще сильно расходятся. Хотя сам Дарвин и допускал возможность передачи в потомство приобретенных признаков, но дарвинизм в его позднейших представителях, как известно, ограничивался лишь признанием, что признаки, случайно возникшие у тех или других особей при рождении, могут закрепиться в потомстве путем унаследования, если они оказываются для данного вида полезными. Словом, на почве дарвинизма возникло учение, которое установляет как правило, что в потомство передаются лишь те признаки, которые получились от рождения, все же остальные признаки, приобретаемые в течение жизни, не передаются по наследству и потому утрачиваются для потомства. В этом отношении особенно выдвинулось учение Вейсмана, одного из видных представителей неодарвинизма. По Вейсману, так как размножение происходит путем слияния половых клеток мужского и женского организма, то будто бы только те особенности организма, которые присущи этим клеткам, могут унаследоваться потомством; все же приобретенные в течение жизни признаки и особенности оказываются для потомства бесплодными. Этот последний вывод, предполагающий без достаточных оснований обособленное положение в организме половых клеток, основывается на критическом разборе имеющихся указаний относительно передачи ближайшему потомству тех или иных искусственных повреждений, как, например, шрамов, отрубленных хвостов и т. п.

Необходимо иметь в виду, что теория Вейсмана, если бы даже она оказалась совершенно точной и безупречной, имеет значение лишь по отношению к половому размножению высших животных. При размножении же путем деления и почкования вряд ли может быть какое-либо различие в передаче потомству особенностей, приобретенных организмом в течение жизни, и особенностей, приобретаемых от предков организма. Но и по отношению к половому размножению высших животных дело еще далеко не стоит так прочно, как принимает Вейсман. Несмотря на массу труда, положенного Вейсманом на развитие и доказательство своей гипотезы, несмотря на целый ряд статей, написанных автором по этому предмету, до сих пор не существует в этом вопросе полного согласия между авторами, причем имеются как стойкие защитники этого взгляда, так и не менее стойкие его противники. Насколько этот вопрос в биологии остается невыясненным, доказывают, между прочим, заключительные положения Делажа, собравшего огромный фактический материал по интересующему нас вопросу: «Экспериментальным путем не доказано, чтобы признаки, приобретенные упражнением или отсутствием его, унаследовались потомством; но не доказано также и то, чтобы они никогда не передавались». С этим положением нельзя не согласиться, так как оно служит простым выражением фактического положения вещей в занимающем нас вопросе.

Но отдельные факты в жизни растений и животных говорят, безусловно, в пользу наследственной передачи приобретенных изменений организации, так как иначе некоторые особенности этой организации представлялись бы необъяснимыми. Мы не будем, однако, входить здесь в какие-либо подробности по занимающему нас вопросу. Заметим лишь, что как ни остроумна сама по себе гипотеза наследственности, созданная Вейсманом с его вечно юной половой материей, несомненно, что в решении этого вопроса особое значение должен приобрести опыт, и притом опыт, поставленный на весьма широких началах. При этом необходимо иметь в виду, что далеко не без значения в отношении унаследования должно быть то, в какой период развития того или другого организма приобретается известная особенность. Мне, например, известен факт, что сука, у которой имелся с раннего возраста неправильно сросшийся перелом одной из передних ног, принесла несколько поколений щенков, среди которых было много экземпляров с уродливо искривленной передней конечностью[47].

С другой стороны, на мой взгляд, далеко недостаточно в решении вопроса об унаследовании приобретенных признаков иметь в виду лишь полученные в течение жизни шрамы или отрубленные у собак и кошек хвосты. Всякому понятно, что шрамы и отрубленные хвосты суть вполне случайные приобретения, не имеющие ничего общего с существом самой организации. Совсем другое дело особенности организма, вытекающие из наиболее существенных его потребностей, приобретаемых путем непосредственного влияния психики на организацию или же путем долгого упражнения, в котором активную роль должна принимать скрытая энергия организмов. Эти особенности не должны быть столь нестойкими и мимолетными для вида, как шрамы или отрубленные хвосты. Признавать иначе значило бы, что все самоусовершенствование, достигаемое организмами в течение их жизни, остается совершенно бесплодным для потомства и что на половую материю нервная система, играющая наиболее важную роль в этом самоусовершенствовании организации, не оказывает никакого влияния; а между тем имеются факты, которые этому решительно противоречат.

