Восхождение Хоноса

В страданье и пучине слез…»

– Вот это поэзия, я понимаю!.. Не то, что по радио поют, – он кивнул на свою молчащую радиомагнитолу. – Иногда, знаете, включу, оно играет, а я даже слушать уже не могу, но все равно слушаю, потому что привык, и все тут.

– Так не слушайте, – Леся удивленно пожала плечами. – Вас же не заставляет никто.

– Привычка, мать его, – мужчина почесал за ухом. – Надо бы перестать, надо. А вот сяду за руль, так уже тишина и давит на уши. Включишь, и вроде как не один едешь, да и новости узнаешь первым.

– А зачем знать их, эти новости?

Леся с облегчением вздохнула, увидев три ряда заезда в Пулково. Все-таки компания мужчины не стала ей приятнее за последние пять минут.

– Странные вы вопросы задаете, – усмехнулся таксист. – Например, вот авария вчерашняя, слыхали?

– А как же, – Леся поджала губы.

– Вот затем и знать, чтобы если что, того, ноги сделать побыстрее, – он протянулся за карточкой на въезд возле шлагбаума. – Ну, приятно было с вами поболтать, хорошей дороги. Вы куда летите-то, кстати?

– В Ленинск.

– Так там же… – от удивления у него глаза на лоб полезли. – Это же там же!..

Леся, позабавившись, лишь улыбнулась в ответ и протянула ему купюру:

– Сдачу оставьте себе. До свидания.

S

Если бы ад на земле существовал, то вход в него, несомненно, находился бы в городе Ленинск. Во всяком случае, так показалось Лесе, когда она вышла из самолета и вместе с остальными пассажирами направилась к выходу в город. Автобус за ними не приехал, да и не было в таковом необходимости: аэродром был очень маленький. Здание его, которому, по виду, уже исполнилось добрые полвека, заливали лучи полуденного солнца. От него и ото всего места веяло какой-то тоской, старостью, безнадегой. Леся пыталась вспомнить, было ли у нее такое же ощущение во время предыдущих поездок к отцу, но не смогла. Все внимание прежде было захвачено совсем другим – Отцом, Олей, их рассказами и обсуждением планов на Лесины каникулы.

Помимо нее, в город прилетело еще двадцать человек. Она шла позади них, наблюдая за парочкой подростков, что не выпускали руки друг друга весь полет.

– До сих пор не берут трубки, – чуть ли не со слезами на глазах бормотала незнакомка, когда они зашли в комнату для получения багажа. – А что, если не успели?..

– Не могли не успеть, дурында, всех же эвакуируют, – отвечал ей парень. Говорил он с ней на удивление мягким голосом, хотя и сам тоже был взвинчен.

– Вдруг они уже в больнице какой-нибудь, а я… – девчонка всхлипнула. – А мы по морям разъезжаем…

Она прижалась к нему всем телом и зарыдала. Лесе перестало быть интересно наблюдать за ними, и она начала высматривать своего встречающего возле выхода из здания. Амикус был на положенном ему месте: прямо у фонтанчика. Бесстрастно, почти так же, как сама Леся, он рассматривал кишащий обеспокоенными гражданами-встречающими холл аэропорта.

Девушка узнала Амикуса, потому как однажды Отец представил его еще в Петербурге, лет пять тому назад, на своем дне рождения. Шестнадцатилетней Лесе он показался привлекательным, будучи в ее глазах он был совсем взрослым мужчиной, хотя тогда ему было всего двадцать пять. Высокий, худой альбинос, он был одет в темно-бордовую водолазку при первой их встрече; в ней же, кажется, и приехал встречать ее теперь. За прошедшие пять лет Амикус будто совсем не изменился.

Сделав пару глубоких вдохов-выдохов, Леся направилась к нему. Чувство было такое, будто она шла на экзамен к неприятному преподавателю. Лесе даже показалось, что взгляд его был полон того же предрассудка, которым грешили ее былые учителя.

– Добрый день, – стараясь сделать голос как можно любезнее, поприветствовала она мужчину.

– Интересное у тебя понятие «доброго», – съязвил Амикус, даже не поприветствовав ее в ответ. – Мир на грани ядерной катастрофы, а мы тут все такие хорошие, дней замечательных друг другу желаем.