В этом отношении особенно поучительными являются опыты Броун-Секара над морскими свинками, у которых он вызывал припадки падучей с помощью перерезок n. ischiadici (седалищного нерва) или части спинного мозга. Падучные приступы у них вызывались или самостоятельно, или с помощью раздражения особого чувствительного падучеродного (эпилептогенного) пояса в области тройничного нерва. При этом оказалось, что эпилепсия, вызванная в данном случае экспериментальным путем, передавалась по наследству, обнаруживаясь теми же проявлениями. Точно так же по наследству передавался будто бы и птоз глаза (опущение его верхнего века), вызванный перерезкой шейного симпатического нерва.

В позднейшее время исследования Броун-Секара над падучей получили подтверждение при экспериментальных работах Оберштейнера и Гутникова. Правда, эти исследования не остались без возражений, особенно со стороны Соммера, но все же не могут быть признаны достаточно убедительными доводы противников унаследования приобретенных признаков болезненного характера. Ведь факты такого же рода из патологии человека у каждого невропатолога и психиатра под рукой. Достаточно просмотреть генеалогические таблицы эпилептиков, чтобы убедиться, что эпилепсия, будучи приобретена родителями в течение своей жизни под влиянием тех или других условий, легко передается в потомство. То же мы имеем и относительно многих душевных и нервных болезней.

Можно было бы привести целый ряд фактов из области нервной и душевной патологии, которые не оставляют сомнения в том, что нервно-психические болезненные расстройства, приобретенные в течение жизни субъекта, могут передаваться потомству, и притом, как показывают наблюдения, они появляются нередко в течение многих последующих поколений[48].

Но если болезненные расстройства организма, приобретенные в течение жизни того или другого организма, могут передаваться по наследству, то спрашивается, почему должны составлять в этом отношении исключение другие особенности, приобретаемые организмом в течение жизни, как, например, гипертрофия или атрофия органов, обусловленные упражнением или недеятельностью?

Очевидно, что для отрицания этого нет никаких достаточных оснований, и потому, руководясь вышеизложенными данными, мы полагаем, что положение, будто бы особенности, приобретаемые организмом в течение жизни, и особенно с раннего его возраста, не могут ни при каких условиях передаваться потомству, как полагают неодарвинисты с Вейсманом во главе, вопреки идеям самого Дарвина, не имеет в пользу себя, по крайней мере, достаточных фактических данных.

Во всяком случае есть много оснований полагать, что влияние нервной системы, и в частности психической сферы, на организацию вообще и, между прочим, упражнение, лежащее в основе приспособительной работы индивидуальной организации, не может быть вполне исключаемо от деятельных факторов эволюции организмов.

При постоянном повторении одного и того же приспособительного акта приобретаются в этом отношении своего рода привычные движения, обусловленные выработкой путем долгого упражнения совершенно специальных механизмов в нервной системе в форме проторенных путей специального рода. Вследствие этого передача и закрепление таких актов в потомстве может происходить благодаря наследственной передаче готовых нервных механизмов, которые облегчают существенным образом выработку и приобретение подобных же актов в ряде последующих поколений. Таким образом могут, например, получить объяснение передаваемые из поколения в поколение инстинктивные проявления, играющие, без сомнения, немаловажную роль в развитии организмов.

Что касается того процесса, который состоит в преобразовании в личных интересах окружающей природы и который играет хотя и косвенную, но также немаловажную роль в развитии организмов, то и здесь, очевидно, мы имеем дело с закреплением в потомстве достигаемых результатов прежде всего путем непосредственного подражания и прямого воспитания, что может быть доказано целым рядом фактов и наблюдений из мира животных, снабженных нервной системой[49].

В заключение заметим, что в вопросе о передаче по наследству нужно иметь в виду одно важное обстоятельство: клинические наблюдения учат, что патологическая наследственность caeteris paribus[50] обнаруживается в гораздо более тяжелой степени в том случае, если оба родителя обнаруживают сходственные болезненные процессы, нежели в том случае, когда один из родителей обнаруживает болезненное состояние, тогда как другой представляется здоровым. Так наследственность представляется наиболее неблагоприятной для потомства в том случае, если оба родителя представляют те или другие уклонения от норм в отношении психической сферы или нервной деятельности. В этом случае в потомстве, по крайней мере у отдельных членов семьи, болезненные особенности родителей обнаруживаются в усиленной степени, вследствие чего такую форму наследственности, по нашему мнению, правильнее всего следовало бы называть усиливающею наследственностью.

Имея в виду соответствующие примеры, есть полное основание признать, что одинаковые отношения существуют и в биологии, иначе говоря, если у обоих родителей обнаруживаются сходственные особенности, то в потомстве, по крайней мере, у отдельных особей, они могут проявиться в усиленной степени. Обстоятельство это получает особое значение ввиду того, что наследственность, таким образом, перестает быть исключительно консервативной силой, как принималось до сих пор, но что при известных условиях она может оказываться и деятельным элементом в процессе эволюции организмов. Это получает еще большее значение при половом размножении путем моногамии, где взаимное влияние обоих родителей друг на друга в течение долговременной совместной жизни сказывается в особенно сильной степени.

Психика и жизнь как выражение запасной энергии

Энергия, скопляющаяся в центрах, выражается электрохимическими и другими реакциями в нервной системе. Вместе с тем мы знаем, что наряду с материальными процессами, происходящими в нервной системе, представляющей у животных главный аппарат отношения к окружающей среде, эта энергия приводит к развитию субъективных состояний, столь характерных для тех явлений, которые известны под названием психических. Отсюда очевидно, что психические явления служат выражением запасной энергии центров.

Существенной особенностью психики, как известно, является активность, существенной особенностью мертвой материи, напротив того – ее пассивность или косность. Реально мы не можем представлять в первичном виде ни психическое, ни материальное без этих основных свойств, которые одни истинны. Действительно, все другие признаваемые за материей качества, например ее атомность и разделение на частицы, суть гипотезы, не отвечающие конечному результату нашего мышления, и атомы, как бы они малы ни были, мы можем и должны представлять себе бесконечно делимыми, а в бесконечном делении вещества не остается никаких материальных частиц, кроме косности или пассивности, которая из понятия о материальном не может быть устранена и потому остается единственным основным реальным и доступным нашему пониманию качеством материи и даже существом ее.

С другой стороны, психическое, как и жизнь, мы не мыслим без активности. Активность является характерной особенностью психики как внутри нас, при субъективном анализе, так и вне нас, при объективном исследовании всех вообще живых существ, одаренных психикой. В окружающем нас мире мы вообще не находим активного, кроме психики и жизни.

Только психика и жизнь вносят в мир активное начало, которого мертвая материя лишена по своей природе. Но это активное начало является не чем иным, как результатом скопления энергии в организмах.

Энергии окружающей природы, действуя на определенную физическую организацию, замкнутую в самой себе, дают начало в организмах, с одной стороны, физическим превращениям, связанным с обменом тканей, с другой стороны, действуя на нервную систему и скопляясь в ней, лежат в основе не только происходящих в ней материальных процессов, но и внутренних, следовательно, субъективных явлений, обусловливая этим самым активное отношение организмов к окружающей мертвой природе.

Отсюда и возникает параллелизм между внутренними и материальными процессами, происходящими в мозгу, – параллелизм, который исключает пря мой переход механической или химической энергии в психическую, как это признает, например, Рише[51] и некоторые другие. В этом отношении прав М. Готье[52], рассматривая различные психические процессы – ощущения, восприятия, образы, концепты и пр. как чистые формы, возникающие в самих органах, служащих для них местонахождением, и допуская, что психические явления не имеют механического, термического и химического эквивалента.

Хотя из опытов Шиффа и других авторов следует, что мозг согревается во время притока возбуждения извне, но по М. Готье мозг должен был бы охлаждаться, если признавать, что восприятие есть не что иное, как продукт механической или химической энергии. Таким образом, ощущение и умственный труд, по Готье, не имеют механического эквивалента и не являются продуктом механической или химической энергии. Еще менее они являются силой, так как, не сопровождаясь тратой энергии при своем появлении, они в то же время и не приводят к ее появлению.

Герцен полагает, что Готье будто бы смешал восприятия и мысль, т. е. интеллектуальный труд, с состоянием существенно различным и временным, т. е. с сознанием; но это указание Герцена не может быть признано существенным, так как процессы сознания охватывают собой как восприятие, так и мысль.

Так называемые субъективные состояния, воспринимаемые непосредственно в виде ряда внутренних явлений, различаемых между собой не только по интенсивности, но и по качеству, и дают возможность познания, внешнего мира, так как объективно происходящим разнообразным количественным переменам, во внешнем мире соответствуют всегда определенные молекулярные реакции в нервной ткани и сопутствующие им определенные же, но в различных случаях качественно неодинаковые, внутренние явления.