– Даже если это последний мой день на земле, – ощетинилась Леся в ответ. – Он не станет лучше от того, что я превращусь в быдло.

Амикус пропустил мимо ушей замечание:

– У меня скоро перерыв закончится. Я довезу тебя до студии, а там свяжешься с Олей или Отцом уже.

– Вы с ним не созванивались?

– Нет, – бросил Амикус, указав на входные двери с помутневшими стеклами. – Он сейчас отсыпается, пока получил лишь пару сообщений. Затем снова на службу, а Оля в госпиталь.

– Понятно.

Молча Леся и Амикус шли к его El Camino4, искрившейся на солнце бирюзой, и за эти минуты напряжение между ними достигло такого предела, что, казалось, машина должна была самозавестись, едва они в нее сели.

– Долго ехать? – спросила она, не скрывая раздражения в голосе.

– Двадцать минут. Здесь все близко, привыкнешь. Хотя твоя студия на окраине, до центра пешком ходу.

– А с чего вы… – Лесю насторожило это «привыкнешь». – Ты взял, что я здесь надолго?

Едва заметная перемена во взгляде Амикуса была достаточно красноречива, чтобы задеть ее. В глазах, которые, как впервые Леся заметила, были светло-фиолетовыми, почти прозрачными, читалось и недоумение, и пренебрежение.

– Неужели ты думала, что въезд-выезд останется открытым через несколько дней?

– Я ничего не думала, – пожала плечами Леся, понимая, как глупо звучит ее ответ. – А уже известно, из-за чего случился взрыв?

Амикус тяжело вздохнул.

– Не отвечай, не надо, – неожиданно для себя произнесла Леся тоном, способным, пожалуй, заморозить воду в реке, над которой они проезжали.

– Я…

– Пожалуйста, прошу. Давай молча доедем.

В Лесе включился невидимый барьер, как бы отталкивающий все ядовитые излучения спутника. Она чувствовала, что сил противостоять им открыто у нее не было, а остатки своей жизненной энергии хотелось сберечь на потом. Да и тревога за Отца, которая вновь проснулась в ней, мешала обрести какую-то стройность мышления.

Перед ней пестрили улицы, усеянные хрущевками и торговыми домами с яркими безвкусными вывесками. Странно ей было видеть такое посреди живописных лесов, полей и рек. То, что сотворил человек, конечно, априори уступает мастеру-природе, но здесь рука его прошлась столь небрежно, грубо и резко, что даже смотреть на это было невыносимо долгое время.

– Притворись, что нет этой пыли, грязи, треснувшего асфальта и питейных заведений на каждом углу, куда еще с обеда люди тянутся, словно за хлебом, – прочитал ее мысли мужчина. – Сейчас у тебя появятся другие заботы. А они продолжат жить так, пока не припрет.

– Не припрет?

– Приехали, – Амикус указал на один из вереницы симпатичных таун-хаусов справа от дороги. Затем он повернулся к Лесе и скороговоркой выпалил: – Отец просил передать, что купил тебе студию и картину в надежде, что теперь у тебя и правда появится повод почаще приезжать к нему и работать. Хотя бы раз в год, и ему уже будет за счастье. А пока, говорит, оставайся, сколько хочешь, пока не надумаешь, что делать дальше.

– Он знает?..

– Конечно, – ответил Амикус равнодушно, остановив машину у обочины и протянув ей брелок с ключами. – В общем, дом 22, вторая квартира в твоем распоряжении. Студию ремонтировала Ольга. Если понадоблюсь, дай знать.

«Само дружелюбие, что это с ним стало?» – удивилась про себя Леся столь быстрой перемене в поведении Амикуса, а затем забрала связку серебристых ключей из его руки. На секунду их пальцы соприкоснулись, и ей стало неловко.

– Конечно, спасибо, что довез, – пробормотала Леся, в мыслях добавляя, что этот человек будет последним, кто ей «понадобится».

Что же стало с людьми? Я, признаться, совсем не помню таких сложных и странных мыслей, когда жил среди римлян. Какие запутанности! Я уже второй день наблюдал за жизнью этой недурной собой, неглупой девчонки, сочинительницы других миров в своих рассказах, и диву давался, как же много она упускает. Разбирает по частицам себя, потоки мыслей, желания. И знакомый ее новый, кажется, точно такой же, если не хуже… Какие-то недосказанности, двусмысленности. Пустая трата энергии. Два идиота…

«Открывать» подарок Отца девушке было и жутко, и волнительно. Она внутренне чувствовала, что это уже все слишком. Будучи единственной дочерью своих родителей, Леся, конечно, привыкла получать многое, не особенно волнуясь о том, что дает миру взамен, но годам к двадцати понимание своего везения к ней начало приходить.

Несмотря на комфортные условия, что Жози и Отец обеспечили ей в Петербурге, деньги зарабатывала она уже самостоятельно с восемнадцати, издав первую фэнтэзи-сагу для подростков. Простенькое, но неплохо написанное чтиво дало ей хороший доход, потому как, помимо книжек, по нему выпустили еще и игру, и какие-то канцтовары. За рубежом даже издали на двух или трех языках. А Леся получила серию в издательстве, куда могла теперь сплавлять все написанное, чего, в общем-то, было достаточно, потому как писала она прилично в хорошие месяцы. И тем не менее, в мыслях у нее даже не было того, чтобы купить себе в ближайшее время еще одно жилье. А Отец это сделал.

Ее до мурашек пробрало, когда она зашла внутрь. Все в доме словно бы отражало мир Отца и Оли. Приятные желтые цвета всюду, минимализм в интерьере, притом выдержанный тон всего места. Он был как стройная, простая мелодия, которую Лесе хотелось слушать и слушать, не переставая. На первом этаже была лишь кухня и небольшая гостиная с одним диванчиком и кофейным столиком, маленькая библиотека с книгами, что она когда-то сама привозила к Отцу.

Поднимаясь по лестнице, девушка догадалась, что та самая картина наверняка будет на втором этаже. Так и оказалось: в первой же комнате, исполненной светло-сиреневого, висел еще один отцовский подарок, прямо напротив письменного стола.

– Не может быть! – воскликнула, увидев заветное полотно Леся. – Да не может быть!..

Это была та самая картина, что она видела на выставке, будучи шестилетним ребенком. Как только Отцу удалось ее отыскать и выкупить, для девушки стало загадкой. Под рамой висела небольшая табличка, гласившая то же, что и пятнадцать лет тому назад:

Неизвестный Художник

Падение Хоноса и Виртуса

А на письменном столе лежала записка: «Я плохо умею писать поздравительные открытки, но, надеюсь, сюрпризы делать у меня получается. С праздником, Принцесса!». Алеся не смогла сдержать слез, положив записку обратно на зеленоватую столешницу. Вокруг нее творился самый что ни на есть конец света, а Леся стояла в этом роскошном доме и внимала Искусству, даже не понимая, зачем это все, и почему так комично она ощущала себя в те минуты.

«Ты на месте? Позвони, как сможешь» – поступило сообщение от Оли.

Леся, немедля, нажала на кнопку «вызов».

– Алло? Уже добралась, в порядке? Амикус, подлец, только и написал «все ок», – пародировала Оля безэмоциональный тон. – Как ты там?

– Я-то что, – бормотала Леся, все еще туго соображая. – Я в восторге от вашего подарка, честно, даже слов нет… Вы как? До сих пор не верю, что все взаправду творится…

– Мы в порядке. Пока, во всяком случае, – в привычно бодром голосе Оли звучало смятение. – Отец тебе вечером позвонит. Сейчас мы снова поедем на вызов, я тебе даже передать не могу, как все это странно. Казалось, такое только в фильмах бывает, и вот ты это делаешь, собственными руками, а глаза говорят: «проснись, это просто кошмар».

– Да уж, – только и смогла выдавить Леся, которая даже не знала, какой ответ был бы уместным на такие слова.

– Ты мне, главное, обещай вот что: если пойдут слухи о закрытии аэропортов, немедленно уезжай. Поняла?

– Конечно, – слукавила девушка. – Сразу же забронирую обратный билет.

Она понимала, что может сделать глупость, возможно даже, самую большую в своей жизни, оставшись в Ленинске, но остановить ее было некому.

– Тогда на связи. Обнимаю.

– Еще раз спасибо за подарок! – успела выкрикнуть девушка, перед тем, как связь прервалась.

Оставшись наедине с пленившем ее в детстве произведением искусства, Леся опустилась в мягкое кресло-мешок и, внезапно ощутив физическое и моральное бессилие, крепко заснула.