Таким образом, качественное различие внутренних явлений первично обусловливается характером отношения внешнего воздействия к природе самого организма; например воздействиям, разрушающим организм и потому вредным для него, соответствуют неприятные ощущения и представления и неприятные же общие чувствования, а воздействиям более нежным, поддерживающим его благосостояние или полезным, соответствуют приятные ощущения и представления и такие же общие чувствования.

Так как внутренние или субъективные состояния стоят в определенном и всегда постоянном соотношении с внешними влияниями, причем влияния более или менее нежные, сопровождаясь определенными изменениями центров в смысле улучшения обмена нервных клеток, дают в результате приятные ощущения и чувствования и соответствующие им представления, тогда как влияния разрушающие, а потому и вредные для организма, сопровождаясь иными изменениями центров, приводят к неприятным ощущениям и чувствованиям и соответствующим им представлениям, то и разряды запасов энергии нервных центров, выражающиеся в движениях и действиях и стоящие также в определенном соотношении с внешними влияниями, будут в различных случаях неодинаковыми.

В первом случае они будут выражаться разрядом энергии в форме движений или действий, клонящихся к продлению, упрочению и более частому повторению тех самых влияний, которые возбуждают приятные ощущения, чувствования и представления, тогда как во втором случае разряды энергии будут приводить к движениям и действиям, устраняющим вредные влияния, уменьшающим их силу воздействия на организм и, наконец, к возможному ограничению их повторения в будущем.

На этих соотношениях между внешними воздействиями окружающей среды и внутренней реакцией организмов и устанавливается целесообразное отношение последних к окружающей среде, обусловливающее возможное благосостояние организма при данных условиях.

Так как питание и размножение – эти основные процессы жизни везде и всюду в нормальных организмах являются актами, связанными с приятными ощущениями и приятными же общими чувствованиями, то отсюда очевидно, как тесно связаны между собой жизнь и психика. Трудно даже представить себе, возможна ли была бы животная жизнь на земле, если бы природа не связала питание и размножение организмов с приятными субъективными состояниями. Мы можем вообще сказать, что всякое живое существо, снискивающее себе тем или другим способом пропитание, обязательно обладает в известной мере психикой, которая и руководит им в выполнении основных задач организма.

Мы приходим, таким образом, снова к заключению о самом тесном соотношении психики и жизни, какое вообще только можно себе представить. Мы полагаем, что жизнь и психика везде и всюду представляют собой одно неотрывное целое, являющееся продуктом огромного запаса энергии, скопляемого в организмах, особенно в его нервных элементах.

Поэтому хотя жизненные проявления в организме и нельзя вполне отождествлять с психическими, но самостоятельная жизнь в целом, как она проявляется в организованных существах, начиная от самого низшего из них до наиболее высшего, без психики вообще невозможна и немыслима.

Если жизнь содержится в скрытом состоянии или проявляет себя минимальными признаками, например при понижении жизнедеятельности от замораживания или при летаргии, то психика остается также временно в скрытом состоянии; но вместе с более явным проявлением жизни в организмах психика, всегда выдвигается как, руководящий фактор, лишение которого приводит организм неизбежно к гибели.

В мире животных вместе с развитием жизненных процессов мы с постоянством встречаемся и с субъективными состояниями сознания, которые служат в известной мере внутренними определителями внешних соотношений организма и окружающей природы, благодаря чему для организма является возможным пользоваться запасом присущей ему энергии для наиболее целесообразных реакций по отношению к тем или другим влияниям, действующим на организм извне.

Так как далее материал для развития субъективных явлений наряду с развитием молекулярных реакций имеется не только в нервной ткани высших организмов, но и в протоплазме низших животных, лишенных нервной системы, то естественно, что вышеупомянутое отношение организмов к окружающей среде устанавливается уже на первоначальной ступени органического мира.

Таким образом, очевидно, что дело нисколько не изменяется по существу, если мы будем иметь в виду не одни лишь высшие организмы с их более или менее сложными нервными аппаратами, но и простейшие организмы, совершенно лишенные нервной системы, а равно и с растениями. Несомненно, что и здесь в основе активного отношения организма к окружающей его среде лежат те же запасы энергии, которые, правда, не имеют у низших организмов и растений особого концентрирующего аппарата в виде нервной системы, но зато все части такого рода организмов являются местом развития этой энергии, выражающейся с внешней стороны опять-таки соответствующими объективными изменениями, с внутренней же стороны – характеристическими для всякого живого существа явлениями внутреннего возбуждения и раздражительности, уподобляющимися по своей основной природе процессам психического возбуждения и рефлекторным отправлениям более высших животных организмов.

Биомолекула как основа живого вещества

Выше мы говорили, что жизнь и психика характеризуются, внешним образом активностью, являющейся результатом скопления запасной энергии. Нам предстоит теперь ближе разобраться в вопросе о том, чем вообще по существу отличается живое вещество от мертвой материи. В этом отношении необходимо иметь в виду, что в основе всех вообще жизненных процессов лежит обмен веществ или то внутреннее взаимоотношение частиц живого вещества, выражаясь словами атомистической теории, которое уже в своих химических процессах делает даже наипростейший организм самодеятельным, т. е. поддерживающим при благоприятных внешних условиях внутреннее молекулярное равновесие в таком виде, что является возможным постоянное разложение и восстановление вещества, иначе говоря, своеобразное подвижное сцепление его частиц, не только отличное от обыкновенного молекулярного и атомного, но еще и обусловливающее при известных отношениях объема к поверхности, соприкасающейся с питательной средой, избыточное количество восстановительных процессов и приводящее этим путем к росту живого организма, его размножению и развитию отдельных органов.

Новейшая химия, как известно, не открывает даже химической разницы между белком живой протоплазмы и инертным, или мертвым белком, так как предположения некоторых авторов о присутствии в живом белке группы цианистых соединений (Пфлюгер) и других, что живой белок представляет род альдегида, есть чистые, ни на чем фактическом не основанные предположения.

Очевидно, что все дело здесь заключается не в химической природе самого вещества, а в особой форме крайне подвижного неустойчивого равновесия сложных материальных частиц в виде биомолекул, лежащего везде и всюду в основе жизни и обусловленного энергией.

Это подвижное сцепление и лежит в основе обмена веществ и при определенных отношениях объема к поверхности способно постоянно накоплять в себе энергию путем непрерывных физико-химических превращений. Новый приток энергии идет, с одной стороны, на постоянное обновление ингредиентов, входящих в это сцепление, на увеличение объема всей системы и на массовое и молекулярное движение системы. Последнее, в свою очередь, лежит в основе раздражительности живого вещества, т. е. способности его к своеобразной двигательной реакции, приводящей к сокращению и сопутствуемой определенным субъективным состоянием.

Из предыдущего ясно, что между живым и мертвым не может быть с внешней стороны такой строгой грани, как может показаться с самого начала, особенно если мы отрешимся от мысли признавать клетку за первичную форму живой особи. В действительности мы имеем все основания полагать, что клетка представляет собой довольно сложный организм и что первичная жизнь должна быть представлена не клеткой, а простым, едва заметным под микроскопом зернышком, или биомолекулой, от которой до клетки современная биология открывает целую восходящую цепь простейших организмов. Тем не менее вместе с возникновением упомянутой сложной подвижной системы сцепления частиц вещества последнее приобретает такие особенности в своих отношениях к окружающей природе, которые обособляют его, как живое неделимое от всего мертвого, безжизненного и инертного.

Эта замкнутая сложная подвижная система сцепления частиц вещества, представляющая по Чермаку вихревое движение и получившая возможность не только при разложении воссоздать самое себя на счет окружающего мертвого материала, но еще расти и размножаться, и представляет собой живое белковое вещество, являющееся в наипростейшем виде в форме первичного зернышка.

Само собой разумеется, что энергия, лежащая в основе упомянутого подвижного сцепления, будучи одним видом общей мировой энергии, подчиняется закону постоянства и вечности энергии и тем самым не выводит живое вещество из подчинения общим законам природы, но расширит наши взгляды на природу мира вообще и в частности на природу живущих в нем организмов.

Живое вещество во всяком случае не есть только химическое соединение, в котором мы находим простые молекулярные сцепления. Здесь дело идет уже о своеобразном сцеплении сложных молекул в форме биомолекул – сцеплении крайне неустойчивом и подвижном, связывающем огромные количества энергии. Если мы примем во внимание, что атомы простых тел по воззрениям многих из современных физиков (В. Томсон, Секки, Крукс и многие другие) не есть неделимые частицы вещества, а представляют собой не что иное, как агрегаты еще более мелких частиц, именуемых электронами, освобождаемыми, например, радиоактивными телами, – агрегаты, связывающие огромные количества энергии, то мы должны прийти к выводу, что вещество в доступном нам мире состоит в постепенной градации усложнения своих основных частиц – в виде электронов, как наиболее простых известных нам элементов, в виде атомов, как элементов простых физических тел, в виде молекул разной сложности и состава, как элементов сложных химических соединений и, наконец, в виде биомолекул, как наиболее простых элементов живого вещества.

В настоящее время, по крайней мере, не может быть сомнения в том, что и простые тела в конце концов представляются сложными.

Напротив того, данные спектроскопии и механики газов говорят решительно в пользу этого взгляда. Очевидно, что сами атомы простых тел суть производные более простой материи, являясь, вероятнее всего, результатом группировки и сочетания частиц того простейшего распространенного везде и всюду вещества, которое известно под названием эфира. Во всяком случае атомы, являясь агрегатами более простых элементов или электронов, представляют собой своего рода меры энергии, находящейся в связанном состоянии.

Составляют ли электроны первоматерию или здесь дело идет также о больших или малых сложных агрегатах? – вопрос, конечно, небезынтересный, но трудный для разрешения. Во всяком случае если мы допустим еще дальнейшее разложение вещества, то оно может быть представляемо, по-видимому, лишь в форме энергии, так как от материи не остается уже никаких принадлежащих ей свойств. Если мы, например, так называемую «эманацию» радиоактивных тел признаем за отделение материальных, быстро движущихся частиц в форме электронов от разлагающихся атомов и уподобим эту эманацию катодным лучам в смысле отклонения и тех и других магнитом, то те же катодные лучи, пропущенные через стекло круксовой трубки, дают, как известно, рентгеновские лучи, уже лишенные этих свойств отклонения магнитов и проникающие через плотные среды.

В последнем случае мы имеем, очевидно, уже одну энергию. Таким образом, в катодных лучах и в явлениях радиоактивности мы находимся на предельной границе вещества в обычном значении этого слова, за которой мы встречаем уже чистую энергию. Здесь мельчайшие частицы вещества в форме электронов несутся в пространство как бы подхваченные энергией. Когда первые будут задержаны в круксовой трубке, тогда остается лучистая энергия рентгеновских лучей, и, вероятно, эта же энергия остается и за отклонением электронов с помощью магнита в радиоактивных лучах.

Мы вообще можем сказать, что материя, лишенная своих основных свойств весомости и притяжения, следовательно, отталкивания, стоит уже на границе того предела, за которым все воображаемое перестает быть материей и представляет собой уже чистую энергию. И действительно, многие авторы конечный анализ материи сводят к энергии. Известно, что Лейбниц, Баскович, Тиндаль, Джоуль, Клозиус и другие в своем анализе представляют материю как собрание бесконечно малых центров действия энергии[53].

Что касается наших воззрений на этот предмет, то мы уже высказывались ранее в пользу того, что вещество и энергия лишь условно обособляются нами друг от друга. В предельных величинах делимости вещества, доступных нашему наблюдению, например в тех электронах, на которые современные нам химия и физика расчленяют атомы тел, мы имеем вещество как бы лишенным не которых из своих обычных свойств, например весомости. Поэтому энергия является как бы синонимом запредельного расщепления вещества, т. е. уничтожения его основных свойств и той формы, которые и характеризуют вещество как нечто, связавшее в себе то или другое количество энергии. Таким образом, основным явлением в природе нужно признать энергию, связанное же состояние энергии и есть не что иное, как вещество.

Не подлежит сомнению, что каждое усложнение основных частиц вещества, начиная от электрона до биомолекулы живого вещества, сопровождается связыванием огромного количества энергии. Уже в атомах простых тел связано необычайно большое количество энергии, притом различное в различных элементах (в тяжеловесных металлах, например, больше, чем в других), как то показывают нам явления радиоактивности в радии и других радиоактивных телах (уране, тории), атомы которых, постоянно разлагаясь на электроны, освобождают колоссальное количество энергии.

Молекулы химических соединений связывают еще больше энергии, так как уже при разложении на простые тела они освобождают большие, хотя и, в зависимости от сложности соединения, неодинаковые количества энергии, которые должны быть присоединены к тому количеству энергии, которое связано в атомах простых тел, входящих в состав сложных химических соединений. Наконец, биомолекулы, образующие живое вещество, благодаря особой сложности своего состава должны связывать еще большие количества энергии по сравнению с обыкновенными молекулами сложных химических соединений. Равным образом и биомолекулы в зависимости от своей сложности должны представлять собой запасы неодинакового количества энергии. В этом отношении биомолекулы мозгового вещества, как состоящие из наиболее сложных белковых соединений, должны связывать непостижимо колоссальные, для нашего ума даже и трудно представляемые, запасы энергии[54].

Есть основание полагать, что когда внутреннее скопление энергии достигает наивысшей степени, то сцепление частиц может быть лишь подвижным, так как сама энергия не может уже с постоянством удерживаться в замкнутой системе и известная доля частиц вещества будет постоянно разлагаться на более простые составные частицы. Освобождающаяся при этом энергия, однако, не выходит из системы, а при существовании подходящего материала вновь строит распадающиеся частицы за счет этого материала, т. е. восстановляет распавшееся вещество, обусловливая таким образом всем известный обмен веществ живой ткани. Таким образом, обмен веществ – это основа всякого живого организма – коренится прежде всего в колоссальных запасах энергии, присущих всякому живому существу.

Человеческая личность

Бессмертие человеческой личности как научная проблема[55]

В те моменты истории, как переживаемое нами время, когда почти каждый день приносит известие о гибели многих сотен и тысяч людей на полях сражений, особенно настойчиво выступают вопросы о «вечной» жизни и о бессмертии человеческой личности. Да и в обыденной жизни мы сталкиваемся на каждом шагу с потерей близких нам лиц – родных, друзей, знакомых – от естественной или от насильственной смерти.

«Произошел выстрел, и человека не стало». «Болезнь отняла от нас друга, который отошел в другой мир». Так говорят обыкновенно над свежей могилой. Но так ли это на самом деле? Ведь если бы наша умственная или духовная жизнь кончалась вместе с тем, как велением рока обрывается биение сердца, если бы мы превращались вместе со смертью в ничто, в безжизненную материю, подлежащую разложению и дальнейшим превращениям, то, спрашивается, чего стоила бы сама жизнь? Ибо, если жизнь кончается ничем в смысле духовном, кто может ценить эту жизнь со всеми ее волнениями и тревогами? Пусть даже жизнь скрашивается стремлениями в лице лучших умов к вечным идеалам истины, добра и красоты, но для самого человека, живущего и действующего, чем можно было бы оправдать преимущества этих идеалов по сравнению с теми или иными своекорыстными стремлениями? Ведь если нет бессмертия, то в жизни нет и морали, и тогда выступает роковое: «все дозволено!»

В самом деле, к чему мне заботиться о других, когда все – и я, и они перейдут в «ничто» и когда вместе с этим «ничто» устраняется вполне естественно и всякая моральная ответственность. Смерть человека без вечного духа, которую признают все религии и в которую веруют все народы, разве не устраняет почву из-под всякой вообще этики и даже из-под всех стремлений к лучшему будущему?

Если вместе со смертью навсегда прекращается существование человека, то спрашивается, к чему наши заботы о будущем? К чему, наконец, понятие долга, если существование человеческой личности прекращается вместе с последним предсмертным вздохом?

Не правильнее ли тогда ничего не искать от жизни и только наслаждаться теми утехами, которые она дает, ибо с прекращением жизни все равно ничего не останется. Между тем иначе сама жизнь, как дар природы, протечет без тех земных удовольствий и наслаждений, которые она способна дать человеку, скрашивая его временное существование.

Что же касается заботы относительно других, то стоит ли вообще об этом думать, когда все – и «я», и «другие» завтра, послезавтра или когда-нибудь превратятся в «ничто». Но ведь это уже прямое отрицание человеческих обязанностей, долга и вместе с тем отрицание всякой общественности, неизбежно связанной с известными обязанностями.

Вот почему человеческий ум не мирится с мыслью о полной смерти человека за пределами его земной жизни, и религиозные верования всех стран создают образы бесплотной души, существующей за гробом человека в форме живого бестелесного существа, а мировоззрение Востока создало идею о переселении душ из одного существа в другие.

Таким образом, народный эпос и религиозное умозрение как бы предуказывают то, что должно быть предметом внимания науки и что до позднейшего времени оставалось вне ее поля зрения. Правда, философии не чужда идея бессмертия, ибо она уже давно ставила проблему бессмертия человеческой души как таковую, которая требует своего разрешения, и, как известно, еще Спиноза, а затем и Кант, не говоря о некоторых других философах, признавали бессмертие духа.

Наш великий моралист Л. Толстой высказывается по этому поводу следующим образом: «Если признают жизнь не в теле, а в духе, то нет смерти, есть только освобождение от тела. Мы признаем в душе нечто такое, что не подлежит смерти. Объяви только в своей мысли то, что нетелесно, и ты поймешь то, что в ней не умирает».

Из новейших авторов, как известно, американский философ Джемс, недавно скончавшийся, «был столь убежден в существовании загробного мира, что обещал после своей смерти найти способ духовного общения со своими друзьями». На это наш ученый Мечников не без иронии заметил, что он «до сих пор не выполнил своего обещания».

Некоторые из философских умов в этом вопросе даже примыкали к доктринам христианства. Как известно, христианское учение говорит о всеобщем воскресении мертвых, и наш известный философ Соловьев[56] опирается именно на эту сторону христианского учения в своих диалектических возражениях по адресу морального аморфизма.

«Отрицая различные учреждения, моральный аморфизм, – говорит, – он забывает об одном довольно важном учреждении – о смерти, и только это забвение дает доктрине возможность существования».

«Ясно, что это учение, умалчивая о смерти, носит ее в себе самом. Оно выдает себя за восстановление подлинного христианства, но слишком очевидно и психологически, и исторически, что проповедь Евангелия не забывала о смерти; прежде всего эта проповедь, опиралась на воскресение Одного, как на совершившееся событие, и на будущее воскресение всех, как на обеспеченное обещание. Общее воскресение есть создание совершенной формы для всего существующего, крайнее выражение и осуществление благого смысла вселенной и потому конец и цель истории».

Таким образом, наш маститый философ принимал христианскую доктрину так, как она передается нам в священной книге, в прямом смысле слова, и рассматривал перспективу общего воскресения как обеспеченное обещание, как непреложный факт будущего, забывая при этом, что в известных случаях слова вообще должны быть понимаемы не по внешней их форме, а по их сокровенному смыслу.

Не будем умалять значения христианского учения для цивилизованного мира. Возвышение «духа» над телом, любовь к ближнему, непротивление злу насилием и самопожертвование ради торжества истины и ради общего блага – вот те нравственные принципы, которые выдвинуло христианство.

Эти принципы, опрокинувшие некогда древний языческий мир, поборовшие его великим страданием самого Учителя и последующими страданиями его учеников, привели к обновлению мира, создав новую эру для современного человечества. Но даже приняв во внимание заявление В. Соловьева относительно обеспеченного обещания в христианском учении, следовательно, факта в будущем, люди науки скажут: в общее воскресение надо верить, ибо общее воскресение есть высшее чудо, научная же мысль давно отрешилась от всего чудесного и не может опираться на веру.

Вот почему даже столь сильные умы, как наш Мечников, стоят на точке зрения полного отрицания загробной жизни.

Но прежде чем разрешать этот вопрос, мы сойдем с плоскости религии и примыкающей к ней в этом вопросе философии и обратимся к научному анализу вопроса о бессмертии человеческой личности, т. е. к тому знанию, которое признается точным, и посмотрим, как будет решаться вопрос о бессмертии человеческой личности с научной точки зрения.

Не очень давно научное воззрение держалось на трех китах – на признании физической энергии, материи и духа, несводимых будто бы путем научного анализа к более общим формам мировых явлений и в то же время не имеющих между собой ничего общего. Еще покойный Менделеев не считал возможным отрешиться от этих, так недавно считавшихся общепризнанными, взглядов.

Но за истекшее столетие в лице Майера и Гельмгольца наука обогатилась одним незыблемым законом – законом постоянства энергии. Этот закон гласит, что энергия может подвергаться превращению из одного ряда в другой, но она не тратится и не убывает.

Ранее того был установлен, как известно, принцип постоянства материи. Предполагалось, что материя при всех возможных превращениях остается в смысле своего веса одной и той же, иначе говоря, количество материи, несмотря на всевозможные превращения, остается постоянным.

Однако позднейшие научные открытия, особенно же открытие радиоактивных веществ, а также открытие рентгеновских лучей и другие приобретения науки пошатнули это положение, ибо стал очевидным переход, хотя и медленный, и постепенный, материи в энергию. С другой стороны, наукой установлено, что и материальные атомы, разлагающиеся на электроны, представляют собой не что иное, как центры энергии, а следовательно, в физическом мире мы можем говорить лишь об энергии как сущности, которая вмещает в своем понятии и физическую энергию, и видимую, и осязаемую нами материю.

Иначе говоря, можно признать, что энергия при известных условиях скрытого потенциального состояния дает начало веществу – материи или массе, последняя же в конце концов при тех или других условиях может быть разложена на ряд физических энергий. В этом отношении еще Декарт подходил к решению задачи, говоря, что материя есть «движение» или «сила».