Я же, пока девушка мирно посапывала, растворившись в складках темно-рыжего бархата, принялся рыться в ее воспоминаниях и мечтах. Это всегда было моей любимой частью всякого людского сознания; ведь именно грезы и ностальгия, сопровождая путь человека, делают его ярче или мрачнее время от времени. Ему легче переживать обыденность, когда в ней находится место приятным образам искаженной памяти. Ваша слабость, такая милая и непонятная моей природе.

И, с какой-то стороны, за тысячу с половиной лет мало что изменилось в человеке, именно в течении его жизни. Так же веселы и легки года ребенка, так же запутано и мучительно время от времени отрочество. Во взрослую жизнь моя питомица еще не вступила, поэтому трудно было сказать достоверно, что ее ждало в мире ответственности, однако, судя по Лесиным воспоминаниям, тот мир немногим отличался от римского общества, каким я его запечатлел. Только в XXI веке эти «взрослые» спросили бы меня: «А как ты хранишь длительные воспоминания, если у тебя нет гиппокампа, Хонос?». Они думают, что теперь человеку уже известно собственное тело и то, что им управляет…

«Ни черта не известно вам. Кусочно воспроизвести не значит понять», – ответил бы я с усмешкой, потому что и сам толком едва ли могу описать словами, что из себя представляю. Последний моей надеждой, на удивление, остаетесь вы, род человеческий. Ибо, как зеркало, я вижу в вас себя и в искусстве единственно могу себя познать.

– А ты вообще не затыкаешься, да? – пробормотал вдруг искаженный, неестественно ослабевший голос Леси, которая, как мне казалось, мирно смотрела свои другие сны.

– Ты это мне?! – удивившись, воскликнул я, внезапно обнаружив, что обладаю собственным голосом. Он, кстати, оказался довольно приятным, вкрадчивым таким, бархатистым.

– Конечно тебе, странное нечто! уже часа три как шаришься в моей памяти, как в грязном белье. Ты правда думал, что я не замечу этого?

– Со мной никогда не разговаривал смертный… – оторопев, пробормотал я, и тут же «сейф» с очередным воспоминанием передо мной закрылся. – Я думал, о моем присутствии вы едва ли догадываетесь.

– Так и было. Вернее, так и будет наверняка тоже. Когда я проснусь, не удивлюсь, если забуду этот фрагмент сна, – хмыкнула Леся. – Но не суть. Перестань лезть в мое личное, понял? Не твое дело собачье, с кем я пью и сплю.

– Фу, как грубо!

– Да потому что пошел вон, индюк!..

Хлоп. Я больше не мог видеть ни частички ее прошлого, будто своей невидимой рукой она закрыла мне доступ к нему.

Тут девушка резко открыла глаза и обнаружила себя лежащей во полутьме. Солнце уже зашло, но багровое зарево, пробиваясь через окно мастерской, освещало приятным светом картину и меня на ней.

– Хонос, – пробормотала она. Чувствовала девушка себя паршиво после дневного сна.

Леся, как и предсказывала, не помнила ни секунды нашего разговора. Лишь имя Хоноса пришло ей на уста, что стало моею удачей. Ведь, если она так ловко прогнала меня из своего сна, ничто не мешало ей сделать то же самое в бодрствовании! Признаюсь вам, я не на шутку испугался. Да уж, кто бы мог подумать, что я испугаюсь какой-то низшей сущности, человека?!

– Хонос, – выдохнула Леся снова, поднимаясь с кресла. – И что же ты мне снишься, странный божок…

Божок?! Как ты меня, пигалица, назвала??

Девушка провела рукой по стене, чтобы включить свет, однако рычажок почему-то не сработал. По всей видимости, Отец не успел заплатить за электричество.

«Только этого не хватало, теперь придется выйти из дома!..» – вздохнув, недовольно подумала Леся, однако ничего не попишешь. Вот и началась самая что ни на есть взрослая жизнь.

На телефоне был один пропущенный вызов, от Отца с полчаса тому назад. Вмиг оживившись, Леся набрала ему, и, дождавшись заветного «соединения», воскликнула:

– Папа! Папочка!..

– Да, родная, – голос Отца звучал устало, однако радостно. – Все хорошо, ты уже разместилась?

Лесе даже не верилось, что с ним все было в порядке